Обманчиво прекрасно

      — Ох, милый, мы тебя, должно быть, разбудили? — виновато спросила Вивиан.       Это правда — у Армани с восьми утра весь дом на ушах стоял; и несмотря на их шиканья — «тише!», «Дасти, блин, ты можешь не ходить как слон?», «это ты шаркаешь, как дед!», «мальчики, почему я вас аж с кухни слышу? Эрик спит!» — я всё равно проснулся. Ещё со времён жизни в палатке разучился крепко спать.       — Я планировал уже вставать, — ответил я Вивиан.       — Садись, покушай, — подтолкнула меня к кухне старуха Марго. — Ты худой, как кость, стал!       — Спасибо, но я, пожалуй, пойду.       — Пользуйся, пока за «бесплатно» предлагаем, — вынырнул с кухни Адриан. В руке он держал надкусанный бутерброд, а на меня даже не посмотрел, когда прошмыгнул мимо и взбежал по лестнице на второй этаж.       — За «бесплатно»? — постарался шутливо уточнить я у женщин. — В пекарне всё хорошо?       Вивиан вздохнула красноречивее любых слов, а бабуля Марго сказала:       — Могло бы быть и лучше. Штуки три пекарни открыли, наша — четвёртая.       — У них всё так прилично выглядит, — добавила Вивиан, с горечью посмотрев на ширму в пекарню Армани, — и интерьеры украшены экзотичными штуками издалека. Мы на их фоне — серый пережиток прошлого.       — У людей выбор расширился, куда сходить, ну, а мы… Мы не унываем, но могло бы быть и лучше, — хриплый смешок от старухи, в уголках глаз прорезались морщинки, и я мог бы всему этому поверить, если бы после она куда печальнее не сказала: — Налоги повысили.       — Знаю, — кивнул я.       — Но это правильно, так и надо, — поспешила заверить Вивиан.       — Власть учредили, теперь нужно её ублажать, — ворчливо проговорила старуха.       На лице Вивиан проскочила робкая покорность, словно она заранее для себя решила — не перечить, ведь всё «правильно», всё «так, как надо». Эти слова, как паразиты, лились из всех щелей, топя собой любой зародыш недовольства. Слишком свежи были воспоминания о свирепых бандитах, грабящих и устраивающих пожары. Преступников привыкли видеть обезумевшими хулиганами без нравственных устоев, а не добродетелями в завязанных на шее галстуках, что твердят о мире и безопасности. Людям было куда проще жить с мыслью, что всё идёт «так, как надо», чем вновь ставить под сомнение свой покой. Вивиан — одна из многих, одна из загипнотизированной толпы. Она говорила вовсе не то, что в действительности думала. «Казну нужно пополнять, но налог ввели большой» — вот правда, которую никто не решался произнести вслух. Только я знал, что и это не совсем правда. Но это знал только я.       — Я верю Дилану Сардженту, — уверенно, без задней мысли сказала Вивиан, а я окончательно сломался от её пропитанного верностью голоса. — И точно знаю, что наши деньги он потратит так, как надо.       — На что-нибудь вроде железной дороги, — подсказал Эрнесто, вышедший из пекарни в фартуке: — Ви любит переживать по пустякам.       — Я предусматриваю все возможные развития событий.       — И всегда выбираешь самый ужасный, — Эрнесто оставил лёгкий поцелуй на щеке жены. — Слышал, у Дилана Сарджента есть итальянские корни — дальние, но это уже о чём-то да говорит! Эрик, я рассказывал тебе, что мой отец — коренной итальянец — всегда говорил мне в детстве?       — Главное в жизни — семья?       — Да-да, это несомненно! Но мой отец ещё часто повторял мне: «piano-piano» — значит, «потихонечку, не торопясь». Наше — нас не оставит. Иногда нужно просто перетерпеть, пережить, двигаться вперёд piano-piano, и в конце концов всё наладится.       Меня тянуло на улицу. Почти нестерпимо. Может, со стороны это было не так заметно, не так явно выражалась моя пытка совести, но я ощущал всё во много раз сильнее, ярче, мучительней. Не выдержав, я сбивчиво наплёл, что должен помочь отцу.       — Ты сегодня ещё к нам заглянешь? — спросила Вивиан. — Праздник же.       — К сожалению, не получится, — ответил я. И правда, к сожалению.       — Ну, тогда счастливого Рождества! — улыбнулся Эрнесто и рассмеялся как настоящий Санта-Клаус.       — Да, счастливого Рождества.       Дороги замело высокими сугробами. Я пробирался через них, зевая на ходу, и спустя целую вечность оказался на пороге дома Гаспара. Тёмная лакированная дверь — последняя преграда на пути к неизбежному. Меня не пугал Гаспар, нет, но в голове всё ещё держалась эта въедливая боязнь выговоров — как собака Павлова истекала слюнями от звука колокольчика, так и меня на уровне рефлексов одолевал мандраж при мысли об упрёках.       В кабинете отца темно — там всегда темно и шторы задёрнуты, когда у отца плохое настроение. На дворе 1974 год — Ричард Прайс разоряет казино Фальконе, Маринетт покидает семью и уезжает в Вегас. Папе тяжело. Он не был готов к подобным трудностям в самом начале. Папе очень тяжело, а я его совсем не радую. Я не достоин такого сильного отца. Шторы уже как полгода задёрнуты. Месяц назад я слышал, как отец ругался с мамой, и как он сказал ей: «Эрик тоже гений! Знаешь почему? Потому что он мой сын» — а сегодня он говорит мне: сойдёт. Я стараюсь недостаточно — сойдёт для кого угодно, но не для «гения». Через неделю отец скажет: Диего в твоём возрасте бегло говорил по-испански. Через год он скажет: сойдёт, но Диего… И так — из года в год.       Набрав в грудь побольше воздуха, я толкнул входную дверь. В доме стояла гробовая тишина. Ни украшений, ни ёлки, ни признаков жизни. Я обошёл все комнаты — Гаспара и Одетт нигде не было. Записку они не оставили — значит, в скором времени вернутся. Отперев дверь в свою комнату, — я всегда закрывал её на ключ, потому что всё ещё был параноиком и потому что никому, совсем никому не доверял, — присел на корточки перед комодом с одеждой. В нём, на самом дне, завернув в несколько слоёв шмоток, я прятал тайник с деньгами — маленький сундук с замком, который купил пару лет назад в Денвере. Открыв тайник, я на автомате пересчитал накопленную сумму. Мало. Всё ещё мало. Надо вздремнуть перед возвращением Гаспара.       В течение шести лет, что мы не виделись с Диего, у меня не было времени думать о нём. Ни о том, как он живёт, ни о том, чем он занимается, да и вообще думать о нём, как о брате. На самом деле, времени не хватало ни на что. Только дом, уроки, тренировки, только Семья, потому что для отца «это много значит». Не то, чтобы я когда-то был душой компании, — у меня всегда было мало друзей, но, став наследником, я потерял даже этих немногих. В моё расписание не входила дружба, в то время как Аврора каждые выходные уходила к подругам из католической школы. Однажды я решился сказать об этом отцу — о том, что тоже хочу видеться с друзьями, — но в ответ лишь раздражённое: «Зачем тебе общаться с посредственностями? Тебе они не нужны — у тебя есть семья». Он упоминал семью, как говорится, и в болезни, и в здравии — даже тогда, когда это было неуместно. У тебя есть семья. У тебя есть Семья. семья. Семья. Диего — больше не семья. Он — Семья. Чем чаще повторяю, тем бессмысленнее становится это слово: семья. Семья. семья. Семья. Reductio ad absurdum. Мысли путаются. Так трудно вспоминать, если соврать ни с чем не хочется.       Дядя Винченцо приезжал вместе с Диего в особняк Фальконе раз в несколько недель — чаще всего на выходных, оставаясь в своих теперь пустующих комнатах на ночь. Поводом для частых визитов были исключительно семейные дела, и если хватало времени, то нас с Диего сталкивали в одной из «университетских» дисциплин — времени на это хватало практически всегда. Ровно с момента их приезда и вплоть до отъезда над усадьбой нависала тёмная угрюмая туча — все хлопоты в доме становились тише, разговоры короче, прислуга выходила из своих подсобок только по необходимости, а миссис Гудман и няня Жаклин то и дело обменивались взглядами, хотя в обыденное время они даже не общались друг с другом. Отец и дядя Винченцо поддерживали формальный тон, но вне контекста работы старались держаться друг от друга подальше, и именно эта их натянутость нервировала весь дом. Как-то раз я даже услышал, что одна из кухарок сказала: «В толк не возьму, чего мучаться? Раз ненавидят друг друга, то пусть не общаются!» Глупая, она не понимает. Она не знает, что такое Семья. семья.       — С Диего-то хоть поговорили? — спрашивает няня Жаклин после конца первых таких выходных. Она стелет мне чистое постельное бельё, а я сижу в кресле, вдыхая запах стирального порошка и листая учебник по испанскому языку.       — Нет.       — Да как так? Братья же! Загоняли вас, бедных…       После второго визита няня Жаклин спрашивает у меня перед сном: ну как, пообщались с Диего? И я снова говорю ей «нет». На третий раз мой ответ тоже отрицательный, тогда няня, сложив ручки на переднике, вздыхает: не понимаю.       Диего изменился. В нём ещё крепко держалась эта прилизанная правильность, однако с годами она превратилась в потрёпанный, не по возрасту сшитый костюм, который везде давит и из которого по возможности норовишь выбраться. Причину этого дискомфорта я сумел определить лишь тогда, когда честно и без утайки признался себе: Диего изменился. В брате появились мысли, которым меня не учили; и чувства, которые мне не доводилось испытывать. Диего оброс кольчугой загадочных странностей, и именно они сделали костюм «прилизанности» неудобным. Но поначалу всё было далеко не так очевидно, как теперь. Главной целью Диего — это я узнал уже позже — был именно я, и он аккуратно, подобно хищнику, приоткрывал передо мной завесу своей потайной личности, которая не имела во мне ни толики отражения.       — Ну, а в этот раз пообщались?       Мы сидим с Диего и Авророй в беседке — в той, что как будто покрыта тонким слоем инея, той, что в глубине вишнёвой аллеи. Это был четвёртый или пятый визит. Аврора рассказывает про занятия танцами в школе — «эта гадина вечно вперёд лезет, хотя двигается враскоряку» — Диего отвлекается на пролетевший рядом опавший лист и замирает. С ним теперь такое часто случалось, и если остальные уже не обращали внимания, то я каждый раз пристально всматривался в его вмиг остекленевшие глаза. Не моргает, совсем не двигается, будто его парализовало. Спустя несколько минут Диего отмирает, возвращается обратно в реальность, как ни в чём не бывало. Нет, вру. Его взгляд преисполняется ощутимой тяжестью — он смотрит на каждого по-другому, словно оценивает, силится забраться в самые тёмные уголки души, и зачастую не остаётся никаких сомнений, что его попытки увенчались успехом. Мне от этих наблюдений становилось жутко.       — Иногда так хочется попросить отца, чтобы он вышвырнул эту дуру из труппы, — ворчит Аврора. По вишнёвой аллее пробежал холодный ветерок, сорвавший с веток с десяток листьев.       — И в этот раз не поговорили?       В гостиной пахнет ладаном. Диего сосредоточенно читает на диване книжку на русском языке. Отец говорил мне, что у Диего С1 по русскому, тогда как мой уровень был всего лишь B1. Я долго мнусь, кусаю губы, и всё же спрашиваю, я говорю: «Какой у тебя уровень владения русским?» Мне интересно — не приукрасил ли папа? Диего моё любопытство, однако, проигнорировал. Странность номер два: педантичная избирательность — она прослеживалась во всём. Нет, снова не так. Преимущественно эта черта вылезала в ответах. Для Диего было в порядке вещей на заданный вопрос промолчать, если тот, на его взгляд, не имел смысла.       — Я тебе вопрос задал, — говорю я. Его молчание меня всерьёз обижает, но куда больше — его скучающий взгляд, которым он меня наградил:       — Какая разница?       — Раз я спрашиваю — значит, большая.       — И на что повлияет мой ответ? — он вновь утыкается носом в страницы. — Не равняйся на меня, я изучаю язык дольше.       Не равняться… Пытается приободрить. Лицемер. Из меня вырывается: «Лицемер». Диего поднимает глаза, долго впивается в меня ими — что там, внутри него, творится? — и возвращается почти с безразличием к прерванному чтению.       — Поговорили?       — Нет.       В раздевалке, перед тренировкой по дзюдо, я замечаю на пояснице Диего продолговатый рубчатый шрам. Диего перехватывает мой взгляд, говорит с прохладой: «Перестань меня рассматривать, ты похож на marica». Ругательство так задевает меня, что я даже не нахожусь с ответом. Однако на тренировке я поневоле вкладываю в каждый удар больше силы. Нет, увиливаю, мне хочется сделать Диего больно, отомстить за marica. От начала занятий проходит минут сорок, учителя Наоки зовут к телефону, и мы остаёмся с Диего одни. К этому моменту он уже заметно недоволен моей импульсивностью. Уворачивается от хидзи-атэ (удар локтем) и, в мгновение ока очутившись сзади, скручивает мне руку.       — Дзюдо — это не агрессия, — говорит он ровным, ничего не выражающим голосом. — Твоя обида делает тебя уязвимее, а не сильней.       — Отпусти, — скрежещу я и дергаюсь вперёд. Диего меня сразу отпускает, так что я падаю на пол. Поворачиваю голову, но Диего уже идёт в сторону раздевалки: — Куда ты? Мы не закончили!       — Закончили.       Я подрываюсь с места, бегу за ним, желая толкнуть, ударить, растоптать, чтобы он зарубил себе на носу — на меня нельзя смотреть свысока. Диего слышит моё приближение, оборачивается, но я успеваю наброситься на него и повалить, удержав Кудзуру-Гатамэ. Грозно рычу ему: борись.       — Не хочу.       — Это приказ.       Диего завис, впал в дрёму — не знаю, как ещё это описать. Смотрит на меня, но он и не здесь, и не где-то в другом месте, он точно в себя глядел — так далеко забрался, что мне его не достать. Вид отрешённый, побледневший, как у призрака, но вот — всего одно неуловимое мгновение, — и он, сморгнув своё далёкое путешествие, смотрит уже точно на меня:       — Хочешь ударить меня? Бей.       — Нет, я сказал…       — Но ты хочешь. Давай же, бей. Что тебе это стоит? Докажи себе, что можешь меня ударить.       — Заткнись, — я сползаю с него. Кулаки зудят — так хочется врезать ему хоть разок, чтобы с лица сошло это дурацкое выражение. Он думает, будто лучше меня. Нет, он это знает наверняка.       Диего выплёвывает «сам ты лицемер», и у меня срывает крышу. Я бью его ногой в живот, укладываю обратно на пол и, сев сверху, наношу несколько ударов по лицу. После третьего — из его носа брызгает кровь.       — Сопротивляйся! — кричу я. — Почему ты не сопротивляешься?       — А что, так неинтересно? — спрашивает Диего таким тоном, словно речь идёт о какой-то игре, и мы тут сели правила обсуждать. Вся его нижняя половина лица в крови. Это я сделал. Это с ним сделал я.       — Хватит! Хватит насмехаться надо мной! — я вскакиваю и убегаю в раздевалку. Я не виноват — это он меня спровоцировал. Папа меня вечно с ним сравнивает, вот я и разозлился за то, что Диего знает это. Знает и смеётся надо мной. Он сам виноват.       — Ну, как? Удалось поговорить?       Гаспар и Одетт не вернулись ни к вечеру, ни на следующий день, ни даже через неделю. В четверг я пришёл на лесную поляну, где обычно проводил тренировки с отрядом, прождал их около получаса среди умеренного вихря снежинок, но никого так и не дождался. Напрашивался очевидный и не самый утешительный вывод: Гаспар забрал отряд с собой. Значит, они точно смылись не просто так, и где-то в глубине души я даже догадывался, по какому делу.       Три, два, один… С Новым годом! Тёмная, прокуренная комната — от дыма слезились глаза. Меня облепили со всех сторон, несколько незнакомых губ поцеловали в щёки, губы, нос. Счастья в Новом году! Под потолком растянулись разноцветные гирлянды — красный, жёлтый, зелёный и синий свет тускло очерчивал бурлящую толпу. Любви тебе, Эрик! Сзади ко мне прижался Уилл, заводил носом по моей шее, залез холодными руками под рубашку — я под кайфом, сладкий, не хочешь тоже? Под ногами дрожит басами пол, Хлоя долго присасывается к косяку, Бенжамин в углу лезет Лекси под юбку. Смех, стоны, дикий вопль. В этом году всё должно наладиться! Я запрокинул голову на плечо Уилла, и он выдохнул мне в рот никотиновый дым. Размазанная череда событий. Поговорили? Диего рассказал что-нибудь о своей жизни? А то, знаешь, он всегда был не особо болтлив, а сейчас так вообще — слова не вытянешь.       — Хочешь ударить меня? Бей. — И я бью. Бью не один раз, бью, когда приспичит, бью, потому что знаю — Диего никому не расскажет. Должен ли я быть благодарен за его молчание? Совсем запутался. Я бил его не единожды, и чаще всего он сам мне предлагал себя ударить. И никогда не давал по лицу в ответ. И не сопротивлялся. И молча терпел, никому не болтал. И он совсем мне непонятен, и, кажется, я становлюсь зависимым от этих минут сомнительного лидерства.       Кухарка Антонина показывала сегодня в миллионный раз ту самую фотографию в гостиной — последний снимок, где запечатлена Маринетт, и где улыбки семьи выглядят естественно, а не вымученно, как теперь. Сбежав от её дотошных сетований по поводу тёти, я тайком проскальзываю в кабинет отца, подхожу к столу, на котором аккуратными стопками лежат кипы бумаг. Посередине — письмо. Сегодня — день отправки денег Маринетт в Вегас. Я это знал, потому и незаконно проник в отцовский кабинет, чтобы лично посмотреть, в каком тоне он общается с нашим «козлом отпущения». На бумаге всего несколько слов: «Перевёл столько-то. Ответь, как придут». Всё. Нечаянно я задеваю рукой банку с чернилами — большая уродливая клякса расползается по столу, забирается на письмо, пожирая его белизну своим густым ядом. Перепугавшись, я выбегаю в коридор и прячусь от выговора в своей комнате.       — Кто заходил в мой кабинет? — спрашивает отец за ужином. Брови нахмурены, вилка елозит по тарелке — он недоволен. Нет, он очень зол. Мама обводит всех нас вопросительным взглядом, дядя Винченцо продолжает, как ни в чём не бывало, разделываться с рыбой, а я пристыженно смотрю в пол, страшась гнева отца. — Волчонок, может, ты знаешь?       Я вскидываю голову. Сердце колотится. Мне надо сознаться, но вместо признания я говорю: «Я видел, как Диего туда заходил». Дядя Винченцо отрывается от рыбы, скашивает хмурый взгляд на сына, а тот молча смотрит на меня. Не отрицает — снова мне не сопротивляется. Отец спрашивает Диего, зачем он заходил в кабинет. В ответ тишина.       — Это я была! — вдруг выкрикивает Аврора. — Я думала, что ты там, хотела поговорить.       — Но меня там не оказалось, — резюмирует папа, словно помогая Авроре рассказать историю правильно, не упустив никаких подробностей. — И ты решила, что нужно подойти к столу.       — Я хотела оставить записку… Ну, насчёт того, о чём…       — В мой кабинет нельзя заходить без разрешения, ещё и портя чернилами мне бумаги, — строго говорит папа. И всё же не так строго, как если бы он отчитывал меня. — Перед сном зайдёшь ко мне.       До конца ужина больше никто не говорит. Мне ужасно стыдно. Меня так не воспитывали. Нельзя врать дону. Мы выходим из столовой, Аврора хватает меня за руку и отводит в соседний коридор, где нас не услышат родители. Она сурово скрещивает руки на груди, на лице — ни тени улыбки. Она говорит:       — Это было подло, Эрик, — и резко тянет меня за рукав кофты. — У тебя здесь пятно от чернил, это ты к папе заходил! Зачем подставляешь Диего?       — Прости. Папа бы очень разозлился.       — Да, разозлился бы и по делу! — не смягчается Аврора. — Это не повод выставлять Диего виноватым. Ты должен извиниться перед ним, а не передо мной!       — Нет! — с ужасом мотаю я головой. — Ему всё равно, он даже не стал ничего отрицать! Да и тебе же досталось, а не ему!       — Ты прекрасно знаешь, что из нас троих выговор мне — самый безобидный. А насчёт Диего — ты должен не только извиниться перед ним, но ещё и поблагодарить, что не сдал тебя! Иначе я не буду с тобой разговаривать. Слышишь? Совсем не буду — до тех пор, пока ты не извинишься.       Пришлось идти к Диего — я никак не мог поступиться сестрой. Аврора — единственный друг, что у меня остался, и если она перестанет со мной разговаривать, то я сойду с ума от одиночества. Я нахожу Диего в его старой комнате. Он сидит в полумраке на кровати, ко мне спиной, опустив голову на колени. При открытии дверь легонько ударяется об стену — Диего резко оборачивается. Как затравленный зверь. Ещё одна странность: в брате то и дело появлялся необъяснимый страх. Будто он точно знал, что кто-то следит за ним или покушается на его жизнь, и потому всегда пребывал в беспомощном ожидании этого «кого-то».       — Диего, слушай… — мнусь я на пороге, — в общем, то, что произошло за ужином… Это было… ну, подло.       — Извинения приняты, — говорит он равнодушно и вновь опускает голову на колени. Дремлет? Почему ему всё равно? Я совсем его не понимаю.       — Почему ты не злишься? Я же хотел выставить тебя виноватым.       — Расстроился, что не получилось? — низкий голос, как будто издалека.       — Что?       Диего поднимается с кровати, смотрит на меня, натянув на лицо то самое выражение «давай-давай, посмотрим, что ты скажешь». Выделяя каждое слово, он повторяет:       — Я спросил: расстроился ли ты, что влезла Аврора и взяла вину на себя?       — Я… эм… Нет, — я опускаю глаза в пол. Не могу на него смотреть. — Конечно нет.       — Врёшь.       — Нет! — мои глаза округляются, но я всё ещё не могу смотреть. — Я не расстроился! Я ляпнул это, потому что испугался, что отец разозлится!       — Боишься отца? — он усмехается. Усмехается!       — Я не боюсь папу! Я просто… просто разочаровывать его не хочу.       — М-м, понятно, — в голосе ни капли понимая. Конечно! Что он может понимать? Диего говорит: — Ты вроде как давно его разочаровал, разве нет?       — Что ты сейчас сказал? — я поднимаю голову. Меня обдаёт жаром от нарастающей в груди злости.       — У тебя что, со слухом проблемы? Я говорю: ты — жалкий кусок дерьма. Твой отец заслужил своё место, ты своё — нет, — он опускает глаза на мои руки, сжимающиеся в кулаки, и его губы растягиваются в широкой, фальшивой улыбке: — Хочешь ударить меня? Давай.       — Заткнись! — выкрикиваю я. — Хватит! Хватит смеяться надо мной!       — А что мне ещё с тобой делать? — Диего склоняет голову набок, будто я для него сложнейшая головоломка. — Так непросто оказалось во всём подражать мне, притворяться мной… Нет. Трудно ведь не это — что трудного разыгрывать из себя славного парня, которого гладят по голове за успехи? Тяжелее удержаться от соблазна ударить, подставить. Собой, как выяснилось, быть гораздо трудней.       — Что ты несёшь? Это ты меня провоцировал!       — Я лишь позволял тебе делать то, что ты хотел. Тебе ведь редко это разрешают, да? В смысле, не притворяться мной.       — Замолчи! Что ты вообще знаешь? — на мои глаза наворачиваются слёзы. — Ты понятия не имеешь, что я тут день ото дня переживаю! Папа, он… Думаешь, ты лучше меня? Потому что гений, потому что любимец клана, и на тебе даже никаких обязанностей не лежит? Просто принимай любовь! А меня заставили, меня… Тебе смешно? Считаешь это всё смешным? Вынудил меня себя ударить и теперь потешаешься надо мной, говоришь, что я кусок дерьма! Скучно тебе? Повеселился?       — Перестань, — холодно обрывает Диего, медленно приближаясь ко мне. Я пячусь назад, сам не понимая, почему до чёртиков боюсь его, пока не врезаюсь спиной в дверь. Диего останавливается в паре сантиметров от меня. — Сейчас поди расплачешься, несчастный. Пожалеть тебя?       — Заткнись.       — Почему «заткнись»? Я предлагаю тебе то, что ты хочешь. Не лицемерь, хватит. Это выглядит жалко, — он проводит ладонью по моему лицу, задерживается на глазах и накрывает их своей рукой. В темноте его голос звучит устрашающе: — Всё смотрел на тебя и думал: случись пожар в доме и встань выбор между нами, побегут спасать ведь именно тебя, потому что твоя жизнь ценнее всех прочих. Твоя — такая жалкая, такая притворная, такая обидчивая жизнь.       — Меня заставили! — твержу я.       — Заставили… Меня тоже заставили возненавидеть тебя, и, знаешь, поначалу это было очень непросто, ведь я так тебя любил. Но потом, когда увидел на похоронах дедушки… Тебя — на моём месте; тебя — говорившего моими словами; тебя — за моим роялем, за моими книгами, в окружении моих слуг. Тебя, которому не пришлось ради всего этого пожертвовать детством, а всего-навсего нацепить моё лицо, я понял, что действительно тебя ненавижу.       — Это несправедливо…       — Несправедливо будет умереть за тебя, — увесисто говорит он. — И ещё, — раз уж мы наконец-то решили поговорить по душам, — хочешь поделюсь своей мечтой? — не дождавшись ответа, он наклоняется ближе, шепчет мне на ухо: — Я мечтаю стать доном. Ради этого я слишком многое вынес, а ты как был никем, так им и остался. Твоя жертва невелика.       Он убирает ладонь. Внутри меня всё обрывается, я смотрю прямо в его зелёные с жёлтой крапинкой глаза, в его тонкий шрам поперёк этой крапинки. Он также тихо спрашивает: только без лицемерия: о чём ты мечтаешь? О чём я мечтаю? Я никогда не думал об этом. Диего отстраняется, подносит руку к левому глазу, но, так его и не закрыв, опускает обратно.       — Я ненавижу тебя и всё же понимаю, что это не только твоя вина. Мне жаль, Эрик. Мне правда жаль, что они с тобой сделали.       После этого Диего больше мне не подыгрывал — дрался в полную силу, бил в ответ и не прикрывал. Он перестал осторожничать со мной и снял маску порядочности, при этом вывернув всю мою суть наизнанку, наглядно показав мне, какой я жалкий и подлый, что на душе у меня — насилие, катастрофическая злость. Что у меня, в отличие от него, нет мечты, что я вообще никто и ничто. И ещё кое-что он мне с таким размахом и самопожертвованием разъяснил: я лучше его до тех пор, пока Диего мне это позволяет. Мне никогда его не превзойти, ведь настоящий наследник он, а не я. Теперь я висел у него на крючке, скомпрометированный со всех сторон, и последним унижением от Диего было то, что он со своей властью надо мной так ничего и не сделал.       — Ну как, Эрик? — спрашивает няня Жаклин, когда я, шмыгая носом, возвращаюсь в свою комнату. Меня всё ещё потряхивает. — Поговорил с Диего?       Гаспар и Одетт вернулись второго января. Я только вышел покурить на террасу, как из-за угла выросли две их фигуры. Белые деревья, белый горизонт, моё скатившееся на самое дно настроение. Одетт крепко обняла меня со словами «я так соскучилась» и, бросив в коридоре свой рюкзак, убежала в сторону Фоксвилля, ловко перепрыгивая сугробы. Вот он — неизбежный разговор после долгого затишья: мы остались с Гаспаром наедине, но мне было гораздо спокойнее, чем тогда. Я точно знал, что ему не поддамся. Ортис сел в плетёное кресло, закурил.       — Банда с северной части теперь работает на нас.       — Мне плевать, — решительно отрезал я.       — То, как ты поступил накануне Рождества, — продолжал Гаспар, точно меня не слыша, — было очень… не по-праздничному, знаешь ли.       — Был рад тебя расстроить.       — Расстроил — это мягко сказано. Но я тебя простил.       — Я не просил у тебя прощения.       — И всё же я простил. Забудем это… Пройдёмся?       — Нет.       — Ой, прошу прощения, я неправильно выразился: здесь нет вопроса — нам нужно кое-куда сходить, — он поднялся и, выбросив бычок в сугроб, спустился по скользкой лестнице на дорогу.       — Зачем? — нахмурился я.       — Поболтаем о том, о сём. Ну, знаешь, как в старые времена.       — Тебе не так много лет, Гаспар, чтобы страдать проблемами с памятью — мы никогда не болтали «о том, о сём».       — Твою мать, что ты как ребёнок! Пойдём, у меня помимо тебя ещё дела есть.       И он, не спеша, зашагал вперёд, а я, мешкая, недоверчиво двинулся следом. Спокойствие Гаспара было слишком напускным, а «прощение» — подозрительным. Пока мы шли под низким зимним небом, он беззаботно рассказывал об их с Одетт времяпрепровождении в глубинках палаточного городка. Я его не слушал. Важнее то, что с собой не было никакого оружия на случай, если Гаспар вёл меня на расстрел. У него-то точно имелся при себе пистолет — он никогда не уходил в палаточный городок с пустыми руками. Законченный авантюрист, но не настолько. К моему удивлению, спустя пятнадцать минут мы остановились у высоких кустов боярышника, за которыми находился маленький фоксвилльский каток.       — Ну и что мы тут делаем? — не скрывая раздражения, поинтересовался я. Признаюсь, в груди кольнуло вздорным разочарованием — я думал, что Гаспар рискнёт на какую-нибудь экстравагантную манипуляцию.       — Поговорим о делах, любуясь на деток. О, вот, смотри-ка, твои идут, — он ткнул пальцем вправо, и всё внутри меня заледенело: к катку прогулочным шагом приближались Армани с Одетт. — Так-так, который из них твой любимчик? Честно говоря, я плохо их отличаю. Полагаю, тот, который идёт не с Одетт, верно? Как его там? Адриан?       — Что ты несёшь? — не выдержал я. — Какой к чёрту любимчик?       — Эй, не заводись. Мне всего-то одна птичка нащебетала, что ты катал его на спине. Я ещё подумал: «Ну надо же! Наш Эрик — и катает кого-то на спине? Просто не верится!»       Что? На спине… Соху. Боковым зрением я увидел, что Гаспар пристально наблюдает за мной, за моей реакцией, так что, приложив немалые усилия, я постарался сохранить хотя бы видимость спокойствия и сказал:       — Ерунды не говори. Все, кому ты глазки строишь, теперь что, тоже твои закадычные друзья?       — Это верно, — согласился Гаспар, медленно бродя глазами по моему лицу, и достал из-за пазухи пистолет. Я насторожился, невольно отшатнулся назад:       — Ты что делаешь?       — Не боись. Пока всего лишь прицеливаюсь.       И Гаспар перевёл дуло с меня на каток. Я опустил глаза — на скользящего из стороны в сторону Адриана, — снова посмотрел на пистолет и с нервной издёвкой выговорил:       — Ты с такого расстояния не попадёшь.       — Хочешь проверить?       — Ты не выстрелишь, — сказал я, но, кажется, больше себя успокаивая, нежели действительно веря, будто Гаспару не хватит духа выстрелить.       Он взвёл курок. Я потерял над собой контроль, привычное хладнокровие и врезал Гаспару в челюсть с такой силой, что он, поскользнувшись, упал на четвереньки. «На меня нельзя смотреть свысока» — зазвенело в голове, и, с этой мыслью, будто рука отца и рука матери прикоснулись ко мне, будто я снова стал ближе к ним, ближе к дому. Статус обласкал меня знакомой надёжностью, утешил старыми обещаниями в неприкосновенности. И вместе с тем наружу из самых недр моей расшатанной души полез жгучий, необузданный гнев, которому я не нашёл ни смысла, ни сил сопротивляться. Спина Гаспара задрожала. Сначала совсем мелко, как от холода, но с каждой секундой дрожь усиливалась всё сильнее и сильнее, пока Гаспар наконец не обернулся ко мне, и тишину между нами не разрезал его визгливый смех. Хватит! Он смотрел на меня расширенными глазами, без устали хохотал, как актёр в дешёвой постановке — нарочито, с надрывом. Хватит насмехаться надо мной! Этот гадкий звук сводил меня с ума. Как пытка, что из раза в раз повторяется, скрипя на нервах, давя на совесть. А что мне ещё с тобой делать? Я накинулся на Гаспара, сел на него сверху, ещё раз ударил, и Гаспар заплакал. Заплакал от смеха. Из меня вырвался крик — прямо изнутри, как будто насильно вытянутый.       Я отвесил Гаспару пощёчину — быстрый, обманчиво доказывающий что-то удар. Глаза его округлились скорее от неожиданности, но он промолчал и даже не предпринял попытку ответить мне тем же. Сопротивляйся! Почему ты не сопротивляешься? Я ненавидел его. Ненавидел за всё, а больше всего за то, что вырвал из меня эту позорную слабость. Гнев — животный инстинкт, и я, как дурак, разоблачил себя с потрохами. Гаспар спихнул меня в снег, который мгновенно обдал моё тело холодом со всех сторон.       — Ты, сукин сын, подставил меня перед всеми своей самовольной выходкой, — прохрипел Ортис.       — Я к тебе шестёркой не нанимался. Сам разбирайся со своими делами, а меня оставь в покое! После этого дерьма, которое ты сейчас устроил, можешь больше вообще на меня не рассчитывать.       — Нет уж, сегодня ты едешь с Одетт, Карповым и своим отрядом на грузовике за товаром. Из-за твоей сраной выходки он теперь вообще нам не доверяет. Отказался даже вас двоих в город отпускать.       — Мне глубоко плевать на ваши отношения, — заверил я, поднимаясь на ноги, но Гаспар, игнорируя меня, продолжал:       — Полиция подкуплена — никто не будет вас проверять. Дилан обо всём позаботился. Не опозорь меня.       — Не опозорю, потому что я никуда не поеду.       — Я от твоего духа противоречия порядком устал, — он вскочил на ноги, грубо схватил меня за шкирку и заставил посмотреть на каток, где беззаботно кружились Дастин и Одетт, где Адриан помогал опоздавшей Мэри зашнуровать коньки. Гаспар зашипел мне на ухо: — Повторяю ещё раз: ты сядешь сегодня ночью в чёртов грузовик и привезёшь мне товар. Ты будешь внимательно следить за Карповым, чтобы потом доложить мне каждый его шаг. Ты запомнишь всё, что он делал, с кем говорил и как расплачивался, чтобы в следующий раз поехать самостоятельно. Ты обо всём этом смолчишь и будешь дальше строить из себя старшего брата для этих двух деревенских мальчуганов. Не сделаешь хоть что-то, и Адриан утонет в реке, ляжет под колёса грузовика или затеряется в лесу с голодными волками, а я заставлю тебя на это смотреть.       Его слова пахли чужим дыханием — Гаспар подражал тем, кто был его изобретательней и опасней. Его так манила власть, что он даже не чурался очевидного сходства со знакомыми мне людьми. Он желал обладать их голосами, авторитетом, влиянием, а я был его подопытным кроликом, на котором он мог вдоволь попрактиковаться. Мне было известно сразу — передо мной человек подлый, низкий, не дороживший ничем, даже собственным именем, но оказалось, что он с такой же лёгкостью готов подменить самого себя. Его дорожная сумка за несколько месяцев так и не была распакована — лежала под кроватью, и он доставал её только по надобности. В шкафу, на столе лежали вещи других — тех, кем мечтал стать Гаспар. Неужели я снова позволю себя унизить?       — Ты вода! — голос Адриана долетел ко мне наперегонки с ветром, который при резком вздохе поцарапал мне лёгкие холодом.       Там, внизу, он удирал на всех парах от Мэри. Куртка болталась на нём, как на вешалке, волосы вздымались в такт прыжкам. Без шапки. Как всегда.       — Либо, — сказал Гаспар, снова наставляя пистолет на Адриана. — Мы можем закончить всё прямо здесь. Выбирай: твоя гордость или его жизнь.       — Ты подонок, — выдавил я сквозь зубы.       — Ну и пусть. Так что?       — Ты когда-нибудь думал о смерти?       Вопрос вырывается из меня против воли. Я размышлял об этом слишком много. Диего заканчивает завязывать кимоно, поднимает на меня глаза, и его ответ вызывает приступ болезненной тошноты: о чьей?       На гладкой белой поляне вытянулась длинная вереница следов Гаспара. Я остался один. Солнце медленно опускалось к горизонту, внутри меня набухала огромная пустота. Снег пошёл.       — Что такое «урок тишины»? — в вишнёвой аллее наши голоса разносятся эхом. Диего водит языком по внутренней стороне рта.       Не знаю, сколько я простоял там — возле высоких кустов боярышника, — наблюдая за лавирующей по льду Одетт. За тем, как она беспечно смеялась с близнецами, с Адрианом, зная, что я мог позволить Гаспару выстрелить. Поспешно убежала из дома только за тем, чтобы вовремя привести его к катку, чтобы самой дурачиться с Дастином, пока его брата держали под прицелом. Сука. Я ведь знал, знал, что таким, как она, нельзя доверять. Почему об этом знаю только я… Почему я снова повис на крючке?       «Только без лицемерия: о чём ты мечтаешь?» — шепчет Диего. Я хочу быть для семьи не Диего и не Волчонком, а Эриком Фальконе — сыном, которому прощают ошибки, который не впадает в мандраж от выговоров, который не отчитывается за свои успехи. Мечта — это ведь что-то недосягаемое? Значит, о таком можно мечтать.       — Ну как, Эрик? — спрашивает няня Жаклин, когда я, шмыгая носом, возвращаюсь в свою комнату. Меня всё ещё потряхивает. — Поговорил с Диего?       — Хватит, няня! Что вы все заладили «Диего то, Диего сё»?! Интересно — вот сама подойди к нему и поговори!       Эрик Фальконе хочет, чтобы, смотря на него, люди видели именно его. Эрик Фальконе мечтает о большой любви.       Удушливое лето. Асфальт плавится под ногами, от жгучих лучей не скрыться даже в тени. Солнцезащитные очки постоянно съезжают с потного носа, шлёпки стёрли ноги. Я бесцельно брожу по улицам Нью-Йорка, успокаивая нервы после тренировки с Диего по фехтованию, в которой он опять победил. В наушниках Элвис Пресли загадочно спрашивает: станет ли это грехом, если я не смогу не влюбиться в тебя? Я не заметил мчавшийся мне навстречу скутер. Слышу — визг шин по земле. Водитель успевает затормозить в самый последний момент, и всё же сбивает меня с ног, повалив на раскалённый асфальт, о который я ударяюсь головой.       — Чёрт возьми, ты в порядке? — бархатный мужской голос звучит совсем близко.       Я открываю глаза и вижу его перед собой. Он тревожно навис; голубые глаза вглядываются в меня с интересом. Больше с интересом, чем с волнением. Он, кажется, заранее знает, что всё обошлось. Его тёмные волосы растрепались от ветра, и я невольно думаю, что ему на скутере не страшно жаркое солнце удушливого лета. Таким отточенным, аккуратным чертами, должно быть, ничего не страшно... Я действительно сильно приложился головой.       — Ты в порядке? — снова спрашивает он. Красивый голос, но как будто не его — слишком плавный.       Звуки вокруг становятся громче, я прихожу в себя. Понимаю, что мужчина сбил меня на скутере, что из кармана вывалился плеер. Я усаживаюсь, вожу руками по земле, он виновато протягивает мне поломанную вещь. Я начинаю заводиться — в нём была моя любимая кассета, которая теперь тоже безвозвратно раздавлена весом транспорта.       — Дорого права обошлись? — едко спрашиваю я.       — Даром выдали, — он слабо смеётся. — Давай я тебе новый куплю.       — Не надо.       Я встаю и ухожу прочь. Меня ещё долго преследует запах его одеколона.       Мы снова сталкиваемся спустя неделю. Я узнаю его сразу, замечаю издалека. Поравнявшись со мной, он склоняет голову набок:       — Вот так встреча.       — Ты меня преследуешь?       — Думай, как тебе хочется.       — Думаю, ты меня преследуешь, — заверяю упрямо, а он хитро прищуривается, разглядывая мои наушники на шее:       — Уже купил себе плеер? А я хотел задобрить тебя подарком. Ты точно не ушибся в прошлый раз?       — Да. Зачем? И нет.       Он смеётся, и в уголках его глаз появляются морщинки. Солнце его ласкает. И это тоже кажется мне неправильным. Он выглядит как скульптура — его твёрдое лицо мне чудится вечным, закалённым иным временем; а тело — неестественно гладким, сильным мрамором. Мир должен его испытывать, а не любить так сильно.       — Мне стыдно — сойдёт за причину? — спрашивает он.       — Сойдёт, — во мне разыгрывается неподдельный интерес к нему, а запах его одеколона одурманивает. — Если только настоящая причина заключается не в том, что ты одержимый маньяк.       — А кто нет? — он улыбается. На одной его щеке прорезается ямочка. Только на одной. — Позволь угостить тебя в качестве извинения кофе. Ты же пьёшь кофе?       Я киваю, и он, грациозно развернувшись на пятках, ведёт меня в ближайшую кофейню, где посетителей обдувает тёплый воздух вентилятора. Он говорит так легко и непринуждённо, словно мы не незнакомцы, и эта его манера в конечном счёте окончательно меня раскрепощает. Я его не знаю, мне не положено с ним общаться, но он… Кого только не встретишь на улице, а я встретил его. Мы долго общаемся, время протекает незаметно, и вот уже на улице темнеет. Мне нужно возвращаться, мне нужно придумать, как объяснить своё отсутствие отцу, ведь я уже заранее решаю, что смолчу о знакомстве с этим мужчиной. Не скажу даже Авроре. Он будет только моим.       — Далеко живёшь отсюда?       — Достаточно, — уклончиво отвечаю я.       — Тогда выбирайся почаще, хотелось бы ещё раз выпить с тобой кофе, — говорит он и почти шёпотом тянет: — Эрик.       Как же сильно я нуждался в тебе. Как долго я о тебе мечтал, Мейсон.