Обманчиво прекрасно

      У бабушки сломался радиоприёмник. Вышел из строя и зловеще забарахлил, будто бы пытался нам что-то сказать. Маму непрекращающееся шипение приводило в ярость, но бабушка ни в какую не соглашалась избавляться от радио, а свою твёрдую позицию сводила к ворчанию: «В доме трое мужчин и никто не может починить старухин приёмник».       Естественно, Адриан не мог пройти мимо колкого обвинения и взялся за изучение техники. Он одолжил парочку книг у четы Маккей, дабы «разобраться в проблеме основательно», но основательно у него удалось разве что запутаться. Никаких результатов несколько вечеров упорного листания страниц не принесли, и под защитой ангела-хранителя он отправился просить совета у старика Эшби. Адриан не хотел, чтобы старик Эшби чинил приёмник вместо него — такой расклад не подтверждал звание «настоящего мужчины», — ему требовалась только наводка, но старик посчитал, что дело исключительно в недоверии, и вообще отказался помогать, так что Адриану пришлось вновь взяться за книги.       Эта история хоть на первый взгляд и кажется бесполезной, но она повлекла за собой одно досадливое обстоятельство, напрямую связанное с нашим выпуском из школы. Началось всё с того, что в середине мая я ненароком услышал от мистера Дэнсона поразительную новость. Она привела меня в такой неописуемый восторг, что ещё не затихли последние слова директора, как я уже сломя голову мчался домой.       — Адриан! Адриан! — без остановки кричал я, пока перепрыгивал ступеньки на крыльце и летел через кухню, где бабушка заговаривала плиту.       Брата я обнаружил в компании Мэри на лестнице. Адриан с остервенением крутил в руках радиоприёмник, судя по всему, вычитав из книг, что с техникой именно так и нужно обращаться, а Мэри сидела на две ступеньки ниже и самозабвенно наблюдала за его потугами. Услышав мои нескончаемые крики, брат оторвался от дела и нетерпеливо спросил:       — Бля, чё ты разорался? Не видишь, что я занят?       — Мы будем ставить спектакль! — вырвалось из меня с таким облегчением, точно я хранил секрет по меньшей мере полвека. — Я услышал, как мистер Дэнсон говорил об этом с папой.       — О, всё-таки будете ставить! — улыбнулась Мэри, явно знавшая об этой идее довольно давно. Адриан же, отложив приёмник в сторону, спросил у неё:       — От школы? С чего вдруг?       — Дилан Сарджент интересуется подрастающим поколением и хочет прийти на выпускной.       — И что мы будем ставить?       — Вроде историю создания Фоксвилля, — ответил я. — Чёрт, надо Одетт рассказать!       Мэри незаметно — как ей показалось — закатила глаза, и я уже хотел было на неё наброситься, но тут с кухни выползла бабуля Марго. Я её сначала даже не узнал — она точно помолодела: выпрямилась, глаза прояснились. Мне подумалось, что это отсутствие радиоприёмника на неё так хорошо повлияло, но вот она открыла свой старческий, покрытый трещинами рот и по-девичьи пропищала:       — Ты сказал — «спектакль»?       — Да, — натянуто подтвердил я, заранее чуя, что ничего хорошего её интерес не сулит. Никогда ещё я не был так близок к истине.       Папа вызвался написать сценарий — он заверил, что никто лучше него с этой задачей не справится. Дело в том, что история Фоксвилля оказалась донельзя скучной, а кто, как не папа, умел приукрашивать и додумывать, оставляя от правды сущие крупицы? Кто, как не он, заставлял людей внимать своим рассказам с разинутым ртом и колотящимся сердцем? Кто, как не он, мог взять на себя смелость полностью переписать историю и сохранить лишь название деревни? Никто его фантазией и наглостью не обладал.       Подлинная история заключалась в сухом факте: деревня существовала ещё во времена колонизации, а её основатели — мелкие чиновники английского происхождения, имена которых затерялись на страницах истории. У папы родилась версия гораздо интереснее: было два брата Фокс и Вилль — я и Адриан, — которые жили в одиночестве на берегу реки и вечерами пели песни (чета Маккей очень хотела внести свой вклад в постановку), и вот на противоположном берегу реки селится прекрасная незнакомка — мистер Томпсон требовал для Фионы исключительно главную роль, — и оба брата влюбляются в неё. Идти на уступки никто не хочет, красавица должна выбрать того, кто её больше достоин. Выясняется, что у чужеземки есть два старших брата — Майкл и Ури попросили засветиться на сцене в суровых образах, — что не жалуют ни одного из претендентов. Тогда Фокс и Вилль обращаются к мудрому духу, чтобы узнать, как им быть, и дух отвечает: «Заслужите признание делом. Удивите девушку, склоните к себе её братьев». Фокс и Вилль поблагодарили дух за совет и стали думать, как удивить чужеземцев. День думали, два дня, неделю, и вот их головы посетила мысль: построить дом, да такой, чтобы каждый захотел в нём жить. Они построили дом, удивили и девушку, и её братьев, но совместный труд не решил их личную проблему: кому же достанется красавица? Тогда они решили строить дома по отдельности. Их соперничество возрастало, разорвав братские узы, и в скором времени превратилось в открытую вражду. За своим трудом они и не заметили, как отстроили целую деревню и успели состариться. Девушка, ещё вчера юная и красивая, обернулась скрюченной старухой с семью детьми и пятнадцатью внуками. Заявив, что им нужно где-то жить, они поселились в домах, что построили Фокс и Вилль. Два старика и глазом не успели моргнуть, как в каждом доме зажёгся свет, а сами они остались на улице. Помирившись, два брата спустились к берегу реки и умерли.       — И называется вся эта история «Кукушкино гнездо», — закончил я свой рассказ.       Одетт, которая слушала меня со всем вниманием, непонимающе выгнула бровь.       — Кукушки подбрасывают свои яйца в чужие гнёзда — в основном к камышовкам, — чтобы их птенцы не умерли. Когда эти кукушата вылупляются, они выталкивают из гнёзд настоящих птенцов и притворяются ими ради собственного выживания, — объяснил я. — Кукушка — птица-паразит, забирающая себе чужой дом.       — То есть красавица — кукушонок?       — Да.       — Как жестоко, — сказала Одетт и посмотрела на горизонт с необъяснимой тяжестью во взгляде. Спустя время она спросила: — Твой отец сам придумал эту историю?       — Конечно! Ему только повод дай — он и не такое сочинит.       — По-моему, твой отец действительно очень хороший рассказчик, — призналась Одетт.       Когда я услышал историю впервые, то меня смутило, что все жители Фоксвилля приходятся друг другу родственниками, но мне хватило ума смолчать, дабы не расстраивать папу, который гордился сценарием даже больше, чем своими итальянскими корнями. И всё же моему ликующему настрою была уготовлена печальная судьба: две проблемы под названием «мистер Томпсон» и «бабуля Марго» как ветром сдули ещё недавнюю радость от постановки. Бабушка, которая забрала себе роль мудрого духа, беспощадно лишив возможности выступить моей однокласснице, сменила ежедневные рассказы о болячках на ежедневные признания, что всю жизнь любила театр и знает об этом искусстве больше, чем кто-либо.       — Ко всему прочему, дух должен быть старым, а не четырнадцатилетней девчонкой, — заявила она, тем самым поставив точку в обсуждении.       В этот момент я понял, какие жестокие шутки умеет выкидывать жизнь, лишая дома старинных приёмников с радиоспектаклями.       Не прошло и пару дней, как я начал злиться из-за того, что меня выдвинули на главную роль, которую я не просил и вполне мог обойтись костюмом дерева, и весь спектакль изображать фон. Но кто меня спросил?! Вместо того, чтобы радоваться прогулкам с Одетт в тёплые майские вечера, я должен был учить двадцать страниц текста, так ещё и репетировать каждый день. Утром Адриан умолял меня повторить с ним роль, днём вылезала из своей комнаты бабуля Марго и заставляла по сто раз проигрывать сцену с ней; вечером, после работы, в гостиной созывал всех папа и, как режиссёр, обсуждал с нами тонкости драматургии, глубину созданных им образов и оценивал наши дневные старания. Подобно историям из жизни, сценарий папа видоизменял стабильно раз в несколько дней. Я только заучил реплики, как они уже летели в помойку и нужно было заучивать новые. Только мы разобрались с моей жестикуляцией и решили, что я буду не особо эмоционален, как папа кричал: «Нет! Дастин, чёрт возьми, где твои эмоции? Почему ты не стараешься?» И менялось всё, вплоть до моей причёски, которую папа назвал в один из вечеров слишком покорной, а в следующий — чересчур броской.       Бабуля Марго, убеждённая, что никто не разбирается в театре лучше неё, щедро одаривала нас с ног до головы порицаниями, что мы не отдаёмся целиком и полностью искусству. Конечно, она также не скупилась на замечания касательно нашей игры, которые чаще всего шли вразрез с требованиями папы, и мы с Адрианом порядком не знали, кого слушать.       — Адриан, говори громче! — призывал папа.       — Адриан, на два тона ниже, в этой сцене не нужно кричать, — твердила бабушка.       Они пронзали друг друга пламенными взглядами и наперебой убеждали нас в своей правоте, нередко прибегая к помощи со стороны, чтобы кто-нибудь их рассудил. Мама сразу заявила, что дел в лавке невпроворот и что ей не до театра, поэтому её роль перешла Грете, которая отказывалась признавать своё невежество и лишь подливала масло в огонь. Сестра садилась на диван и с лицом знатока говорила:       — Я сначала так посмотрю, а потом — так. И скажу.       Приходилось проигрывать одно и то же как минимум два раза, чтобы в итоге получить от Греты неутешительный вердикт:       — Мне и так, и так понравилось. Почему бы вам просто не соединить две идеи в одну и не согласиться на нечто среднее? — и она уходила, гордая тем, что внесла в наши ряды универсальное предложение, о котором, разумеется, никто до неё не догадывался.       Бабушка и папа сильнее ругались, а я брался за любимую роль: изображал участие и только делал вид, что слушаю, когда в действительности думал о чём-нибудь более занятном. Адриан, который был прежде задет обвинением в халтуре, напротив — ни одного слова не пропускал, даже садился поближе и вслушивался, вот только не записывал, отчего его роль зануды, как по мне, получалась недоделанной. Понятия не имею, как вообще можно было разобрать что-то из ругани папы и бабушки: со стороны их споры не отличались богатством аргументов, зато производили впечатление количеством слюней, летящих от вставной челюсти бабули, и количеством взмахов рук, производимых за одну минуту папой.       Но в конечном итоге и брат устал от противоречий и заявил, что нет способа вернее избавиться от бабушки, чем починить её радиоприёмник. В связи с занятостью на репетициях, он с тяжестью на сердце оставил попытки разобраться с проблемой самостоятельно и решил, что доверит эту ответственную задачу более компетентному лицу, — какая-то такая логическая цепочка привела нас к тканевой башне.       — Мне что, по-вашему, заняться больше нечем? — спросил Эрик, придирчиво рассматривая кряхтящую аппаратуру. — Тут вам не сервисный центр.       — Не трухлявь, это дело одного вечера, — заверил брат.       — Ну так и выдели один вечер для починки.       — У меня репетиции постоянно.       — А у меня работа.       Я хитро осклабился и уточнил:       — Где, в трактире Стэрди? — Мне уже не раз попадалась на глаза высокая фигура Эрика, быстрым шагом идущая к трактиру и скрывающаяся за дверьми.       — Да, — Эрик нахмурился: — Какие-то вопросы?       — У меня есть, — совершенно серьёзно отозвался Адриан. — Чё ты там делаешь?       — Со слухом проблемы? Работаю.       — В трактире?       — Представляешь?       — Ты врёшь.       — И не краснею, — Эрик закатил глаза. — Оставьте меня в покое, не буду я ничего чинить.       Адриан обиженно насупился, но, когда мы уже собирались уходить, он перегнулся через прилавок и щёлкнул Эрика по щеке с мягким выговором «злюка».       К старику Эшби мы явились во всеоружии — стащили у отца бутыль самогона, — но он прогнал нас, как только завидел Адриана на пороге. Мистер Кросби принёс извинения и признался, что совершенно не разбирается в технике и лучше обратиться к кому-нибудь другому. Кем-нибудь другим оказался пастух Тэкери, но он, услышав, как барахлит приёмник, покачал головой:       — Сдох, мальчишки, такое не починить.       Мы ему не поверили и решили, что он, как и остальные, просто поленился нам помогать. В общем, своими скитаниями по деревне мы ничего не добились. Пришлось вновь взяться за книги из лавки Маккеев и читать их по ночам, пока в шкафу, в самом дальнем углу, с нами пытался болтать радиоприёмник.       В июне, когда все актёры выучили роли, мы начали репетировать на сцене, и проблема под названием «мистер Томпсон» показала себя по всей красе. Фиона ужасно переигрывала. Она надрывалась рыданьями там, где вообще не нужно было плакать; смеялась с широко открытым ртом, где следовало только пококетничать и похихикать в ручку; свои реплики она мучительно тянула, словно произносила их на смертном одре; а падать в обморок ей так полюбилось, что после каждого построенного дома она с громкими вздохами валилась на пол, хотя по сценарию её не должно было быть на сцене. Естественно, мистер Томпсон воспевал её гений, кричал на каждом шагу, что его дочь прирождённая артистка, и впадал в бешенство всякий раз, стоило папе или бабушке сделать Фионе замечание по поводу её игры.       Их споры между друг другом занимали большую часть репетиций, в результате чего мы торчали на сцене с самого утра и до позднего вечера. Я выл от досады и настраивал себя на двухчасовой перерыв, как только слышал:       — Вы ни черта не понимаете в актёрской игре! — от мистера Томпсона.       — Вы мало того, что не потрудились вникнуть в сценарий, так ещё теперь меня учите, как быть режиссёром! — от папы.       — Вы месяц назад узнали, что такое театр, а я жила сценой всю жизнь! — от бабушки.       Я хотел уйти из спектакля. Даже составил речь, приготовился встретиться с опечаленным лицом отца и осуждающим видом бабушки, но накануне моего отказа от роли я пошёл гулять с Одетт, и внезапно её прорвало на целый монолог по поводу того, как сильно она мной гордится и как ей не терпится увидеть меня на сцене.       — Это же так круто! — раз в десятый повторила она.       — Ну да, — согласился я вяло.       — Что не так? Что у тебя с лицом?       Я не хотел ей жаловаться и уж тем более выглядеть в её глазах размазнёй, но вспомнил отца — что бы его не огорчало, он всегда, первым делом, шёл рассказывать о случившемся маме. Такой пример показался мне достаточно весомым для откровений.       — Рассказывай, — подтолкнула меня Одетт. Подтолкнула в прямом смысле — она как следует боднула меня в плечо.       И я всё ей рассказал — всё до мелочей, даже то, что папа, бабушка и мистер Томпсон уже ко мне во сне приходят ссориться. Одетт слушала молча, вырывая из-под ног траву, а когда я закончил — выпрямилась, перевела взгляд с земли на меня:       — Я понимаю, Дастин, тебя эти репетиции выматывают, но, честно говоря, их споры мне кажутся… милыми? Они настолько взволованы вашим выпуском, что готовы друг другу глотки перегрызть, лишь бы результат получился хорошим. Они… хорошие родители, Дастин.       — Но…       — Необязательно чётко следовать их указаниям. Вы всё равно выступите так, как выступите. Им ведь главное чувствовать, что они вместе с вами участвуют в чём-то значимом.       — Разве дело не в том, что Дилан Сарджент будет присутствовать на спектакле? — цинично уточнил я, но Одетт лишь плечами пожала:       — Если хочешь видеть это так, то это твоё дело.       — Я не знаю, — грузно выдохнул я, уткнувшись лбом в сложенные на коленях руки. Одетт успокаивающе погладила меня по спине, отчего по позвоночнику пробежал рой мурашек.       — Выпускной бывает всего один раз в жизни — это ты мне сказал, помнишь?       — Ага…       Нам не удалось избавиться от бабушки — приёмник всё ещё шипел в шкафу; не удалось успокоить мистера Томпсона — он лишь сильнее увлёкся актёрским мастерством и принялся учить всех подряд, отнимая у бабушки шанс вставить свой четвертак. Угомонить фантазию папы — и это нам оказалось не по силам: он продолжал перескакивать с одной идеи на другую, так ещё и зачастил ворчать, что никто его не слушает. Я пересказал Адриану наш с Одетт разговор, и её слова побудили брата составить новый план. Безумный, дерзкий, несомненно, безнравственный, и всё же заставить всю труппу к себе присоединиться большого труда не составило. Он предложил репетировать отдельно от взрослых — собираться только нашим классом. Так мы оставим за родителями ощущение участия в постановке и вместе с тем спасём себя от полного фиаско перед Диланом Сарджентом.       — Будем репетировать до их прихода, — завлекал Адриан. — Вы хотите отыграть так, чтобы у Дилана Сарджента челюсть отвалилась, или так, чтобы нас закидали помидорами?       Колебание длилось недолго, и первым прогремел Майкл:       — Снесём челюсть Дилану Сардженту!       А я с улыбкой прошептал: «Вот же придумал».       Приходилось вставать на рассвете, бежать на сцену, репетировать, а за полчаса до прихода взрослых — разбегаться, чтобы они ничего не заподозрили. Когда папа, бабушка и мистер Томпсон, устав ругаться, объявляли конец репетиций раньше положенного времени, мы лукаво переглядывались и шли по домам. Наш шпион Оливер, который никоим образом не был причастен к спектаклю, но должен был отрабатывать своё звание, докладывал нам обстановку, и мы, убедившись, что путь свободен, возвращались на сцену, чтобы продолжить утреннюю репетицию. Режиссёром выступал наш одноклассник Колин Фрай. Он был предельно строг, но всё же не менял задачи через день, не отвлекался на чужое мнение, потому что никто не решался ему перечить, не предавался самовосхвалению и не выбирал себе любимчиков. Хотя на Фиону он поглядывал довольно часто, и всё же даже ей поблажек не давал. После Колина сил на папин спектакль уже не хватало, и как только бабушка открывала рот, дабы протараторить очередную тираду, или мистер Томпсон набирал в лёгкие побольше воздуха, чтобы разразиться восхищениями об игре Фионы, мы валились на пол и засыпали.       Одетт иногда приходила на репетиции. При ней я старался усерднее Адриана, Фионы и Колина вместе взятых. Даже если хотелось спать, и голова совсем отказывалась думать, я брал себя в поистине мужской кулак и играл, как мне казалось, на высший пилотаж. Папе, однако, мои преображения казались излишними, мистер Томпсон заявлял, что я пошлый и неказистый, а бабушка лила слёзы, заверяя, что все её старания прошли даром. Только Колин мне из-за кулис показывал палец вверх, и этого вполне хватало, чтобы с достоинством улыбнуться Одетт.       В день показа все были возбуждены, некоторые даже чересчур. Две генеральные репетиции с разными режиссёрами выбили меня из сил, а творящаяся вокруг суматоха навевала мандраж. Женская половина родителей во главе с мистером Томпсоном помогала с костюмами и гримом, мужская — с установкой декораций, светом и расстановкой стульев в зрительском зале. Постоянно кто-то куда-то бежал, что-то искал, спотыкался, ронял, впопыхах извинялся и, получив в спину со всех сторон упрёки, стремглав летел дальше.       Находясь в центре хаоса приготовления, лучше всего ощущаешь приближение важного момента, в полной мере оцениваешь проделанную работу, чувствуешь творческое сплочение людей. Тело одолевают приятные мурашки, пальцы щекочет лёгкое покалывание, и никак не удаётся присесть, перевести дыхание. Хочется быть везде, во всём, со всеми. Наверное, прекрасно испытывать нечто подобное. Меня же ничего, кроме обилия потовыделения и нервного тика в глазу, не посетило. Я весь день ходил как шуганный, а чужой задор вызывал у меня зависть. Адриана и Майкла я избегал в первую очередь, но их шумное нетерпение настигало меня, куда бы я ни направился, точно они ходили за мной по пятам и назло демонстрировали свою беззаботность.       В конце концов, я удрал на берег реки, чтобы побросать камни в воду. Пустым взглядом смотрел на горизонт, пока пальцы сами искали подходящие камни и с размаху отправляли их в полёт. Иногда мне казалось, что они улетали так далеко, что давно перепрыгнули и речку, и густой лес, и даже верхушки гор, но вот появлялся очередной круг на воде, означавший, что камушек закончил своё путешествие значительно раньше и пошёл ко дну.       — Чудак, — знакомый голос Одетт оторвал меня от созерцания бесконечности, и я повернул к ней голову. Она стояла в лёгком платье, длинный подол которого развевался на ветру вместе с волнистыми локонами волос. — Я ноги стёрла, пока тебя искала.       — Ты меня искала?       — Я именно так и выразилась, — она села рядом. На губах её блуждала таинственная улыбка. Такая нежная, воздушная, кроткая — совсем на себя не похожа. В её голосе всё ещё звучали резкие, жёсткие нотки, но они будто задержались в ней ненароком и должны были вот-вот покинуть так же, как из глаз пропали прежние холодок и острота, стоило ей на меня взглянуть. — Как ты?       — Нормально, — ограничился я чем-то средним.       — А выглядишь так, словно сейчас в штаны обделаешься, — она звонко расхохоталась, а я покраснел от стыда. Вся нежность и воздушность вмиг покинули Одетт, и она заметила это не намного позже меня. Откашлялась, прочистила горло, как будто собиралась поднять весьма опасную тему, и куда мягче добавила: — Я имела в виду, что ты, кажется, взволнован.       — Я так и понял, — я чуть приблизился к ней: — Посмотри, у меня глаз дёргается?       — Нет. А должен?       — Он всегда дёргается, когда я нервничаю.       — Значит, всё не так плохо?       — Кто его знает.       И чтобы скрасить последние полчаса перед своей смертью от страха на сцене, я рассказал Одетт о нескольких довольно неприятных ситуациях, связанных с моим волнительным состоянием. Даже враньём про нервное заболевание из-за контрольной в шестом классе поделился — Одетт эта история развеселила больше, чем все предыдущие и последующие. Носик её забавно морщился во время смеха, а рот она никогда не прикрывала, наоборот — так широко распахивала, что я мог рассмотреть каждый её зуб; ещё она что-нибудь била, но несильно — меня по плечу, по земле рядом с собой, по ноге или животу. Одетт будто намеренно подражала взрослым мужчинам, преимущественно тем, кто любит засиживаться в трактире до закрытия. Поначалу меня немного коробило её веселье, но постепенно я полюбил даже его.       — Дурак ты, Дастин, — сказала Одетт, успокоившись. — У тебя ведь праздник, а ты какой-то ерундой занимаешься.       — Да я всё равно смотрю на этот праздник только одним глазом.       — А я на тебя буду двумя смотреть, так что не оплошай, — она приблизилась ко мне и поцеловала в щёку.       Я не знаю, что со мной произошло в тот момент. Быть может, на меня волной нахлынули воспоминания прошлого лета — тёмная трактирная комната, встревоженное лицо Одетт в лунном свете, её губы на моей щеке — или же зимний день после отработки в мастерской Эшби, когда её обветренные губы точно так же меня коснулись. Может, я слишком перенервничал из-за спектакля, и мой мозг отключился в самый неподходящий момент. Честное слово, ума не приложу, что произошло, да только чувство было такое, словно на меня потолок рухнул, когда я понял, что целую Одетт в губы. Она смотрела на меня в ответ с широко открытыми глазами, совсем не двигалась, будто окоченела, и я в ужасе отпрянул от неё.       — Боже, Одетт, прости! — залепетал я. — Это было…       — Неожиданно.       — Лишним.       Она прикоснулась кончиками пальцев к губам, и острый взгляд её чёрных глаз взял меня под прицел:       — Я тебе нравлюсь?       — Что? Тьфу ты, нет! — увидев, как она обиженно подбирается, я чуть ли не завопил: — Точнее, нравишься! Нравишься, чёрт побери!       — Так что же? — голос её был холодным, как сталь. — Нравлюсь или нет?       — Нравишься!       — Хочешь встречаться со мной?       Я был поражён такой прямолинейностью. Одетт даже не краснела, тогда как я — уверен! — весь походил на спелый помидор. У меня небось ещё и шея с ушами залились румянцем. Одетт поднялась на ноги — я подскочил следом за ней, паникуя, что она сейчас убежит. Но Одетт терпеливо ждала ответа на свой вопрос, и я, набрав полную грудь отборной смелости, сказал:       — Да, хочу.       И вот, наконец-то Одетт тоже смутилась — потупилась в землю, сцепила пальцы в замок. Некоторое время мы стояли в неловкой тишине. Периодически встречались взглядами и тут же их отводили, не зная, что в таких ситуациях делать дальше. В какой-то момент во мне зародилось подозрение, что действительно растерян лишь я, а Одетт только подражает мне, изображая робость. Какой ужас. Предпочту забыть этот момент, как самый постыдный позор в своей жизни.       — Ну, так что ж… — неуверенно сказала Одетт. — Может, поцелуемся?       — О да, давай! — с излишним энтузиазмом согласился я.       Мы шагнули навстречу друг к другу с чёткостью двух оловянных солдатиков. Одетт безжалостно сканировала меня взглядом — в глазах-бусинках пронеслась тень сомнения и удовольствия, — и я, зажмурившись, быстро накрыл её губы своими. Несколько мгновений мы простояли так, точно приклеенные, а потом Одетт лёгким движением обвила руки вокруг моей шеи и притянула ближе. Я весь воспылал, ощутил приятное щекотание в районе живота, и это привело меня в такой неописуемый восторг, схожий с эйфорией, что я даже осмелел — обнял Одетт за талию. Мои мысли тотчас посыпались. Я целовался с Одетт Мондего! Я чувствовал её дыхание на своём лице, мягкость её губ на своих губах. Мне казалось, что я в бреду, что сошёл с ума, совершенно, совершенно свихнулся, и… Одетт отступила на шаг.       — Тебе надо идти, — сказала она мягко.       Я находился в каком-то полусне и не сразу понял смысл её слов, а, поняв, расстроенно кивнул. Дурацкий спектакль! Одетт аккуратным движением убрала прядь волос за ухо:       — Слушай, давай пока не будем говорить о нас папе и Эрику, сам понимаешь, они обо мне так пекутся…       — Да-да, понимаю, — я был в такой «полной отключке», что скажи она мне съесть жука, потому что это необходимо для спасения человечества, я бы ответил ей ровно то же самое.       — Ну, хорошо, — улыбнулась Одетт и ещё раз чмокнула меня в щёку. — Иди уже. Я чуть позже подойду.       Я в который раз кивнул болванчиком и, спотыкаясь на каждой кочке, побрёл к сцене.       Возле гримёрки стояли Адриан с Эриком, мимо которых в сумасшествии носились ученики и родители, а потому за разговором они то подходили друг к другу ближе, уворачиваясь от ударов в спину, то вновь расходились — эти выверенные перешагивания напоминали какой-то неловкий, дистанционный танец двух тормознутых черепах. Я думал обойти их — перспектива именно сейчас разговаривать с Эриком после случившегося на берегу меня не прельщала, — но слиться с толпой я не успел, и Адриан проорал через весь коридор: «Дасти, тебя где носило?» Все бегающие на мгновение остановились поглазеть на причину шума, но, увидев всего лишь бледного меня, как-то уж слишком разочарованно побежали дальше.       — Да так, ходил нервы успокоить, — я остановился рядом с братом и Эриком, который невзначай стал играться с оттопыренными волосами Адриана. — На берегу камни бросал.       — Пятьдесят грамм и всё шито-крыто, — подсказал мне дед-Адриан. На его щеках плясал лёгкий румянец, но я списал это на перевозбуждение и духоту коридора. У меня у самого, наверняка, всё лицо краснело.       — Одетт видел? — спросил Эрик, потрепав напоследок макушку брата, и привалился боком к стене.       — Что? Одетт? А она что? А она где вообще? Не-не-не, я не видел, — я понёс какую-то чепуху, и лицо Эрика вполне оправданно сложилось в выражении жалости, что мне не достались мозги получше.       — Да, Одетт Мондего — знаешь такую? — издевательски поинтересовался Адриан. — Чёрт, тебе походу реально хлебнуть надо, а то сейчас и имя своё не вспомнишь.       — Прекращай, — покачал головой Эрик.       Перед выходом на сцену Адриан всё-таки залил в меня стопку самогона. Похлопывая меня то по спине, то по плечам, он всё повторял и повторял: «Давай-давай, пей за Фоксвилль».       Успех у спектакля был колоссальный — это я хорошо со сцены слышал, а вот ничего дальше подмостков видеть не мог из-за слепивших в глаза прожекторов. Должно быть, это к лучшему — зрители в зале и Дилан Сарджент, который восседал на самом почётном месте, остались для меня тёмным пятном, что не сбивало с мысли и не вгоняло в ступор. Правда, перенервничав, я всё равно запутался в советах, которые мне давали папа и Коллин, и по итогу на выступлении брал понемногу от них обоих. Папа ничего не заметил. Он стоял за кулисами, беспокойно покручивая кончик бородки, а стоило мне или Адриану приблизиться к краю сцены, куда мог долететь его шёпот, отец тут же говорил: «Молодец, сынок, молодец!» Даже бабушка не подвела и во время нашей общей сцены быстро сориентировалась в изменениях Коллина — всё-таки нескончаемые прослушивания спектаклей по радио ей действительно помогли. Фиона отказалась от наигрыша, но мистер Томпсон даже не обратил на это внимания, и, когда ей аплодировали зрители, он громче всех кричал:       — А я говорил! Я говорил, что моя дочь прирождённая артистка!       Нам удалось выбить из зала овации на целых десять минут. Я стоял весь потный от слепящих прожекторов, бок о бок с тяжело дышавшим Адрианом, и улыбался восторженной толпе. Они кричали нам «браво» и «молодцы»; Дилан Сарджент даже поднялся с места, и все ему вторили, подскочив размеренной волной, а я глядел только на Одетт и на то, как быстро двигались её ладони в непрекращающихся хлопках. Гаспар поднял руки над головой, чтобы каждый смог увидеть, как интенсивно он нам аплодирует. Эрик же выглядел отнюдь не весело. Я бы даже сказал встревоженно. На банкет, который устроили после спектакля, он не пришёл, чем очень расстроил и меня, и Адриана.       Через неделю мы сдавали выпускные экзамены. За математику я ожидаемо получил «C-», зато по литературе обогнал Адриана, написав на «B». В день результатов мы собрались всем классом в школьном дворе и раскурили в беседке косяк — по старой доброй традиции затянулись «за светлые умы». Из своего кабинета нас увидела миссис Уилсон и, перегнувшись через оконную раму, разразилась воплем: «Что это вы себе позволяете?! Как вам не стыдно?! Эти дети, боже мой!» Следом за ней вылез мистер Дэнсон и, цыкая от раздражения, выкрикнул:       — Ну, безобразники, стыдно должно быть!       Мы разбежались прежде, чем они успели спуститься и устроить нам выговор. Вот и всё. Это был тёплый июнь 1985-го года. Прощай, школа, прощай! Впереди у меня целая жизнь, такая неясная и волнительная — но это всё потом, как-нибудь потом решится. А сейчас — у пекарни ждёт Одетт и весело машет мне рукой. Сейчас мне всего пятнадцать лет, и я впервые в своей жизни по-настоящему влюбился.