Обманчиво прекрасно

      Единственный, кто был недоволен сложившейся ситуацией — это Винсент Тарлоу. Оно и понятно: некогда имевший славу газетного заголовка, открывателя «золотой лихорадки» и сына деревенского старосты, он по итогу остался ни с чем. В связи с этим в Винни проснулась какая-то болезненная одержимость всем вокруг доказывать свою нужность и значимость. Вот, например, в начале декабря произошла следующая история: мы с Одетт играли в снежки, и, круто разбесившись, она запульнула один в окно дома старика Эшби, как раз тогда, когда старик стоял у подоконника и, дымя сигаретой, ненавистно на нас поглядывал; снежок угодил Эшби прямо в лицо, и он разорался трёхэтажным матом, зарекаясь, что выпорет Одетт своим кожаным ремнём, ну и я, как примерный мужчина, взял всю вину за проступок на себя. Старик Эшби с уважением отнёсся к моему благородству, так что пороть не стал, но договорился с родителями, чтобы я всю неделю после школы помогал ему убираться в мастерской. Как раз в этот момент и Винсент там, обливаясь потом, доказывал свою «нужность». Ох, ну он меня и достал! Мало того, что он постоянно крутился рядом, так ещё и поучал меня самым раздражающим образом.       — Ты неправильно это делаешь, Адриан, — заявлял он, увидев, как я раскладываю молотки.       — Я Дастин.       — Вот так нужно, — не слушая меня, продолжал Винсент и, встав поодаль, принимался делать ровно то же самое, что и я.       Или, например, заметит, как я отдыхаю — я предпочитал называть такое времяпровождение «снятием напряжения», — и обязательно подойдёт, спросит, чего это я не работаю, а после, не дав мне и двух слов связать, потащит в какой-нибудь дальний угол и придумает мне занятие. «Нужность» Винсента, как он сам для себя рассудил, заключалась, очевидно, в том, что человечество просто-напросто вымрет, если он хоть на секунду перестанет за ним следить.       Но, в конце концов, я нашёл и в его дотошности преимущество. Каждый раз, стоило Винсенту выбраться поглазеть на меня, я признавался, что совершенно ничего не умею, не понимаю и, конечно же, не справлюсь без его помощи. Тарлоу сразу преображался: выпячивал вперёд грудь, упирал руки в бока, а по лицу его расползалась самодовольная улыбка: «Эх, гадёныш, хорошо, что у тебя есть я!» Да, мне и правда повезло, потому что по итогу, пока я строил из себя идиота, а Винсент — знатока, он сделал за меня всю взваленную стариком Эшби работу.       Одетт же в знак глубокой признательности наградила меня поцелуем в щёку. Я эту сторону лица полтора дня не мыл, пока Майкл в шутку не лизнул меня в то же самое место. Сказать, что я разозлился — это вообще ничего не сказать! Чёрт знает, когда теперь ещё представится случай проявить себя перед Одетт!       Впрочем, мания Винсента на одной бесполезной помощи не закончилась. Как у всякого душевно больного человека, у него вскоре появился воображаемый враг, которого непременно нужно было одолеть и унизить, причём самым красивым образом, чтобы не подорвать, так сказать, собственный авторитет. Врага Винсента звали «сын Сарджента». Сын Сарджента, несмотря на то, что никто его никогда в глаза не видел, конкретно в глазах Винсента был человеком очень недалёким, смехотворным и грубым — короче говоря, таким, каким мы обычно описывали самого Винсента. Всё это я к чему? Движимый духом соперничества и, конечно же, желанием подтвердить свою «нужность», Винсент решил организовать вечеринку в честь Рождества, позвав на неё фоксвилльских и приезжих ребят, чтобы, как он сам говорил, в святой праздник закрепить перемирие между нами. Естественно, затею поддержали — всем хотелось как следует напиться, — и за несколько дней до вечеринки Старшие откатили Крокодил вглубь леса, чтобы всё творящееся в нём и около него безумство было надёжно спрятано от лишних глаз. Правда, при большом желании копы всё равно могли выйти на нас по шуму, но никто не верил, что у них возникнет это «большое желание».       Мы собирались идти в Крокодил нашей привычной компанией, то есть провести время только парнями, но в самый последний момент к нам присоединилась Мэри. Она как бы между прочим заметила, что пробудет в Крокодиле лишь до полуночи, а я, Олли, Майкл и Монетка как бы между прочим попрощались с Адрианом до этого часа. Что и следовало ожидать, Мэри намертво вцепилась в брата и всю дорогу до поляны шла с ним впереди, пока мы вчетвером упражнялись в остроумии насчёт нашей «сладкой парочки» у них за спиной.       — Ничего, вот у меня девушка появится, я тоже с ней гонять на дискотеки буду, — проворчал Монетка, и Майкл тут же уцепился за возможность сказать:       — На спор: из нас четверых у меня первого девушка появится. У Шпиона — последнего.       — С чего это? — обиженно воскликнул Олли.       — Ты младше всех. Просто-напросто нечестно будет.       — А я тогда ставлю, что Дастин дольше всех один просидит, — сказал Монетка.       — Чего? Почему? — нахмурился я.       — Ну, с учётом твоих специфических вкусов…       — Ой, блин, лучше б не спрашивал, — буркнул я и отвернулся, почувствовав, что начинаю краснеть.       — Эх, а Адриану всё-таки повезло! — сменил тему Майкл. — Мэри — девчонка классная: умная, добрая, красивая, от него без ума. Чего ещё хотеть?       Оставшуюся часть пути друзья предавались сладким мечтам, какой же идеальной будет их девушка, взяв за прототип, конечно же, Мэри. Я отмалчивался, по большей части из-за того, что Мэри не превозносил, да и вообще с недавних пор начал считать, что она Адриану не подходит.       Дело в том, что Мэри Дэнсон оказалась воплощением фразы «потому что это того требует». У неё был выверенный список книг, который «обязан прочесть каждый», а как прочтёт — можно больше и не читать вовсе. Такой же список фильмов. Список блюд, которые она «обязана уметь готовить», иностранных слов — «базу нужно знать обязательно» — и так далее. Любой вопрос не имел у неё подлинного интереса, но имел логический конец. И Адриан, по моему скромному мнению, не был исключением — их совместную жизнь Мэри уже распланировала на года. Когда Адриану исполнится восемнадцать, она выйдет за него замуж; в свои двадцать родит первого ребёнка, в двадцать два — второго, и, возможно, третьего — в двадцать четыре. Счастье Мэри Дэнсон было простым — дети и Адриан, тихая спокойная жизнь в Фоксвилле до старости лет. Мне претила такая жизнь для брата — в девятнадцать стать отцом и привязать себя к деревне, когда он явно создан для большего.       Иногда, признаюсь, меня злила то ли тупость, то ли покорность Адриана. Он — суматошный и полный вызова — встречался со своей полной противоположностью, позволяя этой противоположности сажать себя на поводок. От этого мне делалось тошно. И хуже всего, пожалуй, были те моменты, когда я ясно видел — Адриан всё прекрасно понимает и намеренно оставляет, как есть. Мы не говорили с ним об этом. Мы вообще как будто меньше стали говорить искренно. Я не раз и не два замечал, что брат закрывается от меня, точно окукливается, если тема касалась Мэри. Мне бы хотелось это обсудить, но что-то постоянно останавливало, а Адриан, должно быть, просто видел, как я завидую ему. Он снова меня опередил, а я продолжал числиться в нашем квартете лузеров и искать повода выпендриться перед единственной девчонкой, с которой научился общаться без запинок.       — Главное, чтобы она драчуньей не была, — краем уха услышал я комментарий Монетки, который, несомненно, был камнем в мой огород.       Когда мы пришли, поляна уже была «разогрета», и народу собралось — плюнуть негде. Кто-то приехал на машине, братья Тэкери прикатили старенький форд своего отца и включили на нём музыку, так что большая часть людей танцевала рядом с их тачкой, из колонок которой ревела «Blue Monday» New Order. Кто-то сидел на багажниках, кто-то на капотах, мне удалось разглядеть гуляку Бетелла и Брэндона — они стояли прямо у динамиков и что-то орали друг другу в лица, периодически пожимая руки и сгибаясь пополам от смеха. У самого Крокодила в бочке разожгли костёр — за поддержание его жизнеспособности отвечал никто иной, как Винсент Тарлоу. Каждые пять секунд он поправлял поленья, подбрасывал ещё веток и орал: «Отойдите от огня на безопасное расстояние — пять метров минимум!»       — Да с пяти метров уже ни черта не греет! — возмущённо выкрикнул Леон. Это замечание так позабавило его подружку, что она, хохоча, чуть не свалилась со стула.       Майкл, заметив брата, решительно пожал всем нам руки со словами: «На спор: сегодня с кем-нибудь обязательно поцелуюсь», — и смылся в неизвестном направлении.       Старшие поприветствовали нас громкими пьяными возгласами и отбили привычное рукопожатие. Шон сунул каждому под нос бутылку пива, и только я открыл своё, как через края полилась пена. «Высасывай! Высасывай!» — затрубили всей толпой. Вскоре Монетка и Олли ушли танцевать — вернее, искать девчонок, которые согласятся сыграть с ними в бутылочку, — Майкл, очевидно, занимался чем-то похожим, а Адриана с Мэри я видел изредка и почему-то всякий раз именно тогда, когда они целовались. Короче говоря, идея «повеселиться только парнями» потерпела полный крах и всё — из-за девчонок!       — Не подходить ближе пяти метров! — взревел у меня над ухом Винсент. — Эй, Дастин — ты же Дастин? — слышь, будь тут сын Сарджента, все бы уже давно сгорели к чертям собачьим.       — Ага, куда лучше на личной шкуре узнать, что такое Ледниковый период, — рассеянно отозвался я, провожая глазами парочку — по моим подсчётам двадцать первую за час, — которая недовольно уходила от костра.       — Ничего себе, сечёшь, что такое Ледниковый период? — злобно переспросил Винсент. — А что такое «терморегуляция» знаешь, гадёныш?       — Отвали от меня.       — Терморегуляция это… — и он пустился объяснять, что же это такое, но я, ясное дело, его не слушал.       Слева раздался оглушительный рёв — Шон выпил третью рюмку, стоя на руках. Тут же, будто из воздуха, нарисовался Майкл и заголосил: «Теперь я! Дайте мне!» — но никому уже не было дела до спора: все стали оборачиваться на лес, высматривая кого-то в потёмках. Любопытство подстегнуло и меня присмотреться. Свет от костра бил по глазам, так что я не сразу различил выходящих из-за деревьев людей — их было порядка двадцати, и чем ближе они подходили к поляне, тем ярче ощущалось их присутствие: поднялись гвалт и свист, почти пересилившие своей мощью грохочущую музыку.       Я, быть может, и чуть дольше подумал о том, отчего обычное пополнение вызвало столь странную реакцию, если бы не разглядел среди новоприбывших Эрика и Одетт. Они, как всегда, шли бок о бок, немного отделившись от общей массы людей, и о чём-то увлечённо друг с другом разговаривали. Их появление и обрадовало меня, и вызвало недоумение, потому что в моей голове сложилась чёткая картинка: Крокодил и Мондего — две крайние полярности, находившиеся настолько далеко, что вряд ли вообще догадывались о существовании друг друга. И, тем не менее, они были здесь — в сердцевине фоксвилльской молодёжи. Я так опешил, что запоздало понял ещё один ошеломляющий факт — что была за компания, в которую затесались брат с сестрой.       — Надо же, Дыра пожаловала, — вслух озвучил мою догадку Винсент.       Орава прославленных на весь Фоксвилль пьяниц ворвалась на вечеринку с той естественной лёгкостью, какая присуща хозяину, вернувшемуся домой после долгого рабочего дня. Кучей, они подтянулись к машинам и, громко заорав игравшей песне, постепенно рассосались, заполняя собой всё пространство стоянки. Я почти заворожённо наблюдал за прибытием нежданных гостей и в том же странно-помутнённом состоянии отлип от пригретого места.       — Ты пойдёшь к ним? — уточнил Винсент таким тоном, словно речь шла о головорезах, взявших меня на прицел.       — Поздороваюсь, — кинул я ему через плечо и быстро зашагал к Мондего.       Ещё недавнее раздражение по поводу девчонок как ветром сдуло, и на смену ему пришло неподдельное счастье, что на вечеринке объявилась та самая и что друзья слишком заняты своими делами, чтобы мне мешать. Пока я пробирался сквозь толпу с колотящимся от ликования сердцем, мои мысли уносились всё дальше и дальше от реальности, и вот уже я представлял, как мы с Одетт сидим у костра с глинтвейном и как я невзначай убираю кончиками пальцев снежинки с её длинных ресниц, а она в ответ смущённо улыбается. Поспевая за своими будоражащими фантазиями, я и не заметил, как почти добрался до Мондего. Эрик и Одетт говорили между собой на испанском языке и говорили, к моему удивлению, на повышенных тонах. Одетт выглядела крайне встревоженной, Эрик — не на шутку злым, так что у меня даже проскочила мысль, а не пойти ли в обратную сторону; но если шанс ускользнуть незамеченным и был, то я упустил его — Одетт выцепила меня взглядом из толпы и, приладив к лицу улыбку, поманила к себе рукой. Так легко притворилась, что всё моё счастье сдуло куда-то туда же, куда и раздражение.       — Вы чего тут делаете? — начал я разговор хуже не придумаешь: и Эрик, и Одетт одинаково задето на меня взглянули, словно я, как злая собака, гнал их прочь со своей территории. — В смысле… Я имел в виду, что… что не ожидал вас здесь увидеть.       — Это спонтанное решение, — с деланой небрежностью ответила Одетт. — И мы уже уходим.       Эрик недовольно посмотрел на неё и вновь перешёл на испанский. В Одетт проявились знакомые мне признаки злости — глаза её расширились, скулы напряглись до видимой остроты, и речь зазвучала куда торопливее и напористей. Я думал, Эрик ответит ей тем же, но нет — гневно зыркнув на сестру, он отвернулся и сказал что-то настолько пресным тоном, будто больше всего на свете мечтал никогда не иметь навыка общения с людьми. Когда он смолк, а Одетт не продолжила спор, я напрасно выдохнул с облегчением — тишина оказалась гораздо более неловкой, чем их непонятная ругань. Ко всему прочему, Одетт чуть ли не плакала — уж не знаю, от обиды или от злости. Я заметил на лбу Эрика пластырь и, ухватившись за возможность хоть что-то сказать, спросил:       — Ух ты, это тебя… ударился что ли? — и ткнул пальцем в собственный лоб, подсказывая, что имею в виду.       — Ударили.       — Да ладно! До сих пор со старателями тренируешься? Спячка же!       — А Адриан где? — перебила Одетт. — Вы не вместе — так странно.       — Адриан, он… Он где-то тут с Мэри. Мэри — это его девушка, — объяснил я Эрику, на что он кивнул:       — Да, я в курсе.       И мы снова замолчали. Одетт осмотрелась по сторонам. Чем дольше она бродила взглядом по веселящимся, тем сильнее на её лице проступал ужас, будто она только сейчас начала осознавать, куда пришла — в местный притон без крыши. Я поспешил её разуверить:       — Мы тут Рождество завтрашнее отмечаем: костёр, глинтвейн, имбирные печенья есть, если, конечно, Тэкери их ещё все не разобрали — они прожорливые, как свиньи.       — О, мы в Денвере тоже пили глинтвейн и ели имбирные печенья, — сказала Одетт с искренней гордостью, точно это была исключительно денверская традиция, которую Фоксвилль позаимствовал себе.       Я решил как-нибудь в другой раз открыть ей правду и вместо этого предложил:       — Может, тогда хотите выпить?       — Благодарю, но мне надо идти, — отказался Эрик.       — Куда тебе надо? — Одетт опять побледнела, скосила взгляд на ближайших к нам ребят из Дыры — те чудно посмеивались под нос, раскуривая плотно набитый косяк травки. — Не к Дыре же?       — К кому?       — Ды-ра. Здесь так твоих дружков называют. Скажи, Дастин, — она требовательно посмотрела на меня, как бы призывая тоже ополчиться против Эрика, но я этого не хотел и стеснённо пробормотал:       — Ну, называют и называют — у нас для всего названия есть.       — Но Дыра — это унизительно! — не унималась Одетт. — Эрик, они ведь… — голос её вдруг сорвался, как на грани плача. — Они ведь все законченные алкоголики и… наркоманы! Ты не такой. Ты не можешь таким быть. Тебе же на себя не всё равно… Ты так не…       — Прекрати, — сурово оборвал её Эрик. — Иди домой, раз тебе тяжело здесь находиться. Со своими проблемами я сам разберусь, — и он поспешно ушёл туда, где его незамедлительно проглотил хаос толпы.       Одетт обернулась ко мне с таким растерянным видом, точно я был последней надеждой на их перемирие, но когда я, заикаясь, поинтересовался, что стряслось, она только покачала головой, словно у неё уже не было никаких сил это объяснять.       — Я лучше, правда, домой пойду, — сказала Одетт, и я тут же выпалил:       — Давай провожу! Как ты одна доберёшься? Заблудишься.       — А, да, точно… я об этом как-то не подумала, — она бегло вытерла лицо, смахивая с него все остатки угрюмости, и привычно-уверенным тоном спросила: — А как же вечеринка?       — Да таких вечеринок ещё сколько будет, а ты… — я запнулся, оробев под её внимательным взглядом. — Твоя безопасность важнее, — и, всё ещё не глядя Одетт в лицо, чтобы не сбиться с мысли, добавил: — Только Адриана предупрежу… В смысле, не то чтобы я перед ним отчитывался… Просто, чтоб не переживал.       — Да, я понимаю, — прозвучало её «понимаю» так, будто она понимала, что на вечеринке, вроде этой, можно запросто бесследно пропасть.       У Крокодила стало ощутимо теснее — почти все Старшие перекочевали к костру, обступив его плотным кругом. У Винсента к этому моменту ожидаемо лопнуло терпение — я нашёл его неподалёку на табурете, ловившего вертолёты с низко опущенной головой. Адриана он не видел, ещё и послал меня куда подальше, словно именно я был виновником того, что он со своими правилами никому не сдался. Когда кто-то в очередной раз толкнул Одетт в спину, она испуганно взяла меня за руку. Я приободряюще ей улыбнулся, постарался сохранить невозмутимый вид, но, честное слово, мой мозг тотчас сузился до размеров грецкого ореха. Я уже и забыл, куда мы идём и кого ищем, и думал только о том, как хорошо, как гармонично обнялись наши ладони, словно сам Господь Бог создал их именно для этого — то есть, исключительно друг для друга. Однако, стоило мне случайно поймать глазами Адриана, как сладкий туман в моей голове стремительно развеялся. Я подлетел к брату и, выбив изо рта сигарету, крикнул:       — Адриан, ты что, блин, куришь?!       — Ну, бывает, — развёл он руки в разные стороны и с дедовской щедростью предложил: — Хочешь тоже попробовать?       — Нет! Ты издеваешься? — на мой, как мне показалось, очень серьёзный тон Адриан в ответ очень несерьёзно показал на пальцах «всё окей». — А-а, блин, чёрт с тобой! Потом поговорим! — я осмотрелся по сторонам — на Старших и незнакомых мне приезжих ребят. — А Мэри где? Ты же её не потерял?       — Она чё, собака, чтобы теряться? Ей стало нехорошо, и мы с Джеймсом отвезли её домой. Женские дни, зна… Ой, — Адриан скосился на Одетт, только заметив, что она стоит рядом. — А ты чё тут делаешь? Ты одна?       — Нет, Эрик где-то… он где-то здесь, — Одетт махнула рукой, обведя ею всю поляну, и я понял, что, отвлёкшись на брата, по дурости выпустил её ладонь. — Где-то, в общем, с Дырой.       — Ай, с Дыро-о-ой, ой-ой! Плохо, плохо, плохо.       — Короче, мы с Одетт уходим, — вернул я его к сути. — Хотел предупредить.       — Тогда счастливого пути, — беззаботно брякнул Адриан и, с важностью нас перекрестив, отвернулся обратно к Шону, который разливал по стаканчикам алкоголь.       Вся толпа запрыгала, загоготала, на Адриана навалились Майкл с Итаном, и они втроём неуклюже заскользили на гололёде, стараясь не потерять равновесие. Одетт обеспокоенно спросила:       — Может, Адриана с собой заберём? По-моему, ему нехорошо.       — С ним всё нормально, он просто паясничает, как старый дед, — заверил я и, шагнув к брату, похлопал его по плечу. Когда он обернулся ко мне в немом вопросе «ну чего?», я обхватил его за затылок и шепнул на ухо то, ради чего в действительности пришёл: — Слушай, присмотришь за Эриком одним глазком?       — А чё с ним?       — Да вроде ничего такого, но Одетт сильно переживает.       Адриан выглянул из-за моей спины, оценочно прошёлся по Одетт глазами, как будто измерял уровень её волнения, и, вернувшись ко мне, сказал:       — Ну ладно, присмотрю.       — У него настроение паршивое, так что ты не дави, просто, если увидишь, то убедись, что у него всё нормально. Хорошо?       — Ай, Дасти, не учи меня. Давай-давай, тебя там Одетт ждёт, — и, хитро подмигнув мне, он снова отвернулся к Шону.       Домой мы, в итоге, добирались втроём. Как бы меня ни раздражал Винсент, а всё же совесть не позволила бросить его на поляне. Тарлоу из гордости поупрямился, но, в конце концов, сдался — перекинул руку мне через шею и разрешил себя дотащить. Вообще-то, я его тащить не собирался, скорее за руку планировал довести, но при Одетт ругаться было как-то неловко, хотя — Бог свидетель — я раз сто был близок к тому, чтобы всё-таки на Винсента накричать. Мало того, что он оказался непомерно тяжёлым, так ещё и не замолкая бубнил всю дорогу про свою «разрушенную репутацию». Я успокаивал нервы тем, что разглядывал продолговатые тени деревьев, разрезавшие снег, как траншеи, и иногда поднимал глаза на спину Одетт — неестественно выпрямленную, как от сильного внутреннего натяжения. До дома Винсента она не проронила ни слова, да и потом, сколько я ни старался, не смог её разговорить, так что к её дому мы подошли в тишине.       Веранда Мондего вся покрылась тонкой корочкой льда, блестевшей в мирном свете луны, одно окно на первом этаже горело рыжиной, а все остальные — повисли в темноте чёрными дырами без единой зазоринки. Одетт обернулась ко мне на ступеньках, и я с облегчением увидел, что прогулка на морозе всё-таки пошла ей на пользу — в эту минуту она была настолько собой, что случившееся на поляне и вся безмолвная дорога теперь казались лишь очередной моей выдумкой.       — Спасибо, Дастин, что проводил, — сказала Одетт с улыбкой.       — Да без проблем.       — Знаешь, пока я шла, всё вспоминала Денвер — как мы встречали там Рождество, — она оглянулась на единственное светящееся окно за своей спиной, где, видимо, сидел Гаспар, и тихонько проговорила: — И папа был, и Эрик, и несколько моих подруг.       — У тебя было много друзей в Денвере?       — Нет, не особо… В любом случае, больше, чем здесь.       — Скучаешь по ним?       — Да, бывает, — она выдохнула в воздух облачко пара и посмотрела на меня искрящимся взглядом. — Но здесь есть ты — ты их всех заменяешь, так что у меня нет повода для грусти, — она наклонилась и быстро чмокнула меня в лоб. — Счастливого Рождества тебе, Дастин.       — И тебе счастливого Рождества, — блаженно прошептал я и вдруг, поддавшись порыву, крикнул: — Одетт!       — Что такое? — она уже почти зашла в дом и удивлённо выглянула обратно наружу.       — Я хотел сказать, я… Одетт, я хотел… — я был готов ей во всём признаться. Сказать, что она безмерно мне нравится, что я считаю её удивительной и необычной, что её мексиканский акцент приводит меня в восторг, а её прямолинейность — вдохновляет; и что бы ни стряслось, и кто бы про неё что ни сказал, а я всегда буду поддерживать её, как сегодня; но за те несколько мгновений, что я решался, хрупкая нежность Одетт уже успела обо что-то разбиться, и она вновь поникла и как будто охладела к этому вечеру, казавшемуся ещё секунду назад таким волшебным. Момент был безвозвратно упущен.       — Что ты хотел сказать, Дастин?       — А? Я? Да ничего, просто… Просто хотел сказать, мы с Адрианом и Гретой тоже частенько ругаемся — для братьев и сестёр это естественно. Ругаемся, миримся — и так по кругу.       — А, — как-то расстроенно произнесла Одетт. — Всё в порядке, не переживай за меня. Эрик был прав, и завтра мы с ним обо всём спокойно поговорим.       — Да, это просто эмоции.       — Ага… Пока, Дастин, — и она окончательно ушла.       Ещё какое-то время я простоял под чёрными окнами её дома, но стало холодно, и я ушёл. Не знаю почему, но мне показалось, что слова «Эрик прав» вырвались у Одетт непроизвольно, скорее как привычка, а на деле она за что-то глубоко обиделась на брата, и отныне часть её всегда будет считать его неправым.