Обманчиво прекрасно

      Есть три способа затуманить рассудок: алкоголь, наркотики, гнев. Последний — самый разрушительный: он убивает то, что делает человека человеком. Первое правило, которое отец велел мне запомнить, было правило номер шесть: «Никогда не принимай решение в гневе». Гнев — животный инстинкт. И я не должен об этом забывать.       Во мне много пороков, и злость всегда была самым опасным. Она ассоциировалась с дядей, а хладнокровие — с Диего. Дядя Винченцо — это поражение. Диего — идеал. Я знал, что Диего злился. Он умел это делать. Но он никому так и не позволил увидеть свой настоящий гнев. Мне казалось, что я научился быть им — научился брать эмоции под контроль; мне казалось, я стал сильнее всего того, что способно меня задеть. Немного смешно. Совсем немного, правда. Теперь я часто злюсь. Благо, причины для этого есть всегда. Дядя Винченцо мог впасть в ярость без видимого повода, но я не такой. Хоть и не лучше. Я злился на то, что чуть не погиб. Злился на Карпова; на Гаспара, потратившего кучу денег на дом, — дал понять мне: он тут надолго. Злился на Фоксвилль, на то, что мир из ума словно выжил, а глупцом кажусь я. Нередко злился по мелочам и глушил гнев алкоголем — пусть не высовывается. Ничего из меня не ускользало, держалось внутри под сердцем, и я ходил будто с привязанным к ноге камнем. Тяжело. Чаще всего я злился на себя. На то, что позволяю, слишком многому позволяю случаться, на то, что замешан в грязном деле, на то, что лгу. Постоянно лгу. Без передышки.       С начала лета ко мне приставили тринадцать бандитов. Из них нужно было слепить что-то более или менее внушительное, что-то похожее на солдат клана Фальконе. И всё будто поделилось пополам и срасталось в самом уродливом месте, самым некрасивым образом. Я заходил в пекарню, слушал, как фоксвилльские говорили о пожаре, жалели меня, ругались на злобных негодяев-бандитов, а потом уходил к этим самым негодяям-бандитам и заставлял их — бедному себе — подчиняться. Все они были грубыми, с бритыми головами и наглыми физиономиями. Почти на одно лицо. Моя фамилия не вызывала у них трусливого, пресмыкающегося трепета, как у Карпова, они видели во мне только смазливого паренька, родившегося с золотой ложкой во рту. Конечно, слушаться меня было для них равно унижению. Прекрасно, подумал я, есть куда злобу выместить.       В первый же день мне представился случай провести урок о субординации. Был июнь, солнце опаляло плечи, в воздухе стоял резкий запах пота. Мы встретились на лесной поляне. Я размеренно ходил вдоль строя, зачитывая правила:       — Никаких опозданий на тренировки, никаких украшений и неуместной одежды, никакого мата при мне, никаких спиртных напитков и наркотических веществ, никакого оружия, кроме того, что предназначено для тренировок, никаких посторонних лиц, вроде родственников, друзей и любовниц. Вопросы?       — А чё будет, если я уложу тренера в два счёта? — задавший был высок, нескладен и, судя по лицу, непроходимый тупица. — Он не побежит реветь к мамкиной титьке? Извиняюсь, просто хочется сразу этот момент прояснить, а то вдруг силы не рассчитаю.       Несколько человек в строю засмеялись — я запомнил каждого, пока шёл до любопытствующего. Встав напротив него, рассудил:       — Чтобы это узнать, нужно для начала уложить его, — и, схватив бандита за плечи, врезал коленом ему в солнечное сплетение — задохнувшись, он упал мне в ноги. Я наступил подошвой ботинка на бритую голову и, вдавив её сильнее в землю, обратился к остальным в строю, которые мигом успокоились, стоило одному из них упереться мордой в грязь: — Чего притихли? Смейтесь. Или это не так смешно, м? Хотите измываться? Ну, так знайте — я могу измываться хуже. Думаете, вы опытные — я опытнее. — Я сильнее надавил каблуком на голову бандита так, что тот жалобно захныкал подо мной. — Думаете, вы злые — я в сотню раз злее.       Догадывался ли я, что натренировать сильных бойцов — значит, преподнести Гаспару на блюдечке решение всех его проблем? А именно опытными руками убрать конкурентов –захватить территорию бандитов в северной части палаточного городка. Пожалуй, да, догадывался. Но меня слишком поглотили собственные цели. «Возьми своих людей и разберись с этими ублюдками из северной части» — приказал Гаспар сегодня вечером таким тоном, будто делал мне предложение, от которого я не мог отказаться. Просчитался. Закончив с бухгалтерией по лавке, я просто ушёл, молча протестуя против всего. Шёл, не разбирая дороги, проваливаясь в снег, по узким переулкам деревни, которая даже не подозревала, в чьи коварные лапы угодила. Меня знобило или же разрывало от жара — лихорадило и вместе с тем казалось, что голова ясна, мысли конкретны: я в этом больше не участвую, с меня довольно. Будь, что будет, а я — всё.       Меня догнала Одетт. Вспомнились ночи в Денвере — широкие, притихшие улицы, все застеленные снегом, кислый свет фонарей, крошечный каток за «Беркутом» — как Одетт безмолвно шагала рядом. Тогда мне казалось, что она находится посередине — между мной и Гаспаром, — понемногу поддерживая обоих. Сегодня, когда она поравнялась со мной — гораздо старше и увереннее, и волосы длиннее, и старушечьи глаза по-другому сканируют, — я явственно чувствовал, какую сторону она заняла. И хоть Одетт слезливо просила меня вернуться, не перечить Гаспару, уверяла, что беспокоится за меня, — всё это было невзаправду. Увидев Уилла и остальных ребят из гостевого дома, я точно знал, что если и терять где-то рассудок, то лучше в алкоголе, чем в гневе.       Протоптанная десятками ног тропа уводила в самые дебри леса — оттуда, из глубин, будто подгоняя нас, долетали звуки музыки и смеха. Уилл шёл впереди с Беном и Лекси, и это дало Одетт прекрасную возможность продемонстрировать, что язык не отсохнет, если твердить в течение двадцати минут одно и то же. Гаспар будет очень зол — тоже мне, напугала. Ближе к поляне она сильнее занервничала. Примерно в это же время я начал заводиться, и дотошность, с которой Одетт продолжала гнуть свою линию, имела все шансы пробить мой старательно воздвигнутый барьер самообладания.       — Ты можешь сказать, что повредил ногу… Или руку… — предлагала она отмазки.       Я пытался себя заземлить; найти утешение в окружающем хаосе, в спонтанном мерцании фар, в глубоких следах на снегу, в том, как шершавые рукава пальто щекотали кисти. Что-то, что отвлекло бы от этого непреодолимого желания разрушать. «Ты не такой. Ты не можешь быть таким» — Одетт смотрела на меня, как на предателя. Её привязанность ко мне — пусть и поверхностная — надтреснулась, стоило лишь слегка, лишь отголоском разглядеть во мне пороки своей матери. Это её беда — не моя. Когда я нашёл Уилла, он предложил косяк травки. Нет. После того раза всё ещё не хотелось. Слишком опасно. И всё-таки мне на себя не всё равно.       Мы кучковались в вибрирующей от колонок машине — беспорядочные диагонали ног и рук, плотная, спиральная завеса дыма, сине-оранжевые оттенки за запотевшим стеклом, — людей в салон набилось, как при кораблекрушении в единственную шлюпку: не пошевелиться. У меня на коленях откисала Хлоя — девушка с всегда заплывшими глазами, одна из «старичков» гостевого дома. По-моему, мне ни разу не довелось видеть её трезвой. Несмотря на то, что Хлоя почти не двигалась, упершись взглядом в одну точку и время от времени вставляя «улё-ё-ё-т», я бы всё равно предпочёл сидеть один. Ну, или с Уиллом. Он развалился спереди, на месте пассажира, и иногда поворачивался, чтобы утешительно погладить меня по лодыжке или предложить ещё выпить. Сегодня ему была интереснее Лекси, поэтому всё своё обаяние он тратил на неё, а меня замечал от случая к случаю.       Я был без понятия, как давно пришёл на поляну, сколько сижу в машине: минуты размазались в часы, часы — в секунды. В один момент воздух будто полностью выкачали насосом — душно, тесно, липкость чужих тел создаёт ощущение вязкого болота, затягивающего в себя при любом движении. Благо, я сидел — был вжат в левую дверцу и открыл со своей стороны окно. Свежий, морозный воздух обдул мне лицо. Белый пейзаж.       Белый пейзаж — весь двор особняка Фальконе замело снегом. Сквозь низкое небо пробиваются солнечные лучи и кристалликами ложатся на сугробы. Снег падает большими хлопьями. Размеренно, как во сне. От главных ворот так же медленно, под стать снегопаду, пробираются три фигуры. Две высокие, и одна пониже. Их плечи вздёрнуты от холода, носы вжаты в воротники пальто. Они могли доехать до особняка на машине, но выбрали путь трудней. Вспоминают былые времена или оттягивают встречу?       Мы с Авророй стоим в холле, наблюдаем за ними через большое панорамное окно. Её ручки сложены спереди, чистое, вымытое личико искусственно серьёзно. Я вижу, как Авроре, несмотря на скорбь, хочется улыбнуться. Я волнуюсь. Без остановки повторяю заготовленную речь: «Привет, давно не виделись. Шесть лет прошло…» Мама расправляет плечи на моём пиджаке. Суетится — значит, тоже нервничает. У папы лицо высохшее, совсем бледное. Чёрный траурный костюм делает его похожим на призрака. Сегодня в кабинете задёрнуты шторы? Кажется, да. Я снова смотрю в окно. Почти дошли, через две минуты им откроют двери. «Привет, давно не виделись. Шесть лет прошло…» Надо сказать что-то про дедушку.       Лакей открывает дверь. С улицы в дом потянуло холодом, пол устелили снежинки. Привет… Мы здороваемся — формально, хоть голоса и приглушены скорбью. Они отряхивают от снега свои чёрные пальто, смотрят на нас по необходимости. Давно не виделись… Аврора всегда отличалась чуткостью натуры, потому она первая, кто расстроенно опускает глаза в пол. Поняла, что ждать чуда не следовало. Отец что-то говорит, но я не разбираю, что именно. У меня в ушах поднялся звон. Шесть лет прошло…Диего стоит рядом с тётей Ребеккой и изучающе смотрит на меня. Ему на днях исполнилось пятнадцать. Широкие плечи, волосы коротко подстрижены, от правого глаза и до середины скулы тянется тонкий шрам. Как слеза.       — Привет, — я не узнаю собственного голоса. — Давно не виделись…       — Привет, — не чувствую в нём ни радости, ни тоски, ни злости. — Шесть лет прошло.       Я высунул голову наружу и столкнулся взглядом с Адрианом. Он стоял со своей компанией метрах в пяти от машины — синий пуховик с высоким воротом, в волосах таят снежинки, у чуть фиолетовых губ застыла рука с сигаретой. Он ухмыльнулся и, согнув ноги в полуприсяде, изобразил, что ведёт машину: «Бип-бип!» — посигналил мне, два раза стукнув кулаком в центр своего импровизированного руля. Я косо ему улыбнулся. Адриан выпрямился, медленно подошёл ближе и, облокотившись на раму окна, заглянул внутрь, попутно выдохнув мне перегаром в лицо:       — Ох, тесновато, — вынес он вердикт и дольше, чем того требовалось, задержал взгляд на заднице Хлои. — Даже очень.       Подняв на меня глаза и смутившись, что его разглядывания вышли больно очевидными, он с деланой небрежностью передёрнул плечами и сунул между губ сигарету. Я вынул её и затянулся сам:       — Хватит столько курить.       — Хватит столько пить, — и, ловко выудив из моих пальцев полупустой стаканчик, Адриан выпил его залпом. — Так не терпится белку словить?       — Именно, — не стал идти на поводу у его провокаций я. — А тебе уже достаточно.       — А тебе?       Его вопрос засосал в себя поднявшийся в машине шум, так что я сделал вид, будто ничего не услышал и отвлёкся на суету: дверцы спереди и сзади распахнулись, все разом потянулись на улицу, качая автомобиль из стороны в сторону. Где-то что-то вспыхнуло, загромыхало, и этому неопределённому звуку вторила целая толпа, издав какой-то дикарский, понятный ей одной, клич. Хлоя, всё ещё сидевшая у меня на коленях, чуть дёрнулась, но так и не проснулась — вновь закаменела, продолжая вглядываться в омут бесконечности, разворачивающийся перед её глазами. Надо бы её убрать — у меня жутко затекли ноги.       — Ну чего, рассказывай, как у тебя дела? — Адриан открыл дверцу с моей стороны, словно приглашая выйти, и облокотился на неё рукой.       — Более чем.       — А со лбом чё? — он точно так же, как и Дастин, указал на свой лоб.       — На тренировке в спарринге схлопотал, — быстро выпалил я, не успев даже понять, что вру.       — Даже во время спячки собираетесь, — улыбнулся Адриан. — Надеюсь, ты победил?       Лепсвик — один из отряда — даже не ударил, а скорее толкнул меня в грудь, так что я, отшатнувшись назад, влетел головой в дерево и содрал себе кожу на лбу. Саднило, но не болело. Лепсвику, полагаю, потом было значительно больней.       — Ага, — в итоге ответил я.       — Молодца! — фальшиво протянул Адриан: он не считал меня «молодцом» и, кажется, вообще мне ни на секунду не поверил.       — Да, улё-ё-ё-ё-т! — вовремя проснулась Хлоя. Мотнув головой, она воткнулась туманным взглядом в Армани. Глаза её округлились: — Ух ты, какой красивый!       Хлоя неуклюже пересела ко мне боком, чтобы лучше рассмотреть Адриана. Он заметно смутился — всегда дерзкие и пытливые глаза засуетились под чужим вниманием, так что он никак не мог сообразить, на что уставиться. В итоге придумал обойтись сдержанным, благодарным кивком. Спустя полминуты сказал:       — У меня девушка есть.       — Вот те на! — расстроенно прохрипела Хлоя и обвила свои тонкие как верёвки руки вокруг моей шеи: — Ну, ты вроде ребёнок ещё, да? Эрик, ты его знаешь? Сколько ему?       — Четырнадцать, — вместо меня ответил Адриан.       Четырнадцать. Мне было четырнадцать, а Диего пятнадцать, когда единственная сдерживающая наших отцов сила отошла в мир иной. Когда дедушка умер. Как часто я думал о его влиянии на своих сыновей, стоило в особняк приехать дяде Винченцо. Этот широкий лоб, грозные глаза, низко свисающие брови, и этот мой холодный ужас, расползающийся по всему телу, когда из-за внушительной спины дяди вырастал Диего. Отец будет расстроен, он снова перестанет меня любить. Как только дедушка умер, нас с Диего стали сталкивать на ринге подобно бойцовским псам — мерились, какая сильней. Конечно, он. Я всегда оставался побеждённым в лагере победителей. Мне было четырнадцать, как и Адриану сейчас. А он пьян, а он беззаботен, кроме тех забот, которыми сам себя нагрузил. Он весел, он вряд ли знаком с тупой, сводящей тело судорогой болью. Он вряд ли знает, каково это — сдерживать слёзы. Он может думать о девушках, может думать о чём захочет — у него нет перечня вещей, о которых он обязан думать и которые обязан в себе совершенствовать. Он любит своего брата, он не знает, как ревность умеет сжирать изнутри. Мне тоже когда-то было четырнадцать.       — Блин, устанешь ждать такого симпатягу, — протянула Хлоя.       — Не надрывайся, ты всё равно не в моём вкусе, — ответил Адриан прохладным тоном.       Я удивлённо на него посмотрел — руки убраны в карманы куртки, челюсть напряжена. Рядом кто-то чиркнул зажигалкой — свет ярким, быстрым всполохом упал на лицо Адриана, зацепив его недовольный взгляд, направленный на нас. На руки Хлои, покоящиеся вокруг моей шеи.       — Когда молчишь, ты симпатичнее, — выговорила она, после чего поднялась и, шатаясь, куда-то уковыляла.       Я тут же вскочил на ноги, запрыгал на месте, согреваясь. Поймал взглядом Уилла: он танцевал с Лекси у костра — их тела синхронно двигались в такт музыке. Я почти к этому привык. К тому, что и здесь заменим. Тогда, на похоронах — и мне до сих пор за это стыдно — я совсем мало был мыслями с дедушкой, больше наблюдал за отцом. Пытался уследить в его взгляде, направленном на Диего, то, чего никогда не получал в свою сторону: восхищение. Всегда находишь, когда хочешь найти. Я сижу напротив Диего, а ощущение, будто сижу перед зеркалом — те же манеры, жесты, привычки. Меня вдруг охватывает грусть. Или злость. Я не разбираю. Зеркало ведь не он, а я. Оригинал лучше. Он всегда будет лучше меня, и все в доме об этом знают. Рукав моего пальто легонько потянули:       — Пойдём домой, — тихо, чуть невнятно проговорил Адриан. — Мне нехорошо.       — Ничего удивительного, — кисло ответил я. Напился, вот пусть сам и идёт домой спать. Местность он знает гораздо лучше меня, а я не готов пока уходить. Я вспоминаю, а это плохо, это всегда заканчивалось тем, из-за чего я бежал спасаться в алкоголе. Мне недостаточно.       Я повернул к Адриану голову, собираясь сказать, что никуда с ним не пойду, но моё молниеносно вспыхнувшее раздражение так же быстро и основательно потухло, стоило его — незнакомо послушного, с этими опущенными вниз плечами и мокрыми от выпавшего снега волосами — увидеть. То, как он ухватился за мой рукав, напоминая всем своим видом брошенного щенка, загадочным образом тронуло меня, хотя я терпеть не мог подобных, давящих на жалость уловок. Сердце не полнилось злобой — алкоголь пока не нужен. Уиллу сегодня не был нужен я, так что больше меня ничего не держало на этой пестрящей жизнью поляне. Вздохнув, я сказал:       — Ладно, пойдём.       Адриан резко ожил: вскинул голову, отступил на два шага назад — в глазах его заблестел игривый огонёк. Я недоумённо вскинул брови, а он вдруг с разбегу запрыгнул ко мне на спину, вцепился мне в плечи руками и со смехом выкрикнул:       — По коням!       — Тебе разве не плохо? — недовольно спросил я.       — Очень, очень плохо!       — Я тебя сейчас скину.       Адриан в ответ сильнее прижался коленями к моим рёбрам и крепче обнял меня за шею. Я закатил глаза и, взяв его поудобнее, поспешил убраться с вечеринки. Постепенно музыка, перегоревшие лампочки, тепло костра и хохот — всё это осталось позади, скрылось от нас за паутиной заснеженных ветвей. До ушей долетели выстрелы петард. Я не дрогнул ни одним мускулом, но внутри всё сжалось от этого пронзительного свиста.       Конец августа. Дождь усиливался с каждой минутой, заливал мне глаза, кажется, будто весь мир заливал. Всё было погружено в хлюпанья, бульканья, и даже выстрелы из деревни сопровождались этими незыблемыми «буль» и «хлюп». Я стоял на вершине небольшого холма, вид открывался на Фоксвилль: бандиты разносили улицы, раздосадованные, испуганные крики прорывались сквозь хмурую небесную высь. Меня это не касается. Гаспар рассчитал всё с точностью, которую я бы приписал кому угодно, но только не ему. Вот она — злобная шутка самомнения: я слишком предвзят, чтобы ясно мыслить и опережать. Наутро все в деревне решат: «Это были те же головорезы, которые напали на железную дорогу весной». Никто даже не подумает на Гаспара. И всё же меня это не касается. Я не герой, и я здесь не за тем, чтобы кого-то спасать.       Весеннее нападение сильно ударило по самолюбию Гаспара и Карпова. Они, как один, запыхтели: «Как эти подонки посмели переходить нам дорогу? Они поплатятся, они здорово поплатятся за это!» Мне дали отряд, цель которого читалась чёрным по белому, и именно поэтому я не думал, что у Гаспара зреет другой план. Мне казалось, что козырь я, что всё зависит лишь от моего желания участвовать, но Ортис просто отводил мой взор от настоящей цели. Я глупец. Или нет? Меня не должно это волновать. Мне абсолютно всё равно, что в деревне начнётся суматоха, что старателей начнут оттеснять за пределы Фоксвилля, а те, обидевшись, примутся крушить всё вокруг. Мне всё равно, что старосту Дика Тарлоу натолкнут на мысль уйти в отставку, чтобы дать дорогу такому хорошему Дилану Сардженту. Нет, не ему. Гаспару. Меня ведь это не касается.       Ливень размочил дороги. Тучи скрыли небосвод. Я снова оказался наедине со своей совестью, и даже не подымешь голову, чтобы выловить звезду, найти причину отступить. На бёдрах — тяжесть кобуры, кольта М1911. Как они там? Жаль, что я так и не научился останавливаться, и эмоции всё ещё руководят мной как марионеткой. Жаль, что мне свойственно распыляться не на то, тратить силы впустую. Добрых поступков не бывает — это я точно знаю. Я побежал в деревню не из добрых побуждений — я не такой. Просто эти люди помогли мне, и я им должен. Ничего, ещё пару тумаков, и урок усвоится. Я стану окончательно взрослым и рассудительным, я зарублю себе на носу, что моя жизнь ценнее всех прочих. Когда-нибудь я стану таким, и он будет мной гордиться. Если только шторы в этот день не будут задёрнуты.       Когда я добежал до пекарни Армани, то одно окно уже было разбито. Дом размывался за пеленой дождя, и всё же я смог различить чёрный силуэт, стоявший напротив Эрнесто с близнецами. Эрнесто сжимал в руках охотничье ружьё. Выстрелит? Выстрели. Сверкнула молния, земля содрогнулась тяжёлыми раскатами грома. Стреляй! Рука бандита дёрнулась к карману плаща — там пистолет. Стреляй же! Пистолет. Мимо пекарни пробежало пару человек. Торопливые «буль» и «хлюп». Мои руки механически расстегнули чехол кобуры. Тепло собственных пальцев соприкоснулось с холодным, безжизненным металлом оружия. Я быстро прицелился, взвёл курок. Буль и хлюп, буль и хлюп, буль и хлюп. Окно пекарни разлетелось вдребезги. Я только увидел, как стекло посыпалось, а звук выстрела поглотил дождь. Я не хороший, просто так нужно было поступить.       — Soli la pelle come un vestio, Soli mangiando un panino in due, io e te, — пел Адриан заплетающимся языком у меня над ухом. Я даже не заметил, как он начал петь. Спросил, хотя по тому, что слышал, и сам прекрасно знал ответ:       — Сам учил?       — С радиоприёмником. Недавно на магнитофон Майкла записали, — в его голосе напрасно прозвучали горделивые нотки. — Я лучше чем папа скоро на итальянском шпарить начну.       — Когда изучишь транскрипцию — пожалуй.       — Ай, а ты как будто итальянский знаешь! Необязательно постоянно выёбываться, Эрик. Будь проще, скажи просто «молодец» — не умрёшь, обещаю. Или ты не учил, как на английском языке будет «молодец», «хорошо», «отлично»?       — Parlo italiano fin dall'infanzia, — ответил я.       Пару метров мы прошли в молчании. Адриан заговорил не сразу, словно пытался перевести то, что я сказал.       — И сколько же языков ты нахрен знаешь? — спросил он в итоге.       Пять, но ему, чтобы не выглядеть подозрительным на фоне Гаспара и Одетт, сказал: три.       — Пустая похвала убивает желание совершенствоваться, — добавил я.       — Мне иногда кажется, будто ты соревнуешься со всем миром, — угрюмо пробурчал Адриан.       Мы дошли до деревни, которая поприветствовала нас редким светом в окнах, далёким мычанием коров и безлюдными улицами. Из-за дома мне навстречу вылетел человек, так стремительно куда-то спешивший, что чуть не сбил меня с ног. Я узнал в мужчине Генри Коннорса — молодого офицера с железной дороги, который, несмотря на свою миловидную внешность и приветливый характер, не пользовался большой популярностью среди рабочих и коллег.       На самом деле, поводов «шарахаться» на стройке было достаточно, но именно в случае с Генри я этих причин отыскать не мог. В отличие от его сослуживцев, которые присматривались к рабочим на предмет подозрительности, в жёсткой манере просили поднять задницы и начать копать активнее, он был мягок характером и со всеми дружелюбен. Ничем не походил на бандита, а этого люди опасались больше всего.       После нападения на железную дорогу рабочие разделились на небольшие стайки из страха довериться негодяю под маской старателя — чрезмерная настороженность накаливала нервы, провоцировала споры и драки. Стройка превратилась в место гораздо опаснее, чем кто-то мог предположить, потому люди требовали повышения ставки, а, не получив, пускали в ход кулаки, но и они не давали нужных результатов. Северные бандиты, целью которых было взять Сарджента, породили хаос во многом хуже, нежели смерть народного кумира. Я видел, как те, кто ещё недавно обедали за одним столом, теперь одаривали друг друга косыми взглядами, а слово «бандит» рассматривалось как высшая степень оскорбления. И всё же, Генри Коннорс был слишком хорошим для того, чтобы даже иметь на свой счёт подозрения.       Сейчас он был одет в гражданское и явно торопился, потому задерживаться рядом с нами не стал — пожал мне руку, протянул руку Адриану, но тот притворился, что спит, и скрылся за стеной снегопада.       — Ты что, пропил всё своё воспитание? — убедившись, что Коннорс ушёл достаточно далеко, чтобы не слышать, спросил я у Адриана.       — Я с такими, как он, не здороваюсь.       — С полицейскими? — и, закатив глаза, добавил: — Оригинал — он во всём оригинал.       — Значит, ты не знаешь, кто он?       — Полицейский?       — Нет, блин, — Адриан выдержал паузу, как будто ждал, что я сам догадаюсь, а после с желчью выплюнул: — Он спидозник. Все уже в курсе.       — М-м-м, — всё, что я смог из себя выдавить. Если это правда, а не очередная деревенская сплетня, то становилось понятным, почему на стройке его не жаловали.       — И всё?! Это вся твоя нахрен реакция?       — А что мне ещё сказать?       — Ты вообще ничего не сказал!       — Не грузи меня, — устало попросил я, надеясь, что он успокоится, но он никак не успокаивался, словно это был самый важный вопрос в его жизни.       — Тебе чё, всё равно? Но это же, сука, отвратительно! Таких, как он, брать на службу нельзя — чёрт знает, что у них на уме!       — Да уж, у чёрта не спросишь.       — Что-то ты больно весёлый.       — Редко есть, чем позабавиться.       — И что здесь нахуй забавного? — теперь голос Адриана звучал почти обиженно. Он помолчал с полминуты, прильнув к моему затылку головой, и задал ещё вопрос: — А что ты делать будешь, если он к тебе липнуть начнёт? …У тебя ведь личико смазливое.       — Давай сменим тему. Что ты в этого Коннорса вцепился?       — Да просто… — он замялся, подбирая слова, но в итоге с отвращением произнёс: — Никогда прежде не встречал педиков. Вот и всё.       — Вы, деревенские дураки, любите из любого пустяка сенсацию делать.       — А вы, городские выскочки, всё к пустякам приравнивать.       Оставшуюся часть пути он болтал о своей девушке Мэри Дэнсон. Начинало светать. У верхушек гор проступали первые краски зари — ночь медленно перетекала в серое, безветренное утро. До пекарни было рукой подать, когда я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Оглянулся по сторонам — налево, направо, но везде одно и то же: нависает стеной пустота, бугрится у оголённых деревьев и притемнённых домов снег. Никого. Показалось? Нет. Со мной такого прежде не бывало.       — …Она уже всё распланировала на года: в восемнадцать лет я женюсь на ней, — сонливо рассказывал Адриан. — Думаю, так и поступлю. Это правильно.       — Правильно — в восемнадцать лет пойти учиться в колледж, — ответил я, продолжая бегать глазами по улице. За мной точно наблюдали, но откуда? — Приехали. Слезай.       — Оборжаться, — проворчал Адриан, спрыгивая прямо в сугроб.       — Что смешного я сказал?       — Пойти, сука, в колледж учиться — вот что.       — И?       Адриан посмотрел на меня так, словно я нёс несусветную чушь.       — Закрыли тему, — замял он разговор.       Слева, мимо домов, прошмыгнула тень. Рука сама собой потянулась к голенищу ботинка, в которой я прятал нож. Большой куст за домом напротив дрогнул, с тонких веточек посыпались снежинки. Кто бы это ни был, он стоит слева, у стены. Одиннадцать лет фехтования выучили меня трём основным правилам в бою: чувству времени, быстроте и понимании дистанции. Я прикинул, сколько метров разделяют меня с преследователем, за сколько секунд я достигну его; надо учитывать, что снег сделает мои шаги громче, поэтому…       — Зайдёшь? — спросил Адриан, стоя на пороге пекарни. Я даже вздрогнул от неожиданности:       — Что?       — Ай, только не начинай, как Дасти, блять, переспрашивать, когда всё прекрасно расслышал. Давай, заходи — ты замёрз.       — Мне надо идти, — покачал я головой, приложив немало усилий, чтобы снова не покоситься на угол дома.       — Выпьешь чай и пойдёшь на все четыре стороны, — он открыл дверь. — Не вынуждай меня тебя упрашивать, а то мы как две слащавые девчонки.       Адриан зашёл внутрь, включил свет в зале — тёплые лучи упали на фасад и поползли дальше: к дому напротив. В тени бревенчатой стены, скрестив на груди руки, стоял Соху — один из моего отряда — самый неуправляемый: стихийный нрав затмевал все имеющиеся у него способности к боевым искусствам. Несколько секунд никто из нас не шевелился. Соху побродил по мне и пекарне взглядом, после чего, отсалютовав, скрылся за домом.       Вот оно, значит, как. Следишь за мной, Гаспар? Небось весь извёлся, выискивая меня по Фоксвиллю. Я злорадно улыбнулся, представив его перекошенное бешенством лицо. Нет, впрочем, он повёл бы себя иначе: сидел бы неподвижно всю ночь до появления новостей. Жилки на его скулах подрагивают, моргание неестественно частое, пальцы отбивают неровный ритм по поверхности стола. Как жаль, что мне не довелось это увидеть. Всё, однако, впереди. Всё впереди… Я в ловушке, а я ведь почти об этом забыл. И даже не грустно, и как-то больше не смешно. Меня стал медленно заполнять гнев. Я сжал кулаки. Воздух медленно, растягивая муки, уплотнялся вокруг меня, не давая вздохнуть. Отчего конкретно я злюсь? Я не понимал, и мне, в сущности, было всё равно. Просто хотелось, до безумия хотелось, рвать на себе волосы, что-нибудь сломать, разбить, изувечить, растоптать. Доказать самому себе, что только и способен, как всасывать мир в свою червоточину. Не хороший и вроде как не плохой. Так получилось. А когда — я забыл.       — Отомри, Эрик, — перед глазами защёлкали пальцами. Я несколько раз бестолково моргнул. — Долго тут собрался дверь сторожить?       — Красиво, — выдал я наобум.       — Да вы у нас романтик, мистер Мондего, — рассмеялся Адриан, а меня чуть не скрутило от отвращения. Мондего.       Мягкий, прогретый воздух пекарни, убаюкивающее тепло, за прилавком что-то тихо тарахтит, с кухни доносятся шепелявые помехи. Мы сели с Адрианом за один из столов, он принёс чай и стал рассказывать о книге, которую я недавно посоветовал ему прочесть, а я слушал его, улёгшись на стол. Его голос окончательно сломался, и теперь он был низким, грубоватым, с характерной хрипотцой для тех, кто начинает курить в раннем возрасте. Адриан рассказывал о «Франкенштейне».       «Бог, в своём милосердии, создал человека прекрасным по своему образу и подобию, я же являюсь изуродованным подобием тебя самого, ещё более отвратительным из-за этого сходства» — я успеваю дочитать до конца предложения, когда няня Жаклин открывает дверь в мою комнату, чтобы сказать:       — Эрик, пора: вас ждёт отец. Синьор Винченцо и синьор Диего приехали.       Я увидел Диего впервые с похорон и ещё не привык к тому, что наши отношения изменились. За шесть лет я тесно сжился с чувством враждебности к нему. Он стал олицетворением всей той обиды и нелюбви, что я испытывал. Несправедливая строгость отца, грозность миссис Гудман, печальные вздохи няни Жаклин — всё, что по какой-то причине огорчало меня, я списывал на Диего. Это он сидит у них в головах. Это он у меня всех их отбирает. Я настолько сроднился с подобными мыслями, будто бы всю жизнь с ними прожил. Но ведь это не так. И когда-то Диего значил для меня слишком много. Вот и теперь, когда встретился с ним в душной гостиной, когда поймал его отсутствующий взгляд, на меня разом навалились те далёкие и хорошие воспоминания. Не подумав, я машу ему рукой. Он в ответ только кивает. Мне становится стыдно за своё малодушие: увидел его и всё забыл.       Наши отцы натянуто обсуждают дела клана. Я точно знаю, что Диего впитывает каждое слово, даже если при этом пристально разглядывает меня. А я так не могу. Слишком растерян. Сегодня мы столкнёмся на фехтовальной дорожке — я обязан показать, как вырос, что способен его превзойти. Ладони немного дрожат. Ставлю всю свою личную библиотеку на то, что у Диего — нет.       — Пойдёмте, — говорит отец.       Диего всё ещё выше меня на полголовы, и руки у него длиннее. Мне надо провоцировать ближний бой и не давать ему разорвать дистанцию. Рефери назначают моего тренера — сеньора Дельгадо. Отец и дядя Винченцо занимают места позади него — по разные стороны, даже не взглянув друг на друга. Увидел бы их впервые, никогда бы не подумал, что они родные братья. Тренер Дельгадо макает кончики наших клинков в мел, и мы с Диего, обменявшись традиционным приветствием, расходимся от центральной линии на свои позиции. Дельгадо командует «начали!».       Ещё на первых тренировках тренер сказал мне: «Независимо от уровня оппонента, ты будешь уколот, где и в насколько важном месте определит твоя техника». Я иду в атаку, сокращаю дистанцию — Диего отступает на полшага назад. Моя сабля рассекает воздух. Не теряя времени, Диего делает выпад вперёд, занеся руку для удара справа налево. Пока его клинок летит ко мне, я быстро соображаю: он непременно сделает финт — он нападает, напрягая преимущественно мышцы руки, оставляя ноги в устойчивом положении. Я парирую, и Диего, резко выкрутив кисть, начинает атаковать меня рубящими ударами — скорость поразительна, я еле успеваю защищаться. Он оттесняет меня на дальнюю линию, не замедляясь ни на секунду, не давая мне даже шанса попробовать контратаковать. Вверх-вниз, от плеча к бедру, слева направо, снова — вверх-вниз, от плеча к бедру, слева направо. Повторяется. Я поднимаю саблю, готовясь отразить fendente (сверху-вниз), когда Диего внезапно рубит от плеча к бедру и, воспользовавшись моей осечкой, связывает наши клинки, после чего делает укол мне в живот.       — Стоп! — говорит тренер Дельгадо. Он приглядывается к пятну на моём торсе и озвучивает: — Один-ноль.       Мы расходимся на исходные позиции. Не поворачивая головы, я кидаю взгляд на отца. Он сидит, заложив ногу на ногу, и с ничего не выражающим лицом смотрит на дорожку. Как выглядит его кабинет сегодня? Шторы задёрнуты? «Начали!» Вытянув руку с саблей, я быстро сокращаю дистанцию между собой и Диего, целясь остриём ему в грудь. Эту атаку я хотел приберечь напоследок, но мне так не терпится порадовать отца и сравнять счёт, что я плюю на первоначальный план. Диего собирается контратаковать — мой торс весь открыт. В момент, когда он подаётся вперёд, отзеркаливая меня, я прыгаю на корточки, уменьшив дистанцию почти до минимума, и наношу укол с нижней точки, попадая ему в правый бок.       — Стоп! — объявляет тренер Дельгадо. — Один-один.       Меня переполняет радостное чувство триумфа. Приём сложный, и Диего не ожидал от меня подобной хитрости. Я снова смотрю на отца. Ничего в нём не изменилось — такой же сухой и недосягаемый. Рядом дядя Винченцо щёлкает пальцами. Кто бы из нас с Диего сейчас ни победил — это неважно. И никогда это важным для нас не будет. В действительности бой не наш, а наших отцов. Это они неустанно соревнуются друг с другом, а мы с братом всего лишь мерило их многолетней борьбы.       «Начали!» Диего берёт право проезда — я отражаю удар, делаю финт, Диего его парирует и сразу атакует. Я блокирую его удар, Диего проворачивает кисть и, сделав быстрый финт, молниеносно меняет траекторию, атаковав меня в подмышку. Стоп! Атака, финт, атака. Что думает об этом отец? Диего занимается фехтованием на два года дольше меня — помнит ли об этом папа?       Первый раунд заканчивается со счётом 5:3 в пользу Диего. Мне хорошо знаком взгляд, которым отец встречает меня, когда я подхожу: ни любви, ни поощрения, лишь холодные расчёты. Он говорит:       — Только вторая атака была достойной твоего уровня.       — Диего опытнее, — отвечаю я.       Отец смотрит с таким убийственным выражением лица, что у меня земля из-под ног уходит:       — Не позорь меня, — тихо и зловеще говорит, нет, приказывает он. Некоторое время мы стоим в тишине, до следующего раунда остаются секунды, и тогда отец гораздо мягче говорит: — Я знаю, ты гениальный ребёнок. Ты не ошибаешься, Волчонок, ты просто халтуришь.       Во втором раунде я пробовал чаще манипулировать и брать Диего его же приёмами. Мне удалось сравнять счёт, провести несколько сложных атак и закончить раунд 9:9, но в перерыве я не стал подходить к отцу. И так знаю — он недоволен: я должен был вырваться вперёд. Вместо этого подхожу к тренеру, который всю минуту ругает меня за ошибки и излишнюю медлительность. Даже не похвалит за то, как удачно я обманул Диего, использовав его же «атака, финт, атака». В конце тренер всё же говорит: продолжай в том же духе — самое высокое одобрение, на которое он способен.       Диего встаёт на позицию — вроде такой же, кажется, будто нисколько не изменился. И всё же я вижу, я знаю, я чувствую, что что-то не так. Он больше напряжён. Весь перерыв Диего общался с дядей Винченцо. Что-то случилось? Сами собой губы расползаются в улыбке. Если он чем-то озабочен, то оступится. Он обязательно ошибётся, и будет лучше, если на самом простом. Тренер Дельгадо поднимает руки: «Начали!» Я бегу вперёд — собью его сразу с толку. Диего, к моему удивлению, движется мне навстречу и полностью отзеркаливает мои действия. Я делаю рубящий удар — он тоже. Интуиция подсказывает мне, что нужно отпрыгнуть назад, но я не успеваю. Всё происходит слишком быстро. Наши сабли сталкиваются с характерным звоном, и Диего делает вложенный удар — с силой надавливает на мой клинок, провернув кисть так, что импульс вышибает из моих рук оружие. Диего атакует меня в незащищённую грудь.       Плевать. Уже плевать. Моя правая рука горит, будто кто-то мучительно долго сворачивает её, медленно сгибая кости. Растяжение, наверняка, растяжение. Из меня вырывается стон, я падаю на колени, смутно слыша, как тренер Дельгадо кричит «Стоп!». Больно. Словно весь я — это только рука, и нет больше ничего, на что бы я мог отвлечься. Я поднимаю гудящую голову и сталкиваюсь взглядом с Диего: он снял маску — мокрые от пота пряди липнут к широкому лбу, кожа побледневшая, взгляд пустой.       — Извините, не рассчитал силы, — негромко говорит он.       Дядя Винченцо переворачивает карточку счёта: 10:9. И я знаю, я точно знаю, что отца волнует только это. Моих волос коснулись.       Твёрдый стол, запах чая и выпечки. Я заснул? Такая непривычная тишина. Моих волос коснулись. Невесомо, боязливо, точно я фарфоровый. Невидимые пальцы заскользили вверх-вниз, осторожно перебирая мне локоны. На секунду я чуть было не подумал, что это Аврора забежала ко мне, чтобы проведать. Как там дела у моей маленькой? Она ненавидела, когда я её так называл — моя маленькая. Сейчас Авроре уже семнадцать лет. И Аврора далеко. Я почувствовал, что пальцы на моей голове задрожали, а после — всё прекратилось. Снова только тишина, и в этой тишине казалось, будто моё сердцебиение оглушающее, что оно заменило все звуки на Земле. Адриан. Что это было?       Однако, когда я несколькими минутами позже всё же открыл глаза, Адриан вёл себя как обычно — отсел от меня на полтора метра, даже в сторону мою не смотрел, а, стоило мне подняться, сухо сказал:       — Диван в гостиной в твоём распоряжении.       — Нет, я лучше пойду, — отказался, протирая глаза. Адриан покосился на меня:       — Хорош упрямиться. Ты вырубился, как младенец, даже слюну пускал во сне.       — Не придумывай.       Он встал и, сунув руки в карманы штанов, пожал плечами:       — Как знаешь. Я уже всё постелил, а если уйдёшь, то не забудь дверь закрыть, — и, отчего-то раздражённый, скрылся в доме.       За окном разыгралась метель. Солнце почти полностью выглянуло из-за гор. До дома Гаспара по такой дороге добираться не меньше двадцати минут. Я тяжело вздохнул и, сдавшись, зашёл в гостиную. Диван был аккуратно застелен, на кресле лежал дополнительный плед. Я снял пальто и забрался под одеяло с головой. Почему он ушёл таким злым? Я коснулся пальцами волос, и сердце вновь забилось быстрее. Наверное, мне это просто-напросто приснилось. Видимо, я соскучился по теплу. Мейсон любил гладить меня по волосам, когда я отвлекался и переставал его слушать. Да, всё так, я просто соскучился по теплу.