Обманчиво прекрасно

      Дилан спустился с платформы, пожимая на ходу руки старателям, поскорее забрался в свой Кадиллак и уехал, поднимая с широкой дороги вихрем листья. Кто-то кинулся за ним вдогонку, крича на лету слова благодарности, другие зашлись в восхищении от утончённости и кроткости натуры «нашего славного старосты». Никто из них не успел заметить, до чего Сарджент напуган, да и я, наверняка бы, не догадался, знай его чуточку хуже. С середины лета Гаспар приказал Дилану чаще бывать среди старателей — без охраны, в образе простака, который с каждым общается, как с близким другом, — дабы те, как Гаспар выразился, «продолжали любить его и боготворить несмотря ни на что». Реакция долго ждать себя не заставила — народ разве что с ума не сходил от подобного внимания, — но Дилан всякий раз, без исключения, появлялся на публике напичканный вдрызг успокоительными. Он боялся Гаспара и Юрия, боялся бандитов, боялся старателей, порой казалось, он так же искренне боится собственного отражения зеркале. Его лицо было лицом человека, который однажды, перейдя черту, теперь видел размытость её границ в каждом встречном. Другими словами, он знал — если ему хватило смелости разбить голову более удачливому человеку, то насчёт кровожадности старателей и тем более бандитов можно было даже не сомневаться. Сегодня он, очевидно, проглотил недостаточно таблеток, потому так быстро и сбежал.       Фоксвилльские тоже начали расходиться по домам. Сложно было не обратить внимания на их тихий, укоренившийся протест во взгляде, с которым они простояли всю торжественную часть, и всё же я притворился, будто ничего не заметил. Это касалось только меня. Впервые мне хотелось самому разобраться с последствиями своих ошибок и никого в это дело в не впутывать.       На платформе у стенда с расписанием поездов уже толпились люди — возбуждённая какофония голосов, праздничный, беспечный смех, обветренные пальцы ползут по буквам городов. Мне удалось протиснуться ближе к табло, найти глазами нужный маршрут: остановка в Канзас-сити от Фоксвилля почти через сутки. Кто-то умудрился врезать мне локтем под дых, упитанная женщина, громче других оравшая о нехватке воздуха, отдавила каблуком туфли мне ногу, так что я поспешил вылезти из толкучки и сразу наткнулся глазами на Адриана. Он стоял у лестницы, привалившись боком к перилам, — между пальцев вертится зажигалка, из карманов ветровки торчат конфеты Нортона, — и с мнимым интересом наблюдал за ажиотажем людей. Поймав меня взглядом, он приложил два пальца к губам — пойдём покурим.       Мы забрались на крышу старой, приземистой постройки, устеленной, точно покрывалом, сухими листьями. На фоне бугристых гор розовело небо — его разрезали обвисшие провода электростолбов. Я всё ждал, что Адриан заговорит о Сардженте или о настроении в деревне, но он не проронил об этом ни слова — значит, сам ничего не знал наверняка, иначе бы давно рассказал. Так даже лучше. Я откинулся назад на локти, зажав зубами сигарету, и вновь предался размышлениям о скором отъезде. Уже давно решил, что сбегу в Мексику — там легче фальсифицировать документы, сменить имя и личность. Мой паспорт Мондего сделан довольно посредственно, о настоящем и говорить нечего — слишком велик риск, что остановят на таможне; так что лучше всего пересечь границу контрабандой с мексиканской диаспорой, одна из которых, как мне было известно, базировалась в Канзасе. Я мельком взглянул на Адриана, и сердце невольно пропустило несколько болезненных ударов.       Выбросив окурок, он лёг рядом со мной, в шутку поддел мою ступню своей — я ответил ему тем же. Его рука нашла мою. Кончики пальцев скользнули вверх-вниз по тыльной стороне ладони. Щекотно. Он играючи сцепил наши мизинцы в замок и хотел было отпустить, но я не дал. Инстинктивно, на оголённом чувстве сжал его палец сильнее. С ним у меня теперь всегда так — мозг, точно отключается.       Мы никогда это не обсуждали — робкую неоднозначность наших отношений, — мы и не будем это обсуждать. Оба прекрасно понимали, что слова нам не помогут, только лишь всё усложнят. Я закрыл глаза от бессилия.       Началось всё с промозглого июльского дня — такого же растерянного и бесшумного, что и все предыдущие со смерти Вивиан. Несмотря на то, что буквально в каждой комнате кто-то сидел, будь то соседи или сами Армани, всё равно в воздухе витала атмосфера всеобщего онемения, как в завядшем саду, полном каменных изваяний. Мы пили на кухне чай, за окном без конца моросило. Мэри, придерживая Адриана за локоть, точно он находился в полуобморочном состоянии, заполняла неловкие паузы своим певучим голоском и так старательно, почти требовательно, желала всё смягчить, упростить, облегчить. Может, я бы и хотел остаться с Адрианом наедине, но за две недели он ни разу не дал понять мне, что тоже хочет этого. Даже сегодня — не взглянул, на вопрос ответил сухо, на один — и вовсе не ответил. Здесь я или нет — ему всё равно. Знакомое безразличие, но Адриан сам показал мне зимой, что ничего напрасным не бывает.       В кухню зашла бабушка Марго, и Мэри стремительно втянула её в разговор, к этому моменту уже сообразив, что собеседник из меня, как из слона балерина. Я бесцельно водил пальцем по столу, когда ощутил на себе что-то вроде прикосновения и, подняв глаза, столкнулся с зеленью глаз Адриана. Думал, он, как и все дни до этого, отвернётся, но нет — продолжил всматриваться в меня пронзительно, с интересом, словно его вдруг захватило некое чувственное осознание, по мере которого в выражении лица появилось что-то утвердительное, что касалось непременно меня. Он не впервые заметил, что я тут, но впервые — отчего-то именно сейчас — понял, что я не уйду. Я так отчётливо слышал его мысли, будто он произносил их вслух, но мы всего лишь смотрели друг на друга, и это было подобно вспышке просветления, как если бы я заглянул в глаза своей Судьбе и понял её с полуслова. Нас позвала Мэри, и мы оторвались друг от друга, но только глазами.       С того дня всё стало неспешно меняться. Мы часто переглядывались, бывало совсем украдкой, как два бунтовщика в сговоре. Он мог лежать на диване на коленях у Мэри, а я в противоположной части гостиной говорить с мистером Дэнсоном, но даже мимолётного ощущения хватало, чтобы я посмотрел в его сторону. Это было чем-то большим, чем просто взглядом другу на друга — он будто звал меня, и я без раздумий отзывался. Сам же я не решался подойти к нему ближе, коснуться его или обнять, чего иногда мне очень хотелось, и порой даже себя не узнавал — разве я был когда-то таким сдержанным? Мне не хотелось его. В этом плане — нет. Но какое-то влечение, гораздо притягательней, всё же нарастало.       Потом он предложил мне в дни, когда Дастин ночует у Одетт, заходить позже. Сказал это в своей манере — небрежно, как что-то, отчего можно запросто отказаться, и меж тем отказать именно ему было невозможно. Он знал, что во многом мною двигало чувство благодарности, в остальном — одиночество. С ним у меня теперь всегда так — хочется следовать за ним во всём, даже в самом малом. Адриану это было на руку. Он этого и не скрывал. В чём-то наша связь походила на сделку — он получил меня, безоговорочно принимавшим его, даже в его уязвимости, а я тешил эго тем, что стал чьей-то необходимостью. Ревность Мэри меня нисколько не стыдила. Я слишком горд и самолюбив, чтобы быть склонным к сочувствию.       В итоге начал заходить позже, нередко оставался на ночь. Всегда видел, когда Адриан нуждался во мне, а когда хотел побыть один — его честность многое между нами упрощала. На похоронах Оливер сказал, что Адриан более закрытый, нежели Дастин, но я так не считал. Для меня Адриан был загадкой категории «с подвохом» — стоит чуть сильнее напрячься, взглянуть под другим углом, и ответ лежит на поверхности. Весь он был как бы нараспашку, и в то же время никогда в нём ничего не казалось простым.       Ночи, что я проводил в его комнате, с каждый разом обрастали всё большей двусмысленностью. Мы всегда спали вместе — неважно, долго говорили перед этим или весь вечер провели порознь, занимаясь своими делами, — даже когда от усталости я задремал на кровати Дастина, Адриан всё равно лёг рядом со мной. Странно? Да. Головой я понимал, что это странно, но кроме здравого смысла ничего во мне этой близости не препятствовало, до того она казалась естественной и правильной. И подобного было много. То, как он исподлобья бродил по мне глазами и как я отвечал на это таким же острожным вниманием; как он мог невзначай коснуться моего лица — смахнуть ресницу, провести по щеке большим пальцем, щёлкнуть по носу, — или, сидя рядом, положить голову мне на плечо. Когда он впервые потянулся ко мне во сне, я даже слегка растерялся и некоторое время лежал не шевелясь, рассматривал раскинутые по полу вещи, старые ящики с коллекциями, письменный стол с двумя непомытыми кружками. И это тоже было странно. В Фоксвилле у меня набрался приличный послужной список партнёров-на-одну-ночь, я столько вытворял с ними — и по пьяни, и в трезвом уме, — что спать с парнем в обнимку — верх невинности. Однако отчего-то эта невинность вызвала у меня гораздо больше смущения, нежели все загулы вместе взятые. Адриан что-то неразборчиво промычал, сжал меня сильнее, и я сдался — есть ли причина строить из себя недотрогу? — обнял его в ответ. В последствии мы частенько вот так хватались друг за друга во сне, и я успокаивал себя одним и тем же напоминанием: это всего лишь Адриан.       Будь я мудрее, я бы попросил его так не делать. Не только потому, что старше его на пять с половиной лет (и мне бы следовало помнить об этом ежесекундно), но и потому что даже на тот момент становилось очевидным, к чему вся эта вроде бы детская непосредственность может привести.       При других Адриан всегда вёл себя так, как от него ждали — он сам загнал себя в этот тупик. Он не позволял себе расклеиваться, плакать, бояться, он знал, что друзья — и главное Дастин — равнялись на него, даже если не во всём были с ним согласны. Он был сродни начальнику войска — струсит он, опустят руки и остальные. Он был таким со всеми, но не со мной. За неделю до открытия станции, мы сидели в ночи на крыше пекарни. Адриан говорил немного, больше слушал, а мне вдруг столько нашлось, что ему рассказать. О своих занятиях каратэ, о фехтовании, о книгах, которые прочитал, о фильмах, что давным-давно посмотрел. С ним у меня теперь всегда так — совсем забываю об осторожности. Над нами шествовала утомлённая луна, Адриан то и дело поднимал голову к небу, к звёздам — может, утешался их красотой? — и вдруг заговорил о Вивиан. Впервые после её смерти.       Он начал с их ссор. Его это беспокоило больше всего прочего. Глубокое, невыносимое чувство вины, с которым он жил все эти месяцы. Он не смотрел на меня, говорил со своими ногами и всё спрашивал, спрашивал, спрашивал — один вопрос за другим: Разве им это нужно было? Разве он не мог быть терпеливей с ней? Может, и это её убило?       — Прекрати, — одёрнул я его. — Ты сам знаешь, что это не так.       — Я ничего не знаю, — он неровно задышал, будто в такт своим хаотичным мыслям. — Почему я могу защитить кого-то из Младших, но не смог спасти маму?       — Не всех можно спасти. Твоя мама не хотела, чтобы её спасали. Это был её выбор, не твой.       Адриан кивнул, помолчал.       — Мне страшно, — тихо признался он. Без стыда и робости — только со мной он и мог таким быть.       Я понимал, что Адриан как никогда во мне нуждался, и пошёл у него на поводу. Сначала он поцеловал меня быстро, почти что вскользь, затем, почувствовав взаимность, напористей, пока и вовсе не схватил меня за лицо и грубо не притянул к себе. Весь момент был пропитан каким-то отчаянием. Я едва ли что-то от себя в него вложил. Боялся, что не остановлюсь, что привяжу его к себе или — что страшнее — себя к нему, и это будет для меня концом. Не смогу убить Гаспара, не смогу сбежать в Мексику и зажить по-другому, более правильно, что ли. Боялся, что от всего ради него откажусь и научусь тонуть в нём, как когда-то в Мейсоне, а он этого не хочет — такой я ему не нужен. Если он любит меня, то за что-то другое. Я, правда, и не знаю за что. Адриан укусил меня за нижнюю губу — не больно, но так, чтобы я не отвлекался. Мне бы следовало целовать его иначе, как привык в гостевом доме: импульсивно и жадно — чтобы ни у меня, ни у него не осталось сожалений от этой своеобразной помощи, но я не смог. Я был нежен с ним, потому что был у него первым, и ответственность за это волновала меня куда больше, чем последствия. Мы целовались, пока в нём не истончилась тоска, потом забрались обратно в комнату и в тишине легли спать.       Листья на крыше взлетели от порыва ветра и взмыли вверх — к уже сиреневому небу. Я посмотрел на Адриана — на его невозмутимый мягкий профиль — он бегал глазами по облакам, пытался что-то в них разглядеть.       — Ты уедешь? — он продолжал вглядываться в небо. Невозмутимость стала лишь очередной маской его лица.       Может, если бы я целовал его тогда иначе, то не спросил бы сейчас:       — Ты бы поехал со мной?       — Ай, я же серьёзно...       — Посмотришь мир, может, учиться пойдёшь. Я смогу тебя обеспечить.       Это было глупостью, бредом — кроме денег, я не мог гарантировать ему абсолютно ничего, не говоря уже о том, что он и вовсе не знал, кто я такой. Если бы я целовал его тогда иначе, Адриан бы просто ответил «нет», но он отшутился:       — Ебать, мне, может, ещё женой твоей стать?       — Какой ты радикальный, — замял я разговор.       — Мне надо идти. Мэри, наверняка, уже тревогу бьёт.       — Иди.       Я помог ему отряхнуть спину от пыли и листьев. Прежде чем спрыгнуть с крыши, он посмотрел на меня, и отчего-то я знал, что ему так мучительно хотелось спросить: навсегда ли я уеду, или есть хоть малейший смысл меня здесь ждать? Но он так и не спросил, а мне не хватило смелости сказать правду. Теперь у нас с ним всегда так — лишний раз промолчим, чтобы ничего не усложнять.

***

      Последний покупатель, как назло, выдался чрезвычайно педантичным. Он вот уже десять минут рассматривал пять совершенно одинаковых лотков, будто от выбора посудины зависел весь его успех. Наконец-то решился, поблагодарил за терпение, протянул мне деньги и ушёл. Его купюры были мятыми, в чём-то запачканными, и всё-таки это деньги. Мои деньги.       Заработанные деньги в тайнике, которые прежде вызывали у меня лишь приступы отчаяния и усталости, теперь воспринимались мной иначе. Для торга за казино их, может, и не хватало, но для меня одного в тайнике лежала гарантия спокойной, безработной жизни чуть ли не до старости лет. Я разбогател. Для чего-то и это было нужно. Убрал деньги в барсетку, почти почувствовал, как она потяжелела, и с этим воодушевлением закрыл лавку.       Я должен был уехать ещё три дня назад, но, как всегда, всё пошло не по плану: Гаспар исчез в неизвестном направлении после открытия станции и до сих не объявился. Он, конечно, и раньше пропадал, но сейчас выглядело это так, будто ему каким-то образом стало известно о моих намерениях. Впрочем, долго скрываться у него не получится — рано или поздно всё равно вернётся, хотя бы ради Одетт. Перед глазами, как наяву, возникло лицо Адриана. Иногда мне кажется, я думаю о нём постоянно, даже если не всегда отдаю себе в этом отчёт, а мне не о том сейчас следует беспокоиться. Я осмотрелся — со всех сторон меня обтекали одни пьяницы, да вялые старики — никого не подцепишь. О чём я только думаю... На плечо стальной хваткой легла рука, выдернув меня из размышлений.       — Что за...? — я обернулся. Рядом стоял незнакомый мужчина — крепкий, рослый здоровяк с выбритым квадратным лицом. За мной приставили следить нового бандита?       — Не привлекайте внимания, — тихо по-итальянски сказал мужчина.       — Что? Ты кто такой?       — Меня зовут Джованни, — и через паузу, вложив в голос всё почтение: — Я от вашего отца.       Люди безликим потоком продолжали плыть вдоль по улице, скрипели колёсами ржавые тачки, вдали посигналила машина. Отец. Меня всего обдало жаром, но, кроме него, я больше ничего и не почувствовал. Постарался воссоздать фигуру отца, вписать его в череду этих серых каркасов, старых безделушек на прилавках и испачканных в земле рук, но не удалось. Отец был невесомей призрака. Отца я будто бы сам когда-то сочинил. Хотел оглянуться на шатры, думая обнаружить среди них ещё солдат, но Джованни предостерегающие шепнул:       — Не крутите головой. Идите в гостиницу «Фоксвилль». И, пожалуйста, без выкрутасов.