Обманчиво прекрасно

      Со смерти мамы прошёл месяц. Мы всей семьёй сходили в церковь помолиться. На службе я стоял позади брата и смотрел только на его спину. Прямая, несокрушимая. Я почти инстинктивно за ней прятался, словно Адриан, как и всегда, защитит меня. Даже от боли убережёт. Один раз глянул в сторону папы и едва его узнал. Весь месяц он бродил по дому, словно приведение, не зная за что взяться, да и с нами, не зная, как и о чём поговорить. Натыкаться на папу стало очень неловко, хотя раньше он всегда мне виделся чрезмерно уверенным, как герой какого-нибудь приключенческого романа с не покидающей его удачей. Теперь он другой. В нём будто убилось что-то. На службе я готовился увидеть его слёзы, его уже прижившуюся сутулость старика, но папа не плакал и стоял, воинственно расправив плечи. Рядом с ним сокрушалась в рыданиях Грета, а он и её словно не видел и молитву отца Авеля не внимал. Ему будто стало резко всё равно на происходящее, но это не так. Я по глазам всё понял. Они были у отца тёмные, преисполненные какой-то суровой решимости. Испугавшись, я вновь посмотрел на спину Адриана, шагнул к нему чуть ближе, чтобы он меня и от этого уберёг.       Грета с бабушкой, у которой подскочило давление, вышли из церкви первыми. Крепко вцепившись друг в друга, они поспешно миновали цветистые клумбы у фасада и вскоре скрылись в доме Кейнов. Мы с Адрианом остались ждать папу. Он присел на одну из скамеек, опустил голову на сцепленные в замок руки и, судя по всему, никуда не собирался.       — Ваш папа хочет со мной поговорить, так что он вернётся позже, — объяснил отец Авель. — Не забывайте молиться о душе усопшей, мальчики.       Мы с Адрианом кивнули — больше на автомате. Усопшей. Это он о маме. Священник обвёл нас взглядом и, вздохнув, уже другим тоном, гораздо мягче, сказал:       — Моя мама ушла в мир иной, когда мне было девятнадцать лет, — он положил руки нам на плечи, сжал их самую малость, точно боясь сломать. — Поверьте, легче станет, даже если вы не будете этого хотеть.       Я снова посмотрел на отца. Мне хотелось, чтобы боль скорее отпустила, оставив после себя лишь светлую память, а папе почему-то нет.       После службы я стал многое замечать. В доме постоянно кто-то был — забегал на пять минут, либо сидел с нами до вечера, но мы редко оставались одни, — из-за чего в глаза не сразу бросалось отсутствие папы. В свои нерабочие дни я видел отца за завтраком, а в следующий раз — уже вечером. Он всегда появлялся за десять минут до ужина, как раз тогда, когда соседи, прощаясь с нами, расходились по домам — последние советы, напоминания сделать то и это, пожелания доброй ночи, и, да-да, завтра обязательно навестят, — затеряться в подобной суете не составляло большого труда. Вид у папы был зачастую вымотанный, говорил он ослабевшим голосом и, нет, не рассказывал, где целый день пропадал. В конце концов, я с ужасом понял, что он снова взялся за поиски золота.       На следующий день я пришёл к Одетт — весь в панике и с самым плохим предчувствием. Честно говоря, я почти всегда прибегал к ней немного ненормальным, но редко объяснял причины, а Оди не давила, терпеливо ожидая, когда я сам решусь всё рассказать. Рассказал всего пару раз: первый — через неделю после похорон, когда вернулся на работу, затем только, когда папа пекарню закрыл. Оди больше слушала, нежели говорила — наверное, боялась лишнее сказать; но я видел, как искренне она переживала, и мне этого было достаточно. В общем, я примчался к ней сразу после смены в «Аллоха, ковбой!» — даже душ принять не успел, — и Одетт, оценив мой вздёрнутый вид, мудро рассудила, что сперва нужно успокоиться.       Мы сели в её комнате, накрылись с головой пледом и включили маленький декоративный фонарь, который отбрасывал тёплый свет на наши лица. Одетт сказала: «Теперь мы от всего спрятались» — эти слова и игра всегда устаканивали мой ум. Я погладил большим пальцем Оди по щеке, тихо признался:       — Я скучал по тебе.       — Я по тебе тоже. Эй, — Одетт поцеловала меня в лоб. — Не думай ни о чём. Сейчас я здесь.       Её голос заструился под куполом колючего пледа, обволок меня и согрел. Я словно смотрел на нас со стороны: наши жёлтые лица в профиль, наши руки сумбурно переплетаются, расстаются и вновь тянутся друг другу, вот она спрашивает меня о делах, и я не нахожу, что ответить. Именно сейчас не хочу думать ни об отце, ни о матери. Оди опускает глаза на фонарь, поджимает губы: «Прости, глупый вопрос, я паршиво поддерживаю». Это не так, вовсе не так. Колени соприкасаются, дыхание сливается в одно.       — Расскажи мне что-нибудь, — попросил я.       Одетт стушевалась, забродила глазами по моему лицу, уже покрывшемуся испариной. Жарко. Она рассказала о Дон Хуане и про одну из его многочисленных, мудрых историй, которые читала в детстве. Та история была о молодом нищем человеке, который однажды встретил на рынке старика с четырьмя кувшинами. Он предложил помочь старику донести его ношу до верхушки горы, но в дороге молодым человеком овладели дурные чувства, и он решил украсть кувшины. Он спросил у старика: «Что спрятано в этих твоих тяжёлых кувшинах?» — и ответ был: «Еда и вода». В этот момент к ним подошёл прекрасный сияющий олень, и молодой человек сразу понял, что это дух. Старик сказал ему: «Если хочешь обладать этим оленем и его мудростью, то всё, что тебе нужно — вернуть мне мои кувшины». «Видимо, этот старик волшебник, и раз он хочет отдать духа взамен на кувшины — значит, в них спрятано настоящее могущество» — подумал человек и убежал прочь. Когда же он добрался до пещеры и вскрыл кувшины, то в них действительно оказались еда и вода. «Молодой человек был дурак, который не знал, что он ищет. Он не знал, каким бывает «могущество», а потому и не мог сказать, нашёл он его или нет» — объяснил Дон Хуан.       — «Остаток жизни он провёл в сожалении по самому себе и тому, что потерял. Он был не способен взять ответственность за то, что выбрал», — закончила сказку Одетт.       Мы притихли. Я снова оказался как будто бы сбоку от нас и наблюдал за тем, как медленно мы выползали из сказки, прощались с величественным образом Дон Хуана. Одетт перегнулась через фонарь и втянула меня в глубокий, долгий поцелуй, под конец которого я уже начал задыхаться. Схватился за край пледа, сбросил его с нас — в нос тут же ударил свежий ночной воздух из приоткрытой форточки. Мы снова были в притемнённой комнате. Мир снова существовал. Я вспомнил об отце.       — Мне кажется, папа втайне от нас ищет золото, — сказал это быстро, как что-то непристойное.       Одетт, собиравшая волосы в хвост, замерла, внимательно на меня посмотрела:       — Почему втайне?       — Потому что знает, что мы этого не одобрим. Мама ведь, — я ненадолго смолк, собираясь с силами сказать то, что изначально намеревался: — Если он закрыл пекарню, ради этого...       — С чего ты взял, что он именно золото ищет?       — Его почти нет дома, а когда приходит — всегда уставший. Само собой напрашивается, где он пропадает.       — Вместо того чтобы додумывать, легче просто спросить, — резонно высказалась Одетт.       — Уже спрашивал — не говорит.       — Тогда проследи за ним.       — Не знаю, это как-то... неправильно, — при мысли о слежке за собственным отцом, весь мой пыл поутих, но Одетт не отступала:       — Мне слабо верится, что твой отец ищет золото, с учётом... случившегося. Ты не должен в нём сомневаться — только не сейчас. Однако меньше всего вашей семье нужна недосказанность, — она тепло, подбадривающее мне улыбнулась. — Знаешь, что ещё Дон Хуан говорил об ответственности?       — Что?       — «Если ты что-то решил, нужно идти до конца. Что именно человек делает, значения не имеет, но он должен знать, зачем он это делает, и действовать без сомнений и сожалений».       Её лицо — как образец непоколебимости. В нём полно отваги и чего-то такого, что я понять не в силах. За эту тайну я и люблю Одетт. Мне нравится не всё в ней знать.       Следующие три дня я работал в книжной лавке, так что со слежкой пришлось повременить. Летом Маккеям в школе делать было нечего, но если я и натыкался на кого-то из четы, то только на миссис Маккей. Когда я спросил об отце Оливера, он ответил, что тот уходит по делам, но по каким — не знает. Всё это друг проговорил с сожалением, будто страшно провинился передо мной. Я сделал мысленную заметку в голове и с ещё большим нетерпением стал дожидаться выходных.       Однако в мой выходной папа никуда не ушёл после завтрака — засел в гостиной с газетой и вместе с нами встретил гостей. Пришли Тарлоу. Винсент, к сожалению, тоже. Я говорю «к сожалению», потому что этот гадёныш мне весь мозг проел своими рассказами о Могильнике, из-за чего я упустил момент, когда папа и мистер Тарлоу куда-то смотались. Как можно аккуратнее, я попробовал разузнать об этом у миссис Тарлоу, но она была в не том настроении — истории Винсента о руднике довели её до слёз. В общем, выходной был потрачен зря, а следующий мне пришлось ждать аж пять дней. За это время я успел кое о чём поразмыслить. Например, становилось совершенно очевидным, что папа, мистер Тарлоу и мистер Маккей занимаются чем-то сообща, и что дело их чрезвычайно секретное, раз никто о нём ничего не знает.       — Это ещё интереснее, — задумчиво протянула Одетт, когда я поделился с ней своими наблюдениями. — Теперь уж точно надо докопаться до сути.       Пять дней проползли мучительно долго, но зато после — я узнал всё и даже больше, чем хотелось бы. Случилось это так: накануне я всех поставил в известность, что уйду к Одетт — сказал я это, конечно, специально, чтобы вопросов ко мне потом не было; и утром, когда папа незаметно улизнул из дома, через пять минут я улизнул следом за ним. Мои догадки оправдались — у торгового лагеря отец встретился с мистером Тарлоу и мистером Маккеем. Они поговорили порядка пяти минут, а затем разбрелись в разные стороны.       Я шёл за отцом по пятам, прячась то за одним шатром, то за другим, и было это так, будто мы одни шли по улицам рынка. Я не замечал людей и потому часто в них врезался, а они в ответ громко материли меня, называли «слепым», «бестолочью» и прочими ругательствами. Папа, кажись, ничего не слышал. Всё, чем он занимался на протяжении двух часов — это болтал со старателями: посмеётся, расскажет байку, вопрос какой-нибудь задаст. Я, правда, ничего не слышал — о ходе разговора мог только догадываться, так как стоял слишком далеко, и всё-таки был разочарован. Ждал, считай, две недели ради этого! В конце концов, я проголодался, но уходить с пустыми руками мне не хотелось. Дождавшись, когда папа закончит говорить с продавцом лавки, я позже подошёл к нему сам и спросил, о чём папа его расспрашивал.       — А ты кто, э? — насторожился мужчина. — Для мента маловат.       — Я, эм, сын.       — Ух ты ж! Шпионажем занимаешься, значит? — рассмеялся он. — Плохо это, парень. Нехорошо.       — Можете на вопрос ответить? — нервно попросил я, и чтобы не отбить у него всё желание помогать, добавил: — Пожалуйста.       — Ах, ну раз «пожалуйста»! Ладно уж, мне-то чё? Про бордель Карпова твой батя спрашивал. Тебе скока лет? Четырнадцать, э? Тебя туда не пустят.       — Шестнадцать.       — Я ж так и сказал, э! Вход только для совершеннолетних, пацан.       — Да я и...! — моё лицо предательски покраснело. — А что, папа туда собирается пойти?       — А чё, он не мужик, что ли, э?       К лавке подошли покупатели, и мужчина махнул на меня рукой — мол, свали уже.       Я плёлся по улочкам рынка еле-еле. Хотел наведаться к Эрику в тканевую башню, но на полпути передумал — настроение было хуже некуда, так что я вернулся домой и остаток дня провёл в своей комнате, тоскуя по маме. За последние две недели почти о ней не вспоминал, даже на её вещи перестал обращать внимания. Моё нутро поглотило новое потрясение, а мама будто отошла на второй план. Я чувствовал огромную вину за это. Лежал на кровати, обнимал её свитер — от него всё ещё пахло её естественным запахом: сахарным тестом и корицей, — так что я будто обнимал саму маму и с этой радостью уснул.       Проснулся уже вечером от скрипа половиц. Шаги были папины — неровные. Я не решался открыть глаза, что-то подсказывало мне — быть может, шестое чувство, — что, если заговорю с ним, то моя жизнь уже никогда не будет прежней. Так и притворялся спящим, пока папа меня сам за плечо не тряхнул.       — Прости, что разбудил, — он виновато поджал губы, присел рядом со мной на кровать, мельком взглянул на мамин свитер и отвернулся. — А вообще плохо, что ты днём спишь. Ночью тогда что делать будешь?       — Пап...       — Я знаю, что ты сегодня за мной в торговый лагерь ходил.       Он сказал это так внезапно, что я сперва даже и не понял, что он сказал. Взглянул на него и по лицу не смог считать — сердится он или нет, — так что тупо кивнул: ну да, было дело.       — Мужчина, с котором ты говорил... он мне рассказал, — как бы объяснился папа.       — А-а, — ещё одна невнятная реакция от меня. — Ты что же, в этот бордель...       — Нет! Нет, — нервный, выдавленный смешок и ещё раз — намного твёрже: — Нет.       — Тогда зачем спрашивал?       Позже, когда я прокручивал этот вечер в голове, то всякий раз корил себя за любопытство. Папа долго упрямился, не хотел говорить, а я — чёрт бы меня побрал! — его упрашивал. И вот он стал сплетать между собой одно событие с другим. Всё началось, конечно, с обвинений мистера Стэрди, которые позже перетекли в настоящие подозрения, что наш любимый Дилан Сарджент вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Пошли расследования, осторожные вопросы к старателям — крупица за крупицей вырисовывалась правда: на золотую лихорадку со всего континента стеклось множество людей за лёгкой наживой, но больше всего — зэков и бандитов, которым нечего было терять и которые в данный момент взяли лихорадку под свой контроль. Дилан Сарджент либо сам один из них, либо у него есть выгода из сложившейся ситуации, потому он и закрывает на неё глаза. Но это ещё не всё! На этом моменте, стоит отметить, я ещё неплохо держался — Сарджента подозревал сам, хоть и с оглядкой на его добрые дела, а о бандитах был осведомлён довольно давно, да и начальник мой, Энди Грю, был человеком далеко не порядочным.       Папа задумчиво молчал. Я снова увидел в нём сопротивление и снова подтолкнул рассказывать дальше. Он признался, что, хоть и был членом «оппозиции» с весны, но по-настоящему взялся за дело лишь после смерти матери. «Как будто это может её вернуть», — печально высказался папа по поводу собственных усилий. За месяц они узнали, что среди старателей вот уже как пару лет толкают героин, бордель Карпова — одно из самых грязных и богатейших мест в Фоксвилле, куда вербуют девушек в трудном положении, даже несовершеннолетних. Тут глаза отца блеснули злобой — я понял, что он боится за Грету.       — Думаешь, Сарджент и об этом знает? — спросил я.       — Конечно! Раз знаем мы, ему-то как не знать!       — И что вы собираетесь делать?       — Переизбрать старосту.       Звучало, как самое логичное и верное решение. Звучало так, будто это была идея Дика Тарлоу после «ночного бдения». Я облегчённо выдохнул — тогда и заметил, что всё время сидел, затаив дыхание, — папа тем временем сипло продолжал:       — Можно попробовать вернуть Дику его пост, но проблема в том, что коренных жителей Фоксвилля гораздо, гораздо меньше, чем старателей, которые сейчас не в том положении, чтобы думать о смене власти, потому что слишком расстроены из-за своих неудач на лихорадке. Для них власть бандитов и грязная работа на них — лёгкий способ заработать денег.       — То есть, вы думаете в случае голосования, они все выберут оставить Дилана Сарджента?       — Это один из наших прогнозов.       — А какие ещё есть?       — Перевыборы ничего не изменят. Возможно, что Дилан Сарджент — всего лишь марионетка, и за его спиной стоит человек куда опаснее, в руках которого и держится вся власть.       — Карпов, — догадался я.       — Да, возможно, он. Среди старателей Юрий Карпов очень влиятельный человек, не говоря уже о том, что именно в его борделе самый высокий спрос наркотиков, и подобраться к нему — в смысле, к самому Карпову, — нереально, либо же слишком опасно.       — А полиция? — это было наивно, но я всё равно не мог не спросить.       — Полиция ходит под Сарджентом, там все коррумпированы, а те, кто нет, запуганы.       Ситуация выглядела безвыходной, с какой стороны на неё ни посмотри, и, только подумав об этом, меня накрыло. Я живо представил, как Грету заберут в бордель, а нас с Адрианом — в группировку; с бабушкой, наверное, ничего не сделают, потому что она стара, как сама планета, а вот отцу может достаться за то, что слишком много знает. Меня вынудят толкать наркотики, может, насильно заставят и самому колоться, а с семьёй строго-настрого запретят видеться, чтобы подпитывать во мне злость, как в бойцовской собаке.       Я представил эту жуткую картину будущего: худой, бледный я тащу своё бренное тело по выжженным улицам Фоксвилля, спрашиваю у каждого прохожего: «Вы не видели моего брата? А сестру? А отца с бабушкой?» — но в ответ все только шугаются, плюются в мою сторону; и вот снова я — уже в торговом лагере, за столом в «Бон Аппетит» вкалываю себе в вену дозу наркотика, после чего мой босс — Дилан Сарджент — говорит: «Теперь ты готов работать, тащи свою задницу в дом Тарлоу и убей всю его семью».       — Дастин, — крепкая рука отца, сжимающая мой локоть, вернула меня в реальность. — Прости, что пришлось тебе всё это рассказать, но уж лучше, чтобы ты знал и больше не лез, как сегодня, в неприятности. Это всё очень опасно.       Я посмотрел на него и вдруг опомнился: да папа ведь выдумщик! Может, он и это всё сочинил? Придумал, чтобы я больше не ходил за ним и втихую ничего не вынюхивал. Вот это он меня здорово пронял!       — И ещё, — отец неуклюже притянул меня к себе, потрепал по волосам. — Адриану с Гретой ни о чём не говори, особенно брату — ни слова. Мы оба знаем, какой он впечатлительный и что на месте сидеть не станет. Хорошо?       — Хорошо...       Нет, если бы он всё сочинил, то непременно хотел, чтобы о его новой поучительной истории знал каждый, в особенности Адриана и Грета.       Папа выглядел очень виноватым и всё — из-за меня. Это я вынудил его рассказать, поговорить со мной как со взрослым, а теперь сидел понурый, едва ли не дрожал. Слабак я всё-таки, слабак. Адриан куда бы достойнее справился.       Когда совсем стемнело, папа пожелал мне спокойной ночи и ушёл. К полуночи вернулся Адриан — всю комнату заволок запах перегара. Не раздевшись, он упал ничком на свою кровать и невидящими глазами посмотрел сначала на меня, затем — на пол. Так хотелось излиться ему, укрыться в его смелости, но я не посмел. Папа велел молчать. Было в этом что-то намного печальнее, чем правда о Фоксвилле. Словно начинался новый акт действия, а прошлый закончился моим прощанием с детством. Со всем приходится прощаться. Я крепче сжал свитер мамы.       Открытие железной дороги выпало на последний день лета. Посмотреть на новую станцию и Дилана Сарджента, торжественно разрезавшего алую ленту, пришли чуть ли не все старатели. Вот он, обласканный их взглядами, возвышается вдали — так далеко, что я даже лицо его толком не мог разглядеть, — и своим плавным, глубоким голосом объявляет, что завтра из Фоксвилля отправится первый поезд до Вашингтона. Фоксвилль — конечная станция. Дальше нас — нет ничего, а впереди — города, длинные дороги и, наконец, столица. Лица старателей застыли в обожании к своему кумиру, к его широкому жесту щедрости, но больше всего прочего их приводила в восторг сама значимость события — этот день точно войдёт в историю, а вместе с ним — и все они.       Я стоял с семьёй и соседями на обочине праздника. Между нами витала совсем иная атмосфера. Никто из нас не улыбался, никто не захлопал и не обнялся друг с другом, когда алая лента, поделившись пополам, открыла путь к ступенькам, а те — к неизвестному путешествую железнодорожным путём. На краткий миг мне показалось, что Дилан Сарджент поймал всех нас взглядом и запомнил каждое мрачное лицо, но, конечно, это было невозможно.       — Ну, узнал что-нибудь? — шепнула мне на ухо Одетт.       Я обернулся. Она стояла прямо позади меня — в парадно-выходном платье, с ленточками волосах. Счастливая в своём в неведении. Я покачал головой:       — Нет, ничего.