Обманчиво прекрасно

      Не сказать, что я шёл с безразличием, скорее это напоминало какой-то нечеловеческий ступор. Ноги, словно налитые свинцом, двигались еле-еле, а абсолютно пустая голова становилась тяжелее и неподъёмнее с каждым метром. В итоге всю дорогу я смотрел на свои конверсы и разболтавшиеся шнурки, собиравшие пыль с дороги, и было это куда занятнее, чем думать о внезапности происходящего, надвигающейся встрече или о семье. Я семьёй за последние месяцы — даже годы — как-то пресытился. Столько размышлял о ней, замусолил до тошноты, что невольно перестал воспринимать её, как нечто настоящее, к чему я когда-то имел реальное отношение. Отец и мать, Аврора и Диего — отголоски дома, какой бы радостью или печалью их не окрашивала память, — теперь были только про меня одного и отдельно без меня не существовали. Так что задаваться вопросами — Как отец нашёл меня? Почему прислал своих людей? Хочет ли вернуть обратно? — мне даже в голову не пришло. Я просто шагал вперёд, как на автопилоте.       Мы с Джованни зашли в гостиницу — ещё двое солдат, следовавшие за нами на некотором расстоянии, остались на улице, — и в какой-то неоправданной спешке меня запихнули в лифт. Той частью мозга, что ещё функционировала, я кое-как, весьма скупо, смог удивиться вообще наличию лифта в здании, но взбирался по этажам он до того медленно, что погрузиться обратно в транс мне особого труда не составило.       — Сюда, — Джованни подвёл меня, как старика с деменцией, запутавшегося в четырёх стенах, к тридцать третьему номеру. — Расслабьтесь. Сегодня синьор в хорошем настроении.       — Ну, это мы ещё посмотрим.       Я вздрогнул, как от крепкой пощёчины, не веря своим ушам, но прежде чем меня пригвоздило к месту потрясение, успел обернуться. Посреди коридора с залаченными волосами, всё ещё выше меня на пол головы, со шрамом поперёк глаза, в чёрном классическом костюме и, держа руки в карманах брюк, стоял Диего. Как мрачный мираж из другого, непреодолимо далёкого от Фоксвилля мира — образ моей неудачливости, преследующей меня по пятам нелюбви. Он осмотрел меня с ног до головы, и, судя по тому, с каким равнодушием обратился к Джованни, встреча со мной его нисколько не тронула.       — Закажи воды в номер.       — Только воду? — уточнил Джованни.       Диего метнул в меня острый, привычно обездвиживающий взгляд:       — Ты голоден?       Я потерял дар речи. Увидеть, как он говорит что-то новое, а не давно известные мне слова из воспоминаний, было чересчур. Добавив к списку горячий суп, Диего вальяжным полным достоинства шагом подошёл ко мне, и я невольно отшатнулся от него, как от пропасти. Не то чтобы он выглядел враждебно, и не то чтобы я верил в ерунду вроде ауры, но от него исходила неясная сила, схожая с угрозой. Одеколон Диего овеял меня со всех сторон, с каждым вздохом я словно погружался в его территорию, где мои минувшие четыре года разом обесценивались, если и вовсе не превращались в сущий вымысел.       — Заходи, — чуть ли не по слогам продиктовал Диего. Властный голос, холодный, режущий наотмашь взгляд — никаких признаков тоски по мне. Я и сам не понимал, что чувствую, находясь с ним так близко. Вытяну руку и смогу его коснуться, но я не хотел ни вытягивать, ни касаться.       Диего первый зашёл в номер, и я, как одурманенный, последовал за ним. Номер представлял из себя небольшую гостиничную комнату с низким потолком, отчего совсем простенькая мебель выглядела в ней неуклюже габаритной. Диего опустился в одно из кресел у окна с замшевыми занавесками и кивком головы указал мне сесть напротив. Я послушно сел, уставился на его руки — так само собой получилось. Если они будут дрожать, значит, мне это не снится, значит, Диего действительно в Фоксвилле. Мистическим образом Диего, как по команде, вынул руки из карманов и аккуратно, весь сконцентрированный на этом движении, соединил пальцы в пирамиду. Дрожали.       Я поднял глаза на его лицо — он изучающе бродил по мне взглядом. Тем самым, от которого мне всегда делалось не по себе и который даже сейчас, спустя столько лет, мгновенно вызвал во мне чувство болезненной уязвимости. Я напрягся, с меня окончательно сошло шоковое оцепенение, и ясность ситуации ударила по голове новой волной замешательства. Вот тут ко мне наконец-то и пришла идея задаться вопросом, что происходит. И почему из всех людей отец прислал за мной именно покалеченного Диего?       — Ты сильно похудел, — заметил он. Сказал это без волнения или сочувствия, а просто как вывод из проведённых наблюдений, который ему приспичило озвучить.       — Что ты здесь делаешь? Как ты нашёл меня? Это отец тебя прислал?       Недовольно выгнутая бровь — ему не понравилось, что я взял право проезда. Он рассчитывал напасть первым и потому без лишних формальностей перешёл сразу к делу:       — Во-первых, Эрик, ты очень некрасиво обошёлся с тётей. — Бесцветный голос, словно состояние Маринетт — это последнее, что его взаправду волнует. Однако долг обязывал сказать: — Нельзя так поступать с семьёй.       И всё-таки за этой плотной завесой равнодушия бились нотки укора, которые побудили меня спросить:       — Как она?       — Плохо, — и строго, наподобие приказа, добавил: — Заедешь к ней и лично извинишься.       — Она меня не простит.       — Её право.       В том, как он держался, как говорил, в его неприступном виде и даже в повороте головы было что-то настолько обезоруживающее, что складывалось впечатление, будто я младше него лет на десять. Это раздражало. Я парировал удар вялым кивком и сразу атаковал:       — Не пойми меня неправильно, но ты что, только ради этого приехал?       — Конечно, нет.       — Тогда ближе к делу.       — А ты что, куда-то торопишься?       — Может, и тороплюсь.       — Какой занятой, — едва ли не со злобой оскалился Диего. — Как раз об этом я и хотел поговорить — о том, как ты тут обустроился.       — Что...?       В номер зашёл Джованни со стаканом воды и моим супом, и я инстинктивно замолчал — во время приватных разговоров отец никогда не продолжал обсуждение при regime. Он не любил лишние уши. И я тоже.       — Спасибо, Джованни. Оставь нас, — попросил Диего.       Когда дверь за солдатом закрылась, я спросил:       — Что значит «как я тут обустроился»?       — То и значит. До крёстного отца дошли слухи, на чём ты здесь разжился.       — Ну да, я здесь прилично заработал, это же золотая лихорадка. В чём, собственно, проблема?       Диего посмотрел на меня так, словно я только что пошутил самым оскорбительным образом. Тон его сделался ледяным:       — Ты занимаешься продажей наркотиков и спрашиваешь меня, в чём проблема?       Подобие улыбки мигом сползло с моего лица. Я весь закостенел.       — Фальконе не торгуют наркотой, — выделяя каждое слово, процедил Диего пугающе тихим голосом. — Ты чем думал, Эрик? Мало того, что бросил тень на имидж семьи, связавшись с наркоторговлей, так ещё и не поставил в известность дона о своих делах.       — Я занимался только сделкой, наркотики я не продавал.       — Это неважно. Денверским барыгам достаточно знать, что ты — Фальконе. И эта шваль якобы — тоже. Они даже не наполовину итальянцы, — Диего бросил на меня ещё один грозный взгляд и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. — Пока это на уровне слухов, так что тебе, считай, повезло.       — Диего, — начал было я, но он не дал мне сказать:       — В Италии пачками арестовывают членов Коза Ностры, ФБР активно роют под нью-йоркские семьи, и отец у них на карандаше из-за провала той сделки с русскими, а тут ещё ты, — он открыл глаза, посмотрел на меня. — Наркотики — красная тряпка для федералов. Ты это понимаешь?       — Да понимаю, понимаю, — нервно отозвался я.       Что-то в моём тоне, очевидно, взбесило Диего настолько, что всё его самообладание, его холодная расчётливость, да и в целом сам он — сверху донизу, — каким я привык видеть его и каким представлять, треснули подобно скорлупе. Он подорвал с места, схватил стакан с водой и со всей дури швырнул его в дальнюю от меня стену. По комнате дождём разлетелись осколки, я вжался в кресло от испуга, а Диего в приступе заорал:       — Merda! Pezzo di merda! Cazzo in bocca! — он выплёвывал одно матерное слово за другим без остановки, как законченный психопат.       Я знал, что Диего умел злиться, но то, что видел, больше походило на неконтролируемую вспышку гнева, неудержимую, крушащую всё на своём пути ярость. В детстве мне всего раз довелось видеть, как срывается дядя Винченцо — глаза наливаются кровью, на лбу проступает неровной линией вена, рот чудовищно сильно искривлён; богобоязливая кухарка Антонина шепчет мне на ухо, что «в синьора вселился бес», — разница лишь в том, что дядя швырнул бы в стену меня, а не стакан. Инстинкт самосохранения подсказывал, что останавливать Диего — себе дороже; так что я вцепился с подлокотники кресла, пока он орал как не в себя около минуты, а затем — тишина. Стих он также быстро, как и взорвался, и посмотрел на меня взглядом самого что ни на есть уравновешенного человека. Мне даже показалось, что Диего стыдно за своё поведение. Он провёл пятернёй по волосам — его руки трясло, как в конвульсии, — и сел обратно в кресло.       — Итак, я очень рад, что ты понимаешь всю бестолковость своего поступка, — заключил он со вздохом.       Грёбаный псих. От такого можно всё что угодно ждать. Тщательно подбирая слова и тон, чтобы вновь его не спровоцировать, я сказал:       — Меня шантажировали.       — Юрий Карпов тебя шантажировал? — он вновь приложил титанические усилия для складывания пирамиды из своих пальцев. В этом жесте, очевидно, скрывался какой-то серьёзный смысл.       — Откуда ты про него знаешь?       — От денверских барыг, — и опережая любой мой вопрос, пояснил: — Я уже съездил в Денвер и всё там уладил. Никаких сделок под фамилией Фальконе больше не будет.       Это могло значить что угодно, но у Диего теперь, кажется, только одно.       — Вы их убили?       — Нет. Зачем? — взгляд явно давал понять, что мой вопрос он посчитал идиотским. — Остаётся только надеяться, что эта история никуда больше не просочится, и о ней вскоре все забудут.       — Что они тебе сказали про Карпова?       — Что союз между местной группировкой и Денвером заключал он.       — А про Гаспара Ортиса ты что-нибудь знаешь? Это его изначально идея была.       — А, твой товарищ.       — Он мне не друг, — с неприязнью поправил я, на что Диего отрезал:       — Об этом позже. Возвращаясь к твоему вопросу, меня не волнует, чья эта была идея. Меня волнует только, кого видели с тобой на этих сделках и под кого, в глазах общественности, Фальконе прогнулись. Гаспар тут надёжно от нас спрятан, а у меня нет ни времени, ни настроения с ним возиться. Оставим ему предупреждение и поедем домой, — он выдержал небольшую паузу, с нажимом добавил: — И ты поедешь с нами.       — Что?       — Ты меня услышал. Дон хочет тебя видеть.       — Меня видеть... — гулко, как эхо, повторил я.       Я почти мог это представить: расчётливый взгляд отца, ход его мыслей из самых вероятных прогнозов, его застывшая над бумагой рука — только в ней и проступает напряжение, — и как он одними губами отдаёт приказ: «Доставьте его ко мне».       — Что, если я не хочу? — спросил без особой надежды.       — Твоё желание или нежелание не учитывается. Есть приказ.       — Вот как.       — Да, так.       Я спрятал лицо в ладонях. Ещё слишком свеж в памяти май, отец Авель, мои слёзы в дрожащих сумерках аллеи. Это было заключительной точкой, сепарацией — грустной, но не насильственной, в отличие от того, что происходило сейчас. Расстаться с семьёй во второй раз, хоть и фигурально, оказалось до смешного легко. Теперь меня сильнее всего прочего волновали моя честь, моя гордость, моё достоинство — всё то, что Гаспар отрывал от меня и топтал на протяжении трёх лет. Уехать, не отомстив ему, не могу, да и не хочется ни за что его прощать. А он смылся, и Диего в Фоксвилле — как всё не вовремя.       — Сядь и поешь, — остановил меня Диего, когда я поднялся с кресла. — Нам уже пора выходить.       — Куда? — не понял я. — Мне идти нужно.       — Слушай, бизнесмен, я сюда приехал не за тем, чтобы в номере прохлаждаться. Были у тебя планы на вечер или нет, меня совершенно не касается, теперь у тебя расписание вполне конкретное: едешь вместе со мной к Карпову, затем собираешь все свои шмотки, и ночью мы выдвигаемся в Нью-Йорк, — он склонил голову набок, с еле уловимой издёвкой уточнил: — Три пункта для такого дельца, надеюсь, не оскорбительно?       — Твой юмор неуместен, — процедил я. Как мне это надоело. Семья, Гаспар, теперь опять семья — постоянно кто-то указывает мне, что делать. — К Карпову доведу, но уеду отсюда не раньше, чем завершу дела.       — Исключено. Чем раньше вернёмся...       — Я сказал — нет.       Уверен, Диего бы по новому кругу взорвался, быть может, даже основательней, если бы в дверь не постучали.       — Синьор, время, — напомнил Джованни.       — Stronzo! Figlio di putana! — рявкнул Диего. Он достал из внутреннего кармана пиджака коробку с таблетками и, сумев вынуть одну — заняло это у него секунды три, — проглотил её всухую, снял с вешалки пальто и вышел за дверь.       До борделя Карпова мы добирались на машине. К счастью, стёкла были затонированы, и потому вжиматься в сидение большого смысла не нашлось. За окном ветхие постройки спального района сменялись шатрами рынка, ломбардами с затёртыми табличками «Здесь продают золото!», лавками, заваленными доверху самым необходимым, и редели у гор последние солнечные лучи. Диего заметно отпустило, что я даже смог разглядеть в нём обычного человека, в меру заинтересованного новой местностью. Почувствовав мой взгляд, он, не поворачиваясь, спросил:       — Что?       — Как вы узнали о здешний делах с денверскими барыгами?       — Я уже говорил — пошли слухи.       — Но кто-то же их пустил.       — К твоему несчастью. Спешу тебя расстроить: в Колорадо тоже есть своя группировка, и Фальконе не заключали с ней никакой сделки. Ты действовал у них за спиной, естественно, они потребовали от дона объяснений, — всё это Диего проговорил с таким внезапным унынием, будто его слова были напечатаны на запотевшем стекле, и скучнее, чем их читать, было разве что их озвучивать. — Это могло сулить нам войной, будь местная организация сильнее.       — Странно, — пробормотал я. — С барыгами был договор о нераспространении, ведь в таком случае им пришлось бы отдавать долю от выручки верхушке.       — Всё тайное становится явным. Кстати, об этом. Я в курсе, что помимо всего вышеперечисленного, ты ещё и стал соучастником ограбления, — голос Диего ожесточился. — На очень приличную сумму.       — Я никого не обворовывал.       — Доротея Кане́ убеждена в обратном. По её словам, ты и этот самый Гаспар Ортис уехали на золотую лихорадку, выкрав из её дома дочь — Одетт Варгас Кане́ — и сбережения в размере несколько сотен тысяч долларов.       — Это Гаспар украл, а не я. Я сидел в машине и...       — Которую угнал у тёти, — перебил Диего. — Не имеет значения, ты сам залез в дом и выкрал девочку с деньгами, либо же караулил на улице. Твоё имя стоит через запятую с Гаспаром Ортисом в этой истории, а Доротея Кане́ знает, что ты — Фальконе. Ты омрачил репутацию Семьи.       «Снова» — ему явно хотелось это сказать, но Диего сдержался. Тем же категоричным тоном он добавил:       — Так что, когда заедешь просить прощения у тёти, не забудь ещё заглянуть к сеньоре Кане́ и денежно компенсировать нанесённый ей ущерб. Денег, полагаю, у тебя хватит.       — Я заработал эти деньги на продаже утвари, — взъелся я.       — Прими мои поздравления, — сухо похвалил Диего.       — Мог бы и спросить.       — Спросить что?       — Чем я тут занимался.       — Наслышан.       — Ну да, наслышан!       — В чём твоя претензия? — Диего посмотрел мне прямо в глаза. — Что ты здесь дел наворотил, а семье теперь приходится за тебя всё дерьмо разгребать?       — Нет, что ты ведёшь себя со мной, как... как с изгоем.       — А ты чего ждал? Что я тебя жалеть стану?       — Нет! Чёрт! — вырвалось из меня. — Мы не виделись четыре года, но тебе плевать, как я заработал денег, и то, что я буквально с нуля разбогател, тебе плевать, что я здесь пережил, что меня шантажировали, что я тут чуть не умер — тебя волнует только репутация семьи. А я что — не семья?       — Прошу прощения, что не нашлось времени для светских бесед — был слишком занят проблемами, которые ты всем нам создал, — благополучно проигнорировал мой вопрос Диего и вновь перевёл взгляд на окно. — Куда дальше?       — Налево.       Во мне закипала обида, но какая-то новая, незнакомая, совсем непохожая на ту, что я испытывал к Диего в подростковые годы. Раньше спал и видел, как его не станет, а теперь мне делалось не по себе оттого, насколько все эти сугубо формальные разговоры без намёка на братские узы, напоминали мне наших отцов.       С тех пор как тёмный бизнес Гаспара и Юрия начал «давать плоды», бордель Карпова расцвёл. Теперь это был роскошный, просторный особняк, изнутри покрытый красными бархатными стенами; с огромными блестящими люстрами под потолком и целым складом безвкусной мебели, между которой сновались путаны в шёлковых пижамах и белоснежных чулках. Не останавливаясь на пороге, мы прошли глубже внутрь — за стеклянными столами сидели старатели и вусмерть пьяные улюлюкали девицам, а те, кокетливо улыбаясь, ластились к ним — к их потным, грязным телам. На круглой сцене выступала молодая женщина в блестящем длинном платье и тоненьким голоском тешила слух посетителей. Некоторые из гостей тянули к ней руки, она с разыгранной благодарностью пожимала каждую из них, но стоило кому-то из мужчин попробовать взобраться на сцену, как из-за красных кулис показывалось грозное лицо охранника. Тогда мужчины расстроенно вздыхали и поражённо падали в мягкие кресла, но их уныние длилось недолго — вскоре на подлокотник присаживалась одна из путан, и вожделение меняло курс.       Найти Карпова большого труда не составило — многие знали меня, даже те, с кем я лично был не знаком, — и без задней мысли подсказали, куда идти. Диего вошёл в кабинет без стука, застав Карпова не в самом достойном виде — развалившись в кресле за столом с наполовину расстёгнутой рубашкой, он тискал одну из своих девочек; она сидела у него на коленях, визгливо посмеиваясь, и было ей лет шестнадцать — не больше. Когда мы ворвались, Карпов подпрыгнул от неожиданности, а его малолетняя подружка с криком полетела на пол.       — Что? — брякнул Карпов. — Эрик?       — Уйди, — сказал Диего девочке, и та, побледнев то ли от ужаса, то ли от смущения, быстро выбежала в коридор. Мне он коротко шепнул: — Не вмешивайся.       — И не думал, — кисло отозвался я, привалившись спиной к стене сбоку от стола Карпова.       Двое солдат остались сторожить дверь снаружи, два других — изнутри. Карпов, обведя всех нас взглядом, злобно сощурился:       — Это что, чёрт возьми, такое? Эрик, какого лешего здесь творится? Вы почему врываетесь...       — Закрой рот, — холодно осёк его Диего. — И застегнись.       — Т-ты! Как ты смеешь?! — взвизгнул Карпов, но всё же его пухлые пальцы стремительно побежали вверх по пуговицам. — А ну, пошёл отсюда вон! Кто ты...       — Ко мне на «вы», — Диего, всё ещё пряча руки в карманах пальто, сел на стул напротив Карпова. — Мне вот всегда было интересно, если выстрелить в живот такой свинье, как ты, застрянет ли пуля в жире? А ну-ка, хочешь, проверим?       — Сукин сын! Охрана! — завопил Карпов. — Охрана!       — Хватит орать, никто к тебе не придёт. Не дойдут.       Лоб Юрия заблестел от пота. Он посмотрел на солдат, затем с отчаянием — на меня; но я остался равнодушен к его жалостливому взгляду и едва сдерживал злорадную усмешку.       — Сядь, — приказал Диего, и Карпов на ослабевших ногах плюхнулся обратно в кресло. — Я вижу, ты не понимаешь, что тут происходит, кто мы такие, почему так грубо заявились к тебе в кабинет. Не понимаешь ведь? Отвечай.       — Нет.       — Ну хорошо, — сказал Диего тоном, который явно не подразумевал под собой ничего хорошего. — Давай на минуту представим, что ты, как человек, несёшь в себе определённую ценность, что у тебя есть крупный бизнес в мегаполисе и выстроенная десятилетиями репутация. Представил?       — Представил, — нервно улыбнулся Юрий и глянул на меня.       — Ну, а теперь ещё немного напряжёмся и представим, что ты терпеть не можешь шоколад. Вот ты сидишь у себя дома, занимаешься важной работой, и тут тебе говорят, что среди коллег бродит слух, якобы ты стал заниматься продажей грёбаного шоколада. Но ты же, чёрт возьми, знаешь, что ничем подобным не занимаешься, ведь ты ненавидишь шоколад, и твой имидж очень зависит от того, любишь ли ты это сладкое дерьмо или нет. Ты следишь за моей мыслью? Отвечай, я жду, — чуть нетерпеливо сказал Диего. — Ты улавливаешь ситуацию? Мне очень важно, чтобы ты, мать твою, её улавливал.       — Д-да, я улавливаю.       — Отлично, ведь, ко всему прочему, выясняется, что шоколадом без твоего ведома начал торговать твой собственный сын. У тебя есть сын?       — Да, да, есть.       Диего быстро глянул в сторону солдат — сын может стать проблемой, — но к Карпову обратился всё в той же смакующей манере:       — Ну вот, значит, можешь представить, какое это предательство. Ты отрываешься от своих важных дел, пересекаешь, считай, всю страну, чтобы узнать, за каким хреном твой сын продаёт шоколад. И вот тут самое интересное. Догадываешься, что?       — П-послушайте, вы всё неправильно поняли...       — Неправильно понял? — голос Диего был настоящей зимой. — То есть ты считаешь, что я тупой итальянец, который не в зуб ногой по-английски, и потому меня можно обвести вокруг пальца?       — Нет, я не это имел в виду...       — Или денверские барыги соврали, сказав, что это ты заключил с ними договор и создал жалкое подобие моей семьи? А может, мой брат соврал, что вы его вынудили заниматься этим дерьмом? Хочешь сказать, мой брат лжец?       — Со всем уважением к вашей семье, я был против...       — Нет-нет-нет, ни о каком уважении к моей семье и речи быть не может. Вы с Гаспаром Ортисом гнусно воспользовались нашей фамилией, чтобы разжиться здесь на наркоте.       — Это была идея Гаспара! — Карпов, теряя последние крупицы гордости, уже откровенно закричал в истерике.       — Но денверские барыги знать не знают о Гаспаре. Для них мой брат, а значит, вся моя семья, стали подстилкой для какой-то свиньи из борделя. Или что, снова лгут?       Карпов, весь дрожа и вытирая с лица пот, продолжал выбрасывать беспорядочные ответы, то умоляя над ним сжалиться, то угрожая самой жестокой расправой и предрекая, что «Фальконе наживут себе врагов». Солдаты со смехом переглянулись между собой и с тем же глумлением покосились на меня: подчиняться такому шуту — что за позор? Я не понимал, чего они медлят. Почему не стреляют? Разве мы не за тем сюда пришли? Уже готов был сам выхватить у одного из них пистолет, но тут Диего выстрелил в шкаф позади Юрия — с полок водопадом посыпались книги, Карпов дёрнулся в сторону.       — Надоел, — процедил Диего. Лицо заострённое, глаза совсем тёмные. Я опустил глаза на его руки — они почти не дрожали.       — Послушайте, послушайте, — залепетал Карпов. — Вы не за тем пришли, вам Гаспар нужен! Гаспар! Да он наверняка сам всех нас и сдал! Этот сукин сын, подонок! Ему никогда не нравилось, что он не один у руля стоит, понимаете? Я давно подозревал, что он меня убрать хочет, да и брата вашего... Эрик, ну ты же и сам знаешь, да? — он разве что не плакал, складывал руки в молитве, всё, глупый, ждал, что я за него заступлюсь. — Не отворачивайся! Не смей, слышишь? Бессердечный ты ублюдок! Синьор, — он вновь угодливо обратился к Диего. — Я вам служить буду, хотите? Подскажу, как Гаспара убрать, как его растоптать в порошок! Я знаю, его слабое место...       Карпов заговорил быстро, спотыкаясь через каждые три слова, всё больше горячился и оттого сильнее путался в том, что с таким рвением жаждал рассказать. До сих пор мне не совсем понятно, что им тогда двигало. Может, всё дело в том, что предсмертные минуты такая же загадка, как сама смерть? Он ведь знал, что откровения, какими бы ценными они не были, не спасут его; и уж точно — хотя и в этом я не могу быть до конца уверенным, — он не хотел поступить правильно, кого-то спасти или очистить совесть. Было бы это так, то, наверное, он обращался преимущественно ко мне, ведь только у одного меня из присутствующих внутри всё свернулось и скомкалось от его слов. Только один я в эти минуты понял сполна до чего жизнь — сама по себе жизнь, — ценна, несмотря на то, какую роль ты в ней играешь или не играешь вовсе; что, быть может, всё в этом мире связано, что все люди, встреченные тобой, остаются с тобой навсегда, и потому важность никого из них нельзя преуменьшать. Что та дочь экономки, погибшая в летнем домике вместо Диего, имела точно такое же право жить, как и он, и никогда между ними не было разницы. Что семья Армани, какой бы временами наивной или несуразной она не была, ценна точно так же, как семья Фальконе со своими предприятиями в мегаполисе и многолетним статусом. Но ведь вся его правда предназначалась не мне, да и в целом, кажется, никому. До сих пор мне не совсем понятно, что тогда Карповым двигало, но, обдумывая из раза в раз его поступок, вспоминая его ненормальный, воспалённый взгляд, я прихожу к одному и тому же выводу — обида. Одно только его тревожило на смертном одре: почему я, а не Гаспар?       Когда Карпов смолк, Диего выстрелил ему лоб — чётко посередине, — и он растёкся в кресле, как огромное желе.