Обманчиво прекрасно

      Мама переминалась после похорон миссис Стэрди. Она продолжала сутки напролёт сидеть над калькулятором, бормотать под нос, думать, придумывать и заставлять нас ходить к старику Эшби, но всё чаще заглядывалась на берег, на свои обгрызенные ногти и совсем тихо повторяла: «С ноготок». По утрам уже редко слышались переживания бабули Марго по поводу её болячек — теперь она всё о маминых говорила. А мама и не замечала того, что с ней творилось. Она была уверена, что всё в порядке, и мы после нескольких одинаковых недель сами в это поверили. Не пропала с тумбочки валерьянка, не исчез отчаянный взгляд, ногти так и не были приведены в порядок, но нам хотелось считать пределом именно это.              А потом отошли морозы, и наступил новый сезон золотой лихорадки.       Мы сидели с Одетт на лавочке в тени цветущей ивы, я обнимал её одной рукой за плечи, а другой — бесцельно срывал тоненькие, неокрепшие сучья и бросал их в реку. Мы немного обсуждали с Одетт случившееся — миссис Стэрди, — и мне было легче переживать за неё, нежели расковыривать собственные чувства, но Одетт противилась:       — Ты её с детства знал, — сказала она мне ещё зимой. — А я всего парой слов обмолвилась.       — Всё равно, страшно такое увидеть, — настаивал я.       — Страшно — не больно.       Да, мне было больно, потому что неправильно, что миссис Стэрди умерла. Такая глупость, но я всё думал: должно было быть не так, она должна была ещё пожить, возможно, снова стать матерью, а если нет, то продолжать надзирать за всеми мальчишками в деревне, пока мы окончательно не вырастем, потому что такая она была — миссис Стэрди. Глупость, определённо, полнейшая глупость, что она так рано умерла.       Об обвинениях мистера Стэрди я ни разу не заикнулся при Одетт — они были слишком жестоки, в них было слишком много эмоций, — но в тот весенний день я ходил по тонкой грани с сумасшествием и не знал, как объяснить решение матери, если не его брошенными от тоски словами.       — Мама хочет вновь взяться за поиски золота, — сказал я, уткнувшись взглядом в свои грязные ботинки. — Пекарня разоряется.       Одетт заметно погрустнела, прижалась ко мне тесней, и голос её прозвучал сдавленно:       — Разве твоя мама не знает, что золотая лихорадка — лотерея? Неужели других вариантов нет?       — Есть. Наверное, есть. Только мама не хочет, не верит, боится, что её доведут, как миссис Стэрди. У них тоже трактир разорялся, вот она и... — я громко сглотнул, так и не закончив.       — Кто твою маму доведёт? Посетители?       — В это она теперь тоже не верит, не это винит, — я не смотрел на Одетт, но почувствовал, как она затаила дыхание в ожидании продолжения, и решил выложить ей всё: — На похоронах мистер Стэрди сказал, что виновата власть, что Дилан Сарджент нас губит, а сам живёт припеваючи. Он...       Слова застряли в горле, мне было страшно такое вслух произносить — вдруг кто-нибудь подслушает. Сколько раз мы тайком обсуждали это с друзьями, со Старшими, сколько раз я слышал шёпот об этом среди соседей. Поначалу мистера Стэрди приняли за свихнувшегося от скорби безумца, но его пугающие обвинения засели глубоко, и вскоре каждый стал их обжёвывать, пробовать на вкус — горько. Таким вкусом могла отдавать лишь правда.       — Не томи, Дастин! — поторопила меня Одетт, впившись ногтями мне в руку, точно ловила равновесие. — Раз начал — говори, как есть.       — Я не знаю, как есть, — признался и сразу выпалил с досадой: — После слов мистера Стэрди все стали подозревать, что у власти стоит вор!       — Вор... А что... — Одетт откашлялась: — А что сказал мистер Стэрди?       — Сказал, что Дилан Сарджент — не лекарство, а отрава. И мама в это поверила.       В реку полетела тонкая веточка ивы. Даже всплеска не оставила — так бесшумно и покорно поддалась течению бурных вод. Одетт сжала мою ладонь:       — А ты поверил?       Раннее утро. Это был один из тех редких дней, когда я проснулся самым первым. В пекарне притемнённо, окна занавешены шторами, и тихо — ни единого звука. Я смотрел на мусорное ведро, в котором лежала целая гора отцовской выпечки — тесто размокло, сыр и кусочки мяса вывалились наружу, смешались с фантиками и салфетками, с мякотью овощей. Над мусоркой кружился рой голодных мух. Отрава.       — Дастин, ты готов? — из-за ширмы вышла мама. Потускневший, не выспавшийся вид, словно она уже заранее устала — я совру, если скажу, что к этому привык. Бросив взгляд на мусорное ведро, мама нервно махнула рукой: — Пойдём скорее.       На берегу мне было тошно, я чувствовал себя там наэлектризованным. Ходил только ради пекарни и мамы, а будоражащее, предвкушающее чувство и азарт — нет уж, всё это я оставил позади. В успех я не верил. Я пытался верить в другое: жизнь на поражении не заканчивается.       Я видел молодого парня старше меня, быть может, лет на десять. Правда, больше двадцати пяти не дашь. Он сидел прямо на земле, не обращая внимания на рядом лежавшее бревно. Сидел и смотрел на противоположный берег реки, будто сам себе загадку загадал и бился в поисках ответа. Я мог наблюдать за незнакомцем лишь сбоку — подойти ближе не решался, хоть он и вызывал любопытство; всё спросить хотелось: «На что ты смотришь так долго?». И вот он обернулся ко мне, и я обомлел. Его лицо было старым: опухшие веки, застывший печальной дугой рот, скулы изрезались морщинами, и взгляд — блёклый, изживший себя. Издалека парню больше двадцати пяти и не дашь, а посмотрит — старик.       И многие из тех, кто приезжал каждый летний сезон с начала золотой лихорадки, такими были. Молодые выглядели стариками, старики — мертвецами. Они валялись неотёсанные на берегу, закрыв глаза, будто хотели срастись с землёй, вобрать в себя всё спрятанное в ней богатство, которое так им и не досталось. Не было у них уже запала общаться, но всё-таки иногда они пробуждались: вяло перекидывались дежурными фразами, пока наружу не вылезала обида — она всегда лезла первой. Тогда наступал черёд ругани, драк, споров — злость была всюду. Даже во мне она начала пускать свои корни.       Мы ушли домой на закате. Мама усиленно делала вид, что не расстроена — мы опять возвращались ни с чем. Она шла впереди, тяжело переваливаясь с одной ноги на другую и пыхтя от усталости. Она хотела как можно скорее спрятаться в пекарне, отгородиться от мира, который столь беспощадно её обижал. Бедная моя мама. Ей тоже нужно было во что-то верить. «Удача нам улыбнётся! Обязательно улыбнётся!» — с нарочитой бодростью повторяла она, — «Что же, мы меньше стараемся, чем другие?»       С дороги поднялась пыль, мне стало ужасно душно, а мама всё говорила и говорила, задыхаясь в собственных словах: «Мой прадед вырос в этой пекарне, мой дед, мой отец...». Она твердила: «Нет уж, не при мне, не дождётесь». Она повторяла и повторяла: «Я вас не подведу» — словно вела разговор со всеми своими предками, но уже никак не с нами — с настоящими. Почти не соображая, я крикнул ей в спину: «Мама!» Она не услышала за бормотанием. Тогда я ещё громче позвал её: «Мама!». Она обернулась — лицо раскрасневшееся, в потемневших глазах собираются досадливые слёзы. И я сказал ей:       — Хватит изводить себя, мама! Чёрт, да это же просто дом — старые брёвна, сложенные в квадрат! Разве они стоят того, чтобы так себя мучить?       Мама в мгновении ока оказалась рядом и отвесила мне пощёчину. С веток спорхнула стая птиц, испуганно унеслась в оранжевый омут неба. Моё сердце забилось в висках от обиды и унижения.       — Хочешь оказаться бесприютным и вести жизнь чернорабочего? Побираться у магазинов и спать на холодном полу в окружении незнакомцев? — спросила мама. — В жизни не со всем нужно мириться, Дастин. «Старые брёвна» — твоё наследство, твой дом, — она выдохнула, перевела взгляд на заснеженные, такие далёкие верхушки гор. — Не обрекай себя на поиски нового.       Я потупился — не мог смотреть на маму, когда она стояла передо мной, сдерживая слёзы. Плохо, что я такой слабак. Плохо, что вынуждаю маму оставаться сильной за нас обоих. Не со всем нужно мириться — я вот с переменами мириться не мог, но как будто был обязан.       — Дастин, — тихо позвала мама и поцеловала меня в щёку, которую только что ударила. Глаза её прояснились. — Мне жаль, сыночек, прости.       — Мне жаль, — сказал мистер Маккей и, побродив глазами по нашим с Ури лицам, виновато скрылся за стеллажами.       Ури, стиснув зубы, вылетел на улицу. Я сразу последовал за ним, неосознанно стремясь с кем-то разделить новость, даже если этот «кто-то» — гадёныш Кейн. Накрапывало. Ури застыл на Большой дороге, сжимая в руках конверт, в котором в последний раз лежала наша полная ставка, и, увидев меня на пороге книжного, сказал:       — Дерьмо какое, видимо, и правда придётся в Могильник идти, — в его словах было полно яда и отчаяния. — Мы с Винсентом со следующей недели начинаем там ишачить.       — Ого, Винсент вышел из депрессии, — прокомментировал я сухо.       — Ещё чего! Разве кто-нибудь в здравом уме туда сунется?       — Ищите тогда в реке.       Ури посмотрел на меня с таким жалостливым видом, что мне даже стало как-то не по себе.       — Ты разве не слышал? — спросил он. — Опытные золотоискатели говорят — без толку. В реке золота не осталось.       Он вновь опустил глаза к конверту, весь погрузившись в дебри своих размышлений, а я повернул голову в сторону дома. Отрава. Всё без толку.       Когда через неделю отец заложил в ломбард телевизор, охотничье ружьё дедушки Федерико и наши с Адрианом велосипеды, я решил устроиться на вторую работу — горбатился уборщиком за полставки в забегаловке «Аллоха, ковбой!». Там же работала и Урсула Тарлоу. Наряжаясь в довольно откровенный наряд ковбойки, она с утра до ночи обслуживала столики, встречала гостей воплем: «Аллоха!» и терпела от мужчин грязные приставания.       — Руки бы им оторвала! — ворчала Урсула, заходя в подсобку, где я натирал замызганные стаканы, и, грозно выплюнув «животные», натягивала на лицо сияющую улыбку, с которой возвращалась обратно в зал.       Нашего начальника звали Энди Грю. Бытовало мнение, что прошлое мистера Грю было далеко от законопослушного, и я со всей убеждённостью верил в эти сплетни, потому что человеком он был грубым и туповатым. Словарный запас мистера Грю ограничивался двадцатью словами, которые он сплетал между собой также ловко, как разводил посетителей на деньги; а ещё он пуще и напористей других приставал к своим официанткам, в том числе и к Урсуле. Иногда после закрытия он просил кого-нибудь из девушек задержаться под предлогом пересчитать деньги в кассе (речь его звучала отрывисто, вроде: «Останься... деньги... геморрой») — в девяти из десяти случаев на следующий день девушка не выходила на работу. Как-то я решился заговорить об этом бесчинстве с Урсулой, но она оборвала меня прежде, чем я вообще успел что-либо сказать:       — Не твоего ума дело, понял? Своими проблемами занимайся, а я справлюсь без опеки малолетки, — и она вышла из подсобки, ворча под нос.       Хоть Урсула в этом не признавалась, но я знал — она терпит мистера Грю с его поганой забегаловкой только потому, что Винсенту хватило мужества ради семьи пойти работать в Могильник. Если её младший брат рисковал своей жизнью на руднике, то и Урсуле нужно было чем-то пожертвовать. Всякий раз, как мистер Грю просил остаться её после закрытия, а меня выгонял вон, я сидел неподалёку от забегаловки и ждал, пока Урсула выйдет. Появлялась она минут через тридцать — выныривала из-за двери и, не оглядываясь, неслась домой.       — Не болтай об этом никому, — предостерегла меня другая официантка, когда я пытался добиться справедливости. — Твой героизм нам не сдался, а вот деньги — да.       Отрава.       Теперь у меня было две работы, не считая работы на берегу, а какие-то бандюганы вроде Энди Грю жили в своё удовольствие, управляя забегаловками и пользуясь трудным положением молодых женщин. Всё это я ненавидел. Порой меня пробирала такая злость, что мне хотелось кричать, хотелось найти виноватого и сказать ему: «Исправь всё! Сделай, как было!» — как дурак верил в существование волшебной палочки.       — Первое, чему научил меня отец — это терпению, — прошептала Одетт, поглаживая меня по спине. Мы лежали на лужайке, над нашими головами летали две игривые бабочки. — Он сказал мне: «Жди, Одетт. Жди день, месяц, год, десять лет, жди и тогда — твоё счастье тебя найдёт. Потому что счастье любит терпеливых». Какие бы плохие времена не наступали, они не будут длиться вечно. Пережди, перетерпи — жизнь циклична, и, должно быть, в этом наше главное утешение.       Я оторвал взгляд от травы и посмотрел на неё. Одетт глядела в ответ с сочувствием, которое отчего-то вызывало во мне приступ отвращения. Как мне надоела эта жалость. Почему все вокруг пытаются меня утешить, в то время как сам я никому помочь не могу?       — Всё в порядке, — ответил я, и Оди заметно опечалилась от моей лжи.       — Я просто хочу сказать, Дастин, что не стоит сдаваться раньше времени.       — А что, разве когда-то будет подходящий момент, чтобы сдаться?       — Я не знаю.       В жизни есть события, происхождение которых ты не можешь понять, но сполна ощущаешь их последствия. У меня это чувство было схоже с теми вечерами, когда папа в детстве читал нам книги на крыльце: слушаешь, слушаешь, а потом — раз, — отвлёкся, засмотрелся на что-то, задумался, а когда вновь возвращаешься к рассказу, то никак не можешь сориентировать в происходящем. Меня словно окунули в прослушанный мною рассказ. И вот уже изменилось не только лицо матери, но и лицо отца, и лица соседей. Они помрачнели, огрубели. Папа стал часто где-то пропадать, я заметил за ним нервную неуклюжесть, но стоило спросить его, что происходит, как он тут же говорил: «Всё в порядке, сынок, лучше присматривай за мамой».       Мы все, по-своему, стали притворяться.       Я не рассказал семье, что золота в реке не осталось. Наверное, сам не хотел верить, или это была моя слабая попытка уберечь их от разочарований. А, может, мне просто не хватило смелости встретиться с отчаянием в их глазах. Мне кажется, я бы убил маму правдой. Дела в лавке продолжали ухудшаться. К концу апреля мама начала страдать бессонницей и ночами сидела над блокнотом и калькулятором. Адриан не спал вместе с ней, помогал, поправлял, а я знал, что лишним буду, и всё же не мог сомкнуть глаз. Особенно по ночам, ложась на жёсткий матрац, моё тело изнывало от усталости. А наутро опять работать. А если не работать, то рыскать, как крот, на берегу в мнимой надежде отыскать то, чего там давно нет.       Выходные дни стали редкостью, и не было времени даже погрустить на этот счёт. На лице Адриана со временем появилась усталость. Это тоже ощущалось во мне как катастрофа — Адриан ведь никогда не уставал. А тут под глазами проступили синяки, внешний вид сделался сонливым и рассеянным. Он работал в школе пять дней в неделю, ещё и умудрялся после младших классов находить силы, чтобы идти на берег, вести ночами подсчёты, бегать по соседям с просьбой поделиться чем-то, чего в доме перестало хватать. Но и брат притворялся и на любое беспокойство о себе повторял одно и то же: «Всё в порядке, я тружусь не больше остальных». Даже от бабули Марго теперь можно было услышать неизменное «всё в порядке», хотя именно с ней никогда ничего в порядке не было. Отрава, отрава, отрава.       Со временем я перестал узнавать и Грету. Она будто повзрослела на пару лет, но это нисколько не походило на то, что творилось на берегу — она не превращалась в старуху. В ней просто появилась строгость — не к нам, а к себе; оттого брови сдвинулись к переносице, губы сомкнулись в тонкую линию. С каждым днём на неё всё больше взваливалось обязанностей по дому, потому что маме уже было не до того. А нам нужно было есть, стирать наше бельё, убирать кухню, гостиную, пекарню. Я бы помог сестре, но времени не было — постоянно куда-то торопился, боялся опоздать. А она сидела дома, готовила, стирала, убирала. Ещё недавно Грета расчёсывала волосы по утрам каким-то особенным способом, что придавал укладке пышность, а теперь, мимоходом глядя в зеркало, просто собирала их в пучок и накрывала косынкой. Лак с ногтей давно слез, перестав прятать застывшую под ними грязь, ладони покрылись мозолями, платья износились, перепачкались. И мне было жаль сестру больше, чем себя.       Вечерами, когда папа и бабуля в унисон храпели в своих комнатах, а мама и Адриан вели подсчёты на кухне, я проходил мимо комнаты сестры, и моё сердце съёживалось. Она сидела у себя на кровати, скрестив ноги, и с упоением вчитывалась в дешёвые журналы, которые давали советы по популярности. Но хуже было, пожалуй, когда я сталкивался с сестрой на улице, ненароком замечал, как она скашивает взгляд на других девочек, даже на Кэнди, с которыми заигрывают парни. У тех девчонок всё было как надо — выглаженные платья, собранные в косы мягкие волосы, чистые лица, лак на ногтях. Сестра на их фоне выглядела блёклой и осознавала это как никто другой. Топталась на месте, стеснялась мимо пройти — такая замыленная и в косынке.       Я хотел сделать хоть что-то, чтобы у неё появились свободные вечера, и она смогла сходить на танцы с каким-нибудь парнем, но Грета на моё предложение только спросила:       — Дастин, я красивая?       — Конечно, — поперхнувшись, ответил я.       — Красивее Одетт?       — Ты всех красивее.       Я сказал правду. У Греты была другая красота, отличная от всех прочих. Я никогда не смогу эту красоту объяснить — её чувствуешь, а не видишь. Когда встаёшь рано утром на работу, замечаешь готовый завтрак и сестру, которая сидит у окна и смотрит на реку — это красиво. Подбегаешь к ней, целуешь в щёку и уходишь, зная, что она ещё немного посидит, поднимется к тебе в комнату, заберёт грязные вещи и пойдёт стирать — это красиво. Когда она сидит над бабушкой, мерит её давление, приносит лекарства, читает ей вслух, а после бежит проведать маму — это красиво. Когда она встречает тебя вечером, предлагает чаю, вытирает пальцами у тебя пот со лба — это красиво. Её забота, её самоотверженность, её молчаливая доброта — красивы. В это влюбляешься гораздо сильнее, чем в чистые руки и мягкие волосы.       И всё же, будь у меня волшебная палочка, я бы вернул Грете её озабоченность внешним видом, её пылкость и наивность. Я бы всё это ей вернул и никогда бы не пожелал вновь увидеть сестру настолько несчастной.       И вот мы вроде бы привыкли. Голова совсем опустела, оставив лишь сухой остаток прежних переживаний, но с этим можно было жить. Даже за этот сухой остаток хотелось бороться, чтобы полностью его не растерять. Мы вроде бы себя переучили. И много этих «вроде бы» копилось день ото дня, только, как оказалось, ничего из этого не было правдой. В конце мая мистер Стэрди пропал, оставив свой трактир незакрытым. Записка за баром гласила: «Уехал. Не ищите. Буду скучать».       Мне стало так грустно, что я совсем расклеился. Не мог собраться даже, когда работал на берегу. Куда уехал мистер Стэрди? В свои-то годы, оставив трактир, свой дом, всех нас. Я вернулся к тому, с чего все начали — он просто обезумел от горя. Возможно, побродит где-нибудь, и крутая дорога холмистой местности приведёт его обратно в деревню. И снова он будет сидеть на своём стуле, следить за шахматной партией на площади, и как детвора бегает среди столов. Будет следить за всеми нами, а мы его между собой называть «орлиный глаз».       — Не вернётся, — глухо сказал папа спустя неделю. — Потому что никуда он не сбегал. Он всё ещё здесь, но где — неизвестно.       Я не решился спросить — быть может, боялся ответа. Адриан сжал кулаки, весь подобрался, и я невольно вздрогнул, завидев его таким. Брат ничего не сказал, наверное, тоже не до конца понял — это только что-то изнутри ему подсказывало злиться.       На всегда шумной площади застыла тишина. Туда всё ещё приходили сидеть старатели, которые не знали чету Стэрди, а мы — жители Фосквилля — обходили эту огромную могилу стороной.

***

      В один из июньских вечеров, окончательно выбившись из сил, мы с Адрианом растянулись на берегу. В листьях деревьев резвился ветер, наигравшись — спускался к высокой траве. Перед глазами летали мошки, я время от времени взмахивал рукой, чтобы отогнать их. Адриан дремал, и я не смел его беспокоить. Я даже чувствовал себя в каком-то роде защитником его покоя: поворачивал к нему голову, убеждался, что тот отдыхает, что ничто и никто его не тревожит, и продолжал дальше созерцать лиловое небо.       Я скучал по Одетт. Мне её не хватало. Мы стали реже видеться, в том числе по моей инициативе. Я был рад, когда она присоединялась ко мне в обеденный перерыв в лавке Маккеев — влетает с порога с корзинкой вкусной еды, являя собой воплощение лёгкости и равновесия, подразнивает Оливера и Ури, любезно перекидывается парой слов с четой и, оживив всё вокруг, усаживается возле меня, — но в забегаловку я попросил её не приходить. Мне не хотелось, чтобы мистер Грю её заприметил, и, признаться, не хотелось, чтобы она видела, как я мою полы, туалеты, натираю до блеска посуду в подсобке — весь грязный и потный. Не то чтобы я стыдился своей работы, но рядом с Одетт, у которой взаправду всё было в порядке, я чувствовал себя жалким. Представлял, как она общается с другими девчонками, и те ей рассказывают про своих парней, которые дарят им цветы и конфеты — я тут же вспыхивал от унижения. «Наследник пекарни» — звучало хорошо. «Продавец в книжной лавке» — похуже, но тоже сойдёт. «Уборщик в забегаловке» — ужасно.       Я тяжело вздохнул, проводил очередное облако взглядом. Мне тоже хотелось вздремнуть.              Где-то сбоку началась возня. Я усиленно пытался не обращать на неё внимания, Адриан, кажись, и вовсе ничего не слышал, но как только старатели перешли на крик, мы оба всполошились. Несколько мужчин на полусогнутых ногах, с затуманенными, пьяными глазами стояли в небольшом кругу и громко спорили. Они тыкали друг в друга дрожащими пальцами, топали ногами, а я силился понять, насчёт чего они так разгорячились, и вот увидел — один из них крепко сжимал кулак, перепачканный землёй. Все остальные участники спора нет-нет да указывали на этот грязный кулак, брызгая слюной. Золото. Они нашли золото и не могли его поделить.       Что-то алчное, тёмное, завистливое пробудилось во мне, когда я увидел драгоценный металл так близко. В чужих руках — не своих. Я больше не мог ни о чём думать, еле сдерживал себя, чтобы не подбежать, не затрясти со всей силы худощавого мужчину, не выхватить из его загрубевших рук такое желанное, такое спасительное богатство. Переговоры старателей перетекли в сплошные ругательства, трясущиеся пальцы — в агрессивные взмахи рук, и вот один, не выдержав, накинулся на того, что стоял с грязным кулаком.       — Я его первый увидел! — закричал он.       — Мне нужнее! — заверили в ответ.       — Это я его выкопал! — клялся третий.       Рядом лежавшие старатели тоже наблюдали за происходящим, и выражение их лиц было, как зеркало моей души, — завистливое, с разрастающейся чернотой. Смотрели на дерущихся тусклыми глазами, а внутри — и плакали, и радовались, что те разделить найденное не могут.       — Нужно их остановить, — сказал мне Адриан и заёрзал, чтобы встать, но я схватил его за локоть и привлёк к себе, — Дасти...       — Не глупи, они тебя в клочья разорвут.       Адриан застыл весь в напряжении. Его глаза уткнулись куда-то мне в солнечное сплетение, и я даже испугался, что алчные мысли проступили на моём теле в виде проказы. Брат сидел, затаив дыхание, внимательный к каждому, даже мимолётному движению; а у меня руки продолжали чесаться от желания вырвать неогранённый камень из кулака, и я мог думать только об этом. От завистника до вора шаг и, правда, непомерно мал.       Крики продолжали нарастать, к мужчинам подбежали полицейские — они патрулировали берег целыми днями, предотвращая подобные конфликты, — и влезли в потасовку.       — Пойдём отсюда, — сказал Адриан, и мы быстро ушли.       На следующий день по Фоксвиллю разлетелась новость, что те три старателя потеряли золотой самородок. Дело открывать не стали — слишком много подозреваемых, слишком распространённый случай и самая повторяемая причина: «Кто украл, тот, наверняка, уже ночью на радостях и смотался». Мы сидели с семьей в уже закрытой пекарне. Одетт тоже была с нами. Она поглаживала большим пальцем мою ладонь и недовольно наблюдала за Адрианом — тот кружился по залу, как волчок. Мама с папой разместились за столиком у прилавка, обложив себя бумагами, а бабушка с Гретой суетились в кухне с чайником. Атмосфера стояла гнетущая. Мне казалось, все думают на меня.       — Это копы золото украли! — гневно воскликнул Адриан. — Чёрт! Сукины дети!       — Адриан! — предостерегающе одёрнул его папа.       С кухни вышла Грета и подала маме с папой чай. Она кинула быстрой взгляд на брата и, покачав головой, зашла обратно в дом.       — Нет, ну, вы просто подумайте! — не унимался Адриан. — Они даже открывать дело не стали — это их долг, чёрт возьми. Они обязаны найти преступника!       — Они могут быть просто ленивы, — осторожно предположил я.       — Или просто знают, у кого это грёбаное золото находится!       Брат продолжал метаться между столами. Я видел, чувствовал, как ему хотелось что-нибудь снести. Его обида была гораздо увесистей, чем у золотоискателей. Я сидел и не понимал, почему мы прошли одинаковый путь, но разминулись в самый ответственный момент: почему Адриан готов убить за правду, а я — за золотой металл. Брат остановился. Мы все застыли в ожидании его следующих слов, и с более чем когда-либо прежде решимостью он сказал:       — Мы должны об этом рассказать.       — Нет, — возразила Одетт. — То, что золото украли копы — это твои догадки, не более. Так оно или не так — исход один: ты подставишь и себя, и свою семью — потому что это клевета на правоохранительные органы, другими словами — преступление. Знаешь, что с тобой могут сделать? Отправить в Могильник.       — Отправят — значит, признают свою вину!       — Нет. Ты этим только отправишь себя на верную смерть.       Я посмотрел на маму. Она отложила бумаги в сторону и упёрлась взглядом в противоположную стену. Ещё несколько минут назад она привычно бормотала, а теперь была какой-то другой, но мне сложно объяснить, в чём именно заключалась эта перемена. Казалось, будто мама, услышав новость, внезапно успокоилась.       — Тебе надо остыть, — с кухни вновь вышла Грета, и Адриан, пробурчав что-то под нос, недовольно плюхнулся на стул рядом со мной.       — Да, нам всем надо остыть, — согласно кивнул папа.       — Всё будет в порядке, — сказала мама и, вылив в раковину свой нетронутый чай, скрылась за ширмой.       Больше мы не говорили.       Маму никогда не захватывали виды природы, и она не была любительницей скоротать вечер на крыльце за размышлениями, но теперь я часто видел её в кресле-качалке. Она похудела. Формы уже не были такими пышными, а, когда она сутулилась — на спине проступали очертания позвонков. Мама стала много сидеть на крыльце, а на наши вопросы о чём она думает, просто отвечала «о всяком» и слабо улыбалась, приглашая присоединиться к ней в этом загадочном полёте мыслей. Мама больше не ходила на берег — признала, золото нам не достанется. Может, поэтому она теперь сидела на крыльце и всматривалась в быстрое течение воды? Гадала, почему река её обделила? Мама больше не сидела за калькулятором и блокнотом — кажется, она простилась с пекарней и смирилась, что её дни сочтены. Мама стала много вздыхать и причитать на боль в голове. Мама почти всегда молчала и покачивалась в кресле.       Прокукарекали первые петухи. Я открыл глаза и тут же зажмурился — солнце слепило безжалостно ярко. Адриан потянулся на соседней кровати, волосы его торчали дыбом. Он тоже скривился от слепящих лучей и лёг обратно, накрыв голову подушкой. По комнате летала пыль. Я через силу поднялся — нельзя было опаздывать на работу, а то мистер Грю может и штраф влепить. Натянул первые попавшиеся вещи, бейсболку и, выйдя из комнаты, столкнулся в коридоре с папой. Лицо у него было бледное, как мел.       — Ты чего? — шёпотом спросил я и зачем-то добавил, будто папа сам не догадался: — Я на работу.       Вдруг папа рухнул на колени, дыхание его стало тяжёлым, как раскаты грома; всё тело задрожало, а по морщинистым щекам побежали слёзы. Я бросился к отцу, он меня крепко обнял, зарыдал громче, сжал со всей силы. На шум выбежали Адриан и Грета. Я растерянно посмотрел на них, и только наши взгляды встретились, как какая-то невидимая сила подсказала мне, что произошло. Грета побежала в комнату родителей и, замерев на пороге, в ужасе завизжала.