Обманчиво прекрасно

      — Как насчёт «Пальчики оближешь»? — предложил папа. — По-моему, звучит заманчиво.       — Пошло это звучит, — запротестовала бабуля. — Мой вариант: «В гостях у Армани».       — Мы же не дом-музей и никого к себе в гости не зовём, — покачала головой мама.       — У нас атмосфера домашняя — на том и стоим.       Они который день ломали головы над названием пекарни. Мама настояла на переменах. Она заявила, что Фоксвилль развивается, бежит вперёд, вот уже сколько новых пекарен пооткрывали, потому и мы не должны отставать, а название — хороший маркетинговый ход. Грета тоже хотела внести свою лепту, но после двух её отвергнутых предложений, потеряла энтузиазм к затее и вновь погрузилась в волнения о том, какую причёску сделать, каким цветом накрасить ногти и в каком платье пойти гулять с подругами.       У нас с Адрианом главным вопросом стояла работа. Пока мы росли, планы на нашу жизнь у родителей были вполне конкретные: помогать им в пекарне, а когда они состарятся, взять всё руководство заведением на себя. Конкуренция «золотой лихорадки» эти планы подпортила и значительно усложнила. Мы с братом хотели устроиться куда-то вместе, но наши требования шли вразрез друг с другом. Мне будущая должность виделась стулом, на котором я сижу, и никто меня не трогает, а Адриану — дорогой, по которой он будет целыми днями бегать, лишь бы не заскучать. Условия оказались непримиримыми, и всё же мы отказывались разъединяться — никто из нас подобный компромисс не предложил. Мы считали, что гораздо вернее надрывать глотки и доказывать свою правоту, крича «лентяй» и «непоседа».       Поиски шли медленно и удручали с каждым днём: на что бы я не натыкался, ничего не соответствовало моим скромным пожеланиям — всегда один плохой пункт затмевал собой все хорошие. Из-за этого я зачастую откладывал дела и брался за что-то менее нервное и ответственное. Мама ворчала, что я такой лентяй, каких ещё в Фоксвилле не бывало. Тут она, конечно, была не совсем права, ведь теперь у меня появилась девушка, а отношения — работёнка серьёзная.       Войдя в новый статус, я поначалу очень нервничал, всё боялся где-то промахнуться, глупость сделать. Из опыта мог похвастаться только прочитанными книжками о любви и ориентировался на них, так что мне эти книжки, можно сказать, как справочник стали. Ко всему прочему, я маленько переживал — ладно, что уж таить, не маленько! — что Одетт вела себя куда увереннее меня, словно у неё опыта в отношениях сполна набралось за шестнадцать лет. Выяснилось, я был недалёк от правды.       Мою семью пришлось поставить в известность, что наши отношения с Одетт — секрет, и мистер Мондего с Эриком про них ничего знать не должны. Когда папа узнал об этом, он очень изумился:       — Отцу полагается знать, с кем гуляет его дочь, а наш Дастин — парень что надо! Верно говорю, сынок? Вот я бы хотел знать, что за ухажёр у моей дочери.       — Был бы ещё у Греты ухажёр, — рассмеялся Адриан, и Кэнди в защиту подруги стукнула его в плечо:       — Она просто не распыляется на всякие... увлечения!       — Вот именно! — задето поддакнула Грета.       По взгляду Адриан было понятно, у него наготове гаденькая шутка, чтобы подразнить сестру, и он бы обязательно эту шутку отпустил, если бы Одетт не заговорила:       — Может, со стороны так и не скажешь, но мой отец очень придирчивый человек. Был у меня парень из палаточного городка — когда мы только приехали, он жил в соседней от нас палатке, — на два года старше меня, так отец ему покоя не давал. Постоянно к нему присматривался, задавал вопросы, будто он к нам не в гости приходил, а на экзамен. Как вы, наверно, догадались, скоро мы с этим парнем разошлись.       Вся семья сочувственно покачала головой, а меня такая буря ревности одолела, что я готов был с места сорваться и побежать искать этого парня просто за тем, чтобы заглянуть ему в лицо и убедиться — он ничем не лучше меня. Пока Одетт объясняла родителям консервативные взгляды своего отца и брата, я уже успел сочинить целую трагическую историю про Одетт и того парня из лагеря — сильно не заморачиваясь, я наименовал его Джоном Доу, — под конец которой был уверен: Одетт ничего о Джоне не рассказывала, потому что до сих пор испытывала к нему чувства.       — Ты всё равно долго не умалчивай, — посоветовал папа. — Мы с Гаспаром не первый год знакомы, да и Дастин, правда, очень славный парень.       Да, парнем я старался быть отменным, особенно после того, как узнал про этого гада Джона Доу — встречал Одетт после работы, подарки дарил, собирал букеты из полевых цветов. Вообще в отношениях я периодически узнавал о ней что-то новое. Например, я и раньше бывал у Одетт в гостях, но прежде она утаивала от меня свою любовь к фарфоровым куклам, а оказалось у неё их штук десять — все в аккуратных платьицах, шапочках, с уложенными волосами. Как хороший парень, я поддержал её увлечение и посоветовал поставить куклы на видное место, хотя — руку на сердце кладу, — эти фарфоровые чучела меня пугали. Взгляд у них был такой пустой, мёртвый, а одна так вообще — сидела с приоткрытым в улыбке ртом. Меня от её навсегда застывшего веселья в холод бросало.       — Они прекрасны, — с нежностью говорила Одетт, поглаживая своих кукол по маленьким мёртвым головкам. — С ними даже как-то и не одиноко.       Я участливо кивал, а сам думал, что лучше сидеть в абсолютно пустой комнате, чем в компании этой фарфоровой жути. И не уходя далеко от жути, скажу, что Одетт, как выяснилось, очень любила фильмы ужасов.       Был один такой тип Энди Янг, он нашёл небольшой золотой самородок и на приобретённые деньги купил телевизор, видеомагнитофон VHS и около сотни кассет с фильмами. Мистер Янг, как он сам любил про себя говорить, был дельцом с большой буквы. Устроил из своего дома домашний кинотеатр и приглашал к себе за деньги смотреть кино.       Мы первый раз туда сходили с Одетт вдвоём, и я, как хороший парень, предоставил ей право выбрать фильм. Иногда, боже правый, моё прилежное воспитание играет против меня! Следующие три похода мы смотрели «Челюсти». Во-первых, я, как молодой человек с хрупким душевным равновесием, очень тяжело переносил любые формы жестокости, даже если понимал, что смотрю всего лишь выдуманную историю. Во-вторых, к мистеру Янгу мы заходили по вечерам, когда на улице темнело, а в самой комнате с телевизором стояла такая непроглядная чернота, что руку вблизи не видно. Всё это меня пугало, и если кто-нибудь попросит меня пересказать сюжет «Челюстей», то я ни черта не вспомню, потому что во время просмотра занимал себя какими-нибудь размышлениями, лишь бы не подавать вида, как мне в действительности страшно.       Стоило Энди Янгу выйти из комнаты, и я сразу тянулся к Одетт за поцелуями — знал, как девчонки любят подобные интимные обстановки, — но Одетт обычно от меня нос воротила: «Дасти, не мешай, сейчас самое интересное будет!» И я, надувшись, садился обратно.       Мы с друзьями тоже к Энди завалились смотреть какой-то боевик и весь фильм просмеялись. Ещё взяли с собой бутыль самогона, попкорн и так достали мистера Янга, что он зарёкся в следующий раз хорошенько подумать, пускать ли нас на порог. Вот зануда.       К слову, от этого Янга друзья и узнали, что я с Одетт встречаюсь. Прощаясь, он сказал: «Девушка твоя хорошо на тебя влияет, хоть как человек себя ведёшь в приличном заведении». Да, он считал свой домашний кинотеатр с кучей хлама по углам, запылёнными полами и плесенью на окнах исключительно «приличным заведением». Мистер Янг захлопнул перед нашими носами дверь, а Майкл с Олли и Монеткой на меня в недоумении уставились. Первый очухался Тэкери:       — Чёрт... Девушка — это что, Одетт?       — А кто ж ещё? — прошипел Монетка. — Ты его как будто с другими девушками видел.       Это было правдой, но я всё равно обиженно закатил глаза.       — И когда ты нам собирался рассказать? — спросил Майкл.       — Да вот сегодня и собирался...       — Не свисти.       Монетка побагровел, передёрнул плечами, словно новость была заразой, от которой он хотел поскорее избавиться, и в итоге сказал:       — Нет, чувак, я эту отбитую никогда не приму. Не нравится она мне.       — Бля, Монетка, за языком следи, — Адриан отвесил ему ленивый поджопник.       — А что, я типа врать должен? — тут же взъелся Флэтчер. — Я же не запрещаю им встречаться, пусть голубятся друг с другом на здоровье, но я не буду притворяться, будто она мне подруга или кто там ещё!       — Что-что, прости? — засмеялся Майкл. — «Голубятся»? Вот это ты выдал! Блин, Монетка, это ты чё, получается, книжки читать начал?       — Заткнись.       — Поздравляю, — тихо проговорил Оливер, но искренности в его голосе было ровно столько же, сколько в Монетке желания стать шафером на нашей с Одетт свадьбе.       Ну ничего, — успокаивал я себя, — привыкнут.       Мне тоже было к чему привыкать. Вот каково это, когда влюбляешься в друга? Первые несколько недель у меня было ощущение, будто я с сестрой целуюсь. Поганое чувство, признаться. Раньше я говорил, почти не думая, а теперь порой себя останавливал, спрашивая: нормально ли так шутить со своей девушкой? Однако подобные загоны возникали только у меня — Одетт вообще не заморачивалась в формулировках. Допустим, летом у меня выскочили прыщи из-за жары. Переживал ли я об этом? Да чёрт-с два об этом переживать! Но потом Одетт как-то между делом заметила: «Блин, жуть как тебя обсыпало» — и я так смутился, что попросил у Греты оздоровительную мазь. В другой раз она пришла посмотреть, как я с парнями играю в футбол, и прокомментировала мою манеру вести мяч, как «чрезвычайно смешную». Я так и не понял, это был комплимент или нет. Одетт же на моё уточнение удивлённо вскинула брови:       — Да я просто сказала, что в голову пришло — и всё.       Должно быть, всему виной были книги — они слепили из меня романтика прошлого века.       Не смотря на некоторые разногласия, в наших отношениях было и много приятного. Одетт поддерживала любую мою затею, хорошо чувствовала моё настроение и умела подстраиваться под него — я вздыхал по поводу работы, и она готова была вздыхать вместе со мной. Часто сопровождала меня от одной неудачной вакансии до другой, скрашивая своим присутствием это муторное, лишённое всякого веселья занятие. Мы напоминали супружескую пару, приехавшую издалека в надежде отхватить от жизни самое лучшее. Я исполнял роль эдакого растяпы, не понимающего, чего он хочет, а Одетт — моей строптивой жены. Пару раз я уже был готов согласиться на работу, но Оди одёргивала меня, отводила в сторону и упрямо качала головой: «Нет, это не годится, какой-то рабский труд. Поищем что-нибудь ещё». И я без раздумий соглашался с ней.       Иногда Одетт рассказывала мне о своей жизни до переезда в Фоксвилль. Оказалось, что в Мексике у мистера Мондего был свой бизнес, но после десяти лет стабильности он потерпел крах, и Гаспар обанкротился. Ему было тяжело, он даже взялся за бутылку, но в один прекрасный день ему в руки попала газета с заголовком о «маленьком фермере», и Гаспар твёрдо решил начать всё с чистого листа.       — В это время мы как раз ушли с Эриком из школы, — сказала Одетт и, точно оправдываясь, добавила: — Год в стрессе и без обучения повлиял на успеваемость.       — Почему вы ушли из школы?       — Там произошёл несчастный случай... Парень выпрыгнул из окна.       — О боже, — выдохнул я. — Надеюсь, ты этого не видела.       — Видела, потому отец и настоял, чтобы мы сделали перерыв и не ходили в школу, а дальше... Дальше ты знаешь: он увидел по телевизору новости о золотой лихорадке.       — По телевизору? Разве не в газете прочитал?       — Ой, я сказала «по телевизору»? Оговорилась.       Она отвела взгляд, уткнулась себе куда-то в ноги, а у меня так сердце невыносимо защемило. Увидеть, как кто-то выпрыгнул из окна — сложно подобное забыть. Я аккуратно взял Одетт за подбородок и, повернув её лицом к себе, поцеловал. Не знал, как по-другому выразить свою любовь и поддержку, но Одетт, кажется, понравился мой способ. Бывали моменты, когда и ей приходилась по душе сентиментальность.       А между тем дома продолжались волнения о пекарне. Теперь можно было чаще увидеть отца в зале, рассказывающего очередную невероятную историю, как он повредил правую ногу. Последняя версия, которую я слышал, звучала так: в школьные времена папа перешёл дорогу опасной уличной банде, выгородив одноклассника, и один из самых крепких хулиганов сломал папе ногу — кость неправильно срослась, вот он и хромает по сей день. Мама суетилась за прилавком и периодически бросала острый взгляд на отца — это была её идея почаще выпускать папу к публике, чтобы посетители знали: у нас в пекарне настоящее веселье.       Мама теперь только и говорила, что о пекарне, и я чувствовал укол вины за то, что мои мысли были далеки от семейных проблем. Раз в неделю мы собирались вместе в гостиной и терялись в разговорах об интерьере и маркетинге — в темах, в которых никто из нас ничего не смыслил. Мы только ходили на обочине реального решения, пытались нащупать его, но, конечно, наши полёты фантазии не могли поправить положение дел, они разве что обнажали наше невежество перед лицом катастрофы, показывали, что мы никогда не сражались за место под солнцем и потому в самый ответственный момент оказались не способны к борьбе.       Нередко такие вечера заканчивались чей-нибудь обидой. Грета могла топнуть ногой, выкрикнуть «меня вообще никто не слушает!» и убежать; взрывы бабушки, несмотря на возраст, отличались от гретеных только более хитрым подходом — она никуда не убегала, а предпочитала прирасти к креслу и без умолку ворчать. Мама нервничала, папа разряжал атмосферу неуклюжими шутками, Адриан мрачнел, ну а я летал в облаках. Одно собрание от другого отличалось разве что последовательностью событий, а результат оставался тот же. И всё-таки нам это было нужно — каждому по-своему.       Как я сказал, летом я не болел всей душой за пекарню — голова плавилась от другого. Иногда родители ставили семейное собрание на тот день, когда у меня уже была запланирована встреча с Одетт, и я сидел в кресле показушно-надутый; иногда мне просто было скучно, и я занимал себя разглядыванием оборванных паутинок под потолком; иногда меня раздражала эгоцентричность Греты, иногда — напускное спокойствие отца, но всегда под конец верх брало другое, более фундаментальное чувство единения. Нас всех волновало одно и то же — что будет с нами, что будет с нашей семьёй. Под конец я прощал многие глупости.       — Мы недавно с Глорией Маккей обсуждали, не устроить ли нам поэтический вечер в пекарне, — поделилась новой идеей мама. — И им в удовольствие, и нам реклама.       — Не уверен, что это привлечёт много внимания, — решил высказаться я и тут же попал под испепеляющий взгляд матери.       — Предложи тогда что-нибудь сам! — гаркнула она и вышла из гостиной.       У меня идей не было, и потому я не придумал ничего лучше, чем тоже уйти.       В остальном всё было просто замечательно. Правда, грех жаловаться. Мне даже как-то гуляка Бетелл сказал, что я похож на сумасшедшего. Ну, он, к слову, тоже на сумасшедшего похож, но у меня причина так выглядеть была серьёзней — моя любовь возрастала день ото дня, чувства множились в груди как снежный ком. Меня с самого детства не отпускало ощущение, будто я отстаю. Адриан вечно маячил где-то впереди — что с учёбой, что в авторитете на улице, что в отношениях, а я дышал ему в затылок и вроде как довольствовался своим положением. Чудаковатый, мечтательный Дастин, который переживает из-за всего на свете и сидит, как двоечник, за первой партой с Ури Кейном. Отношения с Одетт всё изменили. Сам факт того, что я понравился такой своенравной девчонке, ласкал самолюбие, но ещё больше — что её приводила в искренний восторг моя «уникальная натура». Она говорила: «Ты такой открытый к миру» или «С такой фантазией ты мог бы писать книги»; но дороже всего я хранил в памяти воспоминание, когда Одетт сказала мне: «Дастин, ты замечательный. Ты такой особенный во всём, что с тобой связано» — а я ведь тогда просто подарил ей куклу, которую вырезал из дерева в мастерской старика Эшби. Мне хотелось, чтобы в её комнате была хотя бы одна кукла с душой.       Одетт могла быть грубой, порой чрезмерно прямолинейной и некоторые её слова меня взаправду задевали, но я не мог на неё злиться. Только не на неё. Она сумела показать мне мою другую сторону — ту, с которой можно гордо вскинуть подбородок и сказать: «Да-да, я вот такой!». Я был ей всем сердцем благодарен за это и всё искал способа выразить своё трепетное, несоизмеримое «спасибо».       Мне хотелось облегчить её тяготу от недосказанности перед семьёй. Я принял решение, что расскажу Эрику обо всём сам. Если захочет ударить меня — пусть. Стерплю. Но я так ничего и не рассказал. Нет, не струсил, просто шестое чувство подсказало — момент не тот. Эрик был каким-то отрешённым, работал у себя в тканевой башне на автомате, а в мою сторону посмотрел от силы раза два.       — Ты с Эриком давно виделся? — спросил я у Адриана.       Мы сидели в комнате с выключенным светом — это добавляло сложности в нашем перебрасывании друг другу маленького резинового мячика: прозевал и мячик укатился в темноту.       — Дней пять назад, — ответил брат. — Он попросил его не отвлекать в рабочие дни. Зануда.       — Я с ним сегодня говорил.       — Да? О чём?       — Изначально пришёл поговорить о нас с Одетт — рассказать ему всё.       — Не чуди, Дасти, Одетт же сказала, что сама поговорит, — Адриан принял мой пас и, пару раз стукнув мячик об пол, бросил обратно.       — Да я и не сказал ничего по итогу. Эрик каким-то... ну, никаким был. Подумал, что липа это всё, если с таким настроем обсуждать.       — Ага.       — Ты не знаешь, что с ним?       — Да без понятия.       — Вы не ссорились? — продолжал допытываться я, и Адриан приподнял бровь:       — С хрена ли? Мы отлично ладим.       — Да я в курсе.       — Только, — Адриан поймал мяч, чуть задумался и в итоге цыкнул: — Ладно, забей, ничего.       — Да выкладывай.       — Сказал же ничего.       — Да чё ты упрямишься, блин? Я тебе всё рассказываю!       Мы посмотрели друг на друга. У Адриана взгляд был какой-то незнакомый — задумчивый и в то же время грустный, будто трагедия случилась. Он мотнул головой, сказал небрежно:       — Да мы с ним как-то на поле зависали...       — Курили? — спросил я.       — Ты меня можешь не перебивать? Сейчас вообще ничего рассказывать не буду!       — Прости, продолжай.       — Так вот, не знаю, что я тогда не так сделал, но после этого Эрик отдалился. Раньше, знаешь, мы с ним постоянно куда-то гоняли, типа обедать, а сейчас, и не зовёт, и пропадает постоянно, в пекарню не заходит, ещё и правила эти, блять, про «не мешай мне работать» придумал.       — Не вини себя, может, у него личные проблемы.       — Я не виню, — сказал Адриан, но я слишком хорошо его знал, чтобы понять — он соврал.       — Ну так о чём вы сегодня в итоге кукарекали? — спросил брат.       — О его первой любви.       — Чё?       — Я не придумал ничего лучше. Решил издалека намекнуть. Спросил, чем он запомнил свою первую любовь.       — И чё он ответил? — поинтересовался Адриан, кинув мне в руки мячик.       — Да ничего, — я принял пас и сжал мячик в ладони, точно тот помогал мне не потерять мысль. — Знаешь, мне показалось, что он до сих пор её любит. Как думаешь, это было до Фоксвилля?       — А чего не спросил?       — Да как-то неловко было, и вряд ли он бы мне ответил. Вообще не представляю, какая девушка может понравиться Эрику!       — Немая? — шутливый тон брата сфальшивило лёгкое напряжение в голосе.       — Ага! Тогда понятно, почему он скучает, — со смехом я запульнул брату мячик, но то ли я промахнулся, то ли Адриан прозевал — мячик затерялся в темноте.