Обманчиво прекрасно

      Бабуля Марго неважно себя чувствовала весь день, так что папа в итоге повёл её к доктору Кейну, а мы устроили вечер настольных игр — это ещё накануне Оливер предложил с расчётом поднять нам настроение. В правилах он, ясное дело, заранее не потрудился разобраться, так что сейчас на пару с Гретой монотонно полз по страницам инструкции, пока мы с Адрианом валялись на диване и считали ворон. Мне было скучно, и я то и дело мысленно возвращался к разговору с отцом, а это, признаться, мне уже тоже порядком надоело. Какой смысл знать то, на что не можешь повлиять? В таком случае лучше и не знать вовсе — жить себе и не тужить. Мама меня за такие мысли наверняка бы отругала, мол, дурак я, раз на всё готов глаза закрыть. Я посмотрел на шкаф, где на одной из полок лежал её старый потрёпанный блокнот — вот оно, страшное знание, — и поспешно отвернулся. Маму хотелось вспоминать не такой.       Мы мариновались в гостиной уже около полутора часа, когда на крыльце скрипнула входная дверь. Я подскочил с места — Одетт! — но, к большому удивлению всех собравшихся, в комнату вбежал весь взъерошенный Эрик. Теперь с дивана подскочил и Адриан.       — Ты чего? — спросил он с беспокойством.       Следом вошло ещё два человека. Один чудовищно, аж до мурашек, похож на самого Эрика, разве что выглядел он лет на пять старше, повыше чутка был, шире в плечах, да и в целом мускулистей, не так божественно красив, но также по-аристократически утончён. Даже шрам на лице, вопреки всякой логике, шёл ему и добавлял солидной брутальности. Одет он был в классический чёрный костюм, будто его по какому-то неотложному делу оторвали от светского мероприятия. Очевидно, тот громила, что топтался за его спиной. Ну и здоровяк! Вид у него был хмурый, я бы даже сказал недружелюбный, и осмотрел он всех нас с таким пристальным вниманием, словно уже успел заподозрить в чём-то.       — Это кто? — спросил я.       Эрик быстро прошёлся по комнате, заглянул в коридор.       — Одетт тут? — повернулся он к нам с безумно встревоженным выражением лица, которое, думалось мне, вообще в его арсенале отсутствует.       — Нет, но скоро придёт, — ответил я и испугался: — С ней что-то случилось?       — Ничего с ней не случилось.       — Что происходит? — Грета тоже поднялась на ноги и выжидающе глянула на гостей.              Парень со шрамом, отозвавшись на её призыв представиться, вышел вперёд:       — Меня зовут Диего — я кузен Эрика. Это Джованни. Приносим извинения, что так без приглашения к вам ворвались.       — Кузен? — недоверчиво переспросил Адриан, метнув взгляд в сторону Эрика. Мы, вообще-то, все на него уставились в немом вопросе, а он, непривычно рассеянный, даже не сразу обратил внимание на возникшую в комнате тишину. Только спустя пару мгновений очухался, вскинул голову, нервно закивал:       — Да-да, знакомьтесь. Через сколько придёт Одетт?       — Минут через десять? — неуверенно предположила Грета и быстро глянула на часы, будто те могли ей подсказать ответ на этот вопрос точнее.       — А отец ваш где?       — С бабушкой к доктору Кейну ушёл.       — Ясно, — буркнул Эрик и сел на диван между мной и Адрианом.       — Вы так похожи... — протянул Оливер, всё ещё бегая глазами с Диего на Эрика и обратно. — Давно ты в Фоксвилль приехал?       — Позавчера, — подойдя к креслу, Диего вежливо уточнил: — Могу я присесть?       — Да даже лечь можешь. Чё происходит-то? — уже с явным недовольством поинтересовался Адриан, скрестив на груди руки. — Нахер вам Одетт?       Эрик нервно дёргал ногой, и губы вдруг стал закусывать, и рукой по волосам провёл, и потом этой же рукой их растрепал. Никогда его таким прежде не видел. Судя по всему, действительно что-то неприятное стряслось, но мне, честно говоря, уже и несильно хотелось знать, что именно. Устал я от плохих новостей. Ответил, однако, не он, а Диего:       — Нам надо вернуть её домой.       — В Мексику? — не понял я. — Зачем?       — Мы вроде не похожи на отдел по вопросам депортации, — всё с той же сдержанной учтивостью улыбнулись мне в ответ. — К матери в Лас-Вегас.       — Разве ваша мать не умерла...?       Внезапно Эрик вскочил с дивана и, больше напоминая сумасшедшего, нежели самого себя, скороговоркой произнёс:       — Нет! Её мать жива! И фамилия у Одетт не Мондего, а Варгас-Кане, так же, как и у Гаспара и у меня другие фамилии! Мы чужие друг другу — не семья; мы притворились семьёй, когда приехали на лихорадку! Всё только ради того, чтобы сэкономить деньги, не платить баснословный налог штату! Просто никто не думал, что мы задержимся в Фоксвилле дольше, чем на одно лето, а потом, — он запнулся, с раздражением отмахнулся от собственных объяснений: — Чёрт, это сейчас неважно!       — С хера ли это неважно? — набросился первым Адриан.       — Ничего себе, — пробулькал ошеломлённо Оливер. — Прям как в кино каком-то...       — Ага... — согласилась Грета.       — То есть вы с Одетт не родные брат с сестрой? — заторможено уточнил я, поддавшись своей дурацкой привычке всё переспрашивать. — Но она же мне рассказывала...       — Одетт нельзя верить! — вскипел Эрик, словно это замечание каким-то образом его лично обижало. — Она патологическая лгунья, она... Не сердись, вернее... — обратился он отчего-то только к Адриану. — Я потом тебе всё подробнее объясню, просто сейчас на это нет времени.       — Как, очевидно, и предыдущие четыре года, — съязвил брат.       Пауза, последовавшая за этим, в общем-то, справедливым упрёком, в несколько раз его отяготила, и Эрик пристыженно закрыл глаза.       Я таким дураком себя со времён школы не чувствовал. Мало того, что Одетт нагло врала мне в лицо, так ещё и приукрашивала миф всякими подробностями, которые я глотал, развесив уши. Я весь напыжился от обиды, хотел что-нибудь гадкое, резкое Эрику выплюнуть, чтобы ему так же, как и мне, неприятно стало, но ничего достойного сообразить не успел, и уже заговорил Диего:       — Новость, конечно, шокирующая, но вы концентрируете внимание не на том, — заметил он спокойно, едва ли не равнодушно. — Сейчас важнее понять, почему Одетт вам не подруга и почему не надо препятствовать нам в отправке её домой.       — Ты говоришь о ней, как о преступнице, — нахмурилась Грета. — Что она тебе успела сделать за два дня?       — У меня нет никаких личных счётов с Одетт, просто она нужна Гаспару.       — А он в чём провинился?       Но этот вопрос остался без ответа, и следующим уже снова вступил Эрик:       — Слушайте, мне надо вам кое-что рассказать, но, когда придёт Одетт, вы не должны... — он резко замолчал, лицо его напряглось новым раздумьем, и жёлтые глаза взяли меня под прицел. — Нет, для начала у меня вопрос к тебе. Ты рассказывал Одетт что-то о мистере Стэрди?       — Чего? — удивился я.       — Рассказывал или нет?       — Это лишнее, — одёрнул Диего.       — Нет, не лишнее. Я ему не доверяю, — и Эрик ещё раз спросил: — Рассказывал?       — Ну да... В смысле, мы все обсуждали мистера Стэрди. И я с Одетт тоже, — я посмотрел на брата с сестрой и Оливера, в немой просьбе меня поддержать, и они в унисон заголосили, что да, и им доводилось об этом чесать языками.       — Что конкретно ты ей говорил? Что он Сарджента вором назвал?       — Между делом и об этом... Подожди, откуда ты это знаешь?       — Сука, — прошептал Эрик. Взгляд его вмиг потяжелел. По ощущениям, прошла целая вечность, прежде чем он, уже куда громче, как при вынесении приговора, сказал: — Одетт — доносчица.       Помню, что смотрел я тогда в угол комнаты — на вазу с яблоками. Так на всю жизнь у меня слово «доносчица» к яблокам и привязалось. Глупо, конечно, но с того дня я их больше никогда не ел. Всякий раз тошнота подступала. Скорее из упрямства, а ещё верней — из твёрдой убеждённости, что с кем-кем, а со мной такого точно не могло произойти, я замотал головой, тогда как Оливер и Грета хором завопили: «Что? Доносчица? Что это значит?» Эрик совсем меня не пожалел. Он беспощадно, на одном дыхании, ответил:       — Отношения с Дастином были лишь предлогом, чтобы следить через него за настроением в деревне и докладывать обстановку Гаспару. Таким образом, он мог контролировать распространение оппозиции, — короткая передышка и последовавшее сразу за этим признание: — Гаспар — теневой староста. Вся власть в Фоксвилле, на самом деле, принадлежит ему, а Сарджент лишь манёвр для отвода глаз.       Резко побледневший Оливер, который всегда ко всему относился с долей подозрения, тихонечко спросил:       — Это что, какая-то шутка?       — Разве шутят таким? — пробасил Джованни из угла.       — То есть Сарджент — грёбаное чучело для вида, а у руля стоит твой так называемый папаша? — мрачно уточнил Адриан. — Как же так получилось, что ты жил с этими двумя под одной крышей, но понятия не имел, чем они, блять, занимаются?       Меня будто по голове молотком били, вгоняя под череп одни и те же слова. «Отношения с Дастином были лишь предлогом».       — Про Одетт я узнал пятнадцать минут назад, — ответил Эрик.       — О, правда? А до этого чё, типа нормально жилось? По принципу: в одно ухо влетело, в другое — нахрен вылетело? Или как, блять, можно было не знать о таком?       «Он мог контролировать распространение оппозиции». Контролировать — это как?       — Ты ошибаешься, если думаешь, что я с ними заодно.       Адриан буквально взлетел с дивана, выкрикнув:       — А как мне думать?!       — Какой смысл тогда во всём, что сейчас происходит? — спросил Диего. — Будь он с ними заодно, не стал бы сдавать.       — Я чё, знаю, что ли? — рявкнул брат. — Может, он втереться к нам в доверие хочет, чтобы мы ему всю недостающую информацию выболтали!       «Ты рассказывал Одетт что-то о мистере Стэрди?»       — В таком случае, тебе лучше поумерить пыл, чтобы не сболтнуть ничего лишнего.       — Не надо мне, сука, советовать, что делать! То же мне, блять, советчик нашёлся! Вылез непонятно откуда и сидит теперь...       — Адриан, прекрати! — взвизгнула Грета. — Ты своими криками только больше всех путаешь!       «Рассказывал или нет?»       — Я, наверное, домой пойду, — поднялся с пола Оливер.       — Сядь на место! — гаркнула на него сестра. — Давайте выслушаем Эрика! Хотя бы просто выслушаем, а верить ему или нет — разберёмся потом.       «Рассказывал?»       У меня задрожала душа. Я рассказал Одетт о мистере Стэрди в начале весны, а в мае он исчез, не закрыв свой трактир. «Уехал. Не ищите. Буду скучать». Заставили его это написать, или же вовсе рука была не его — об этом теперь никто никогда не узнает. Так же, как и где похоронен орлиный глаз. Ещё с долю секунды я сидел, накалённый до предела, затем перед глазами встал одичалый клочок земли — без надгробия, без креста — где в сырой земле спрятали бедного мистера Стэрди, — так, чтобы никто и найти его не смог, и цветы ему на могилу принести не сумел — и, представив это, я вдруг рассмеялся.       Каким-то противным, мерзким смехом, сам не понимая, что нашёл смешного, но никак не мог остановиться. Все сбитые с толку, с выбеленными лицами молча наблюдали за мной, и их остолбенелость побудила меня расхохотаться едва ли не до боли в животе. Я зажал рот рукой, пытаясь сдержать этот лезущий из меня наружу гадкий звук, но он просочился сквозь пальцы и вновь оглушительно прогремел на всю комнату.       — Дастин, успокойся, — мягко попросила Грета, а Оливер сказал:       — Ты меня пугаешь, прекрати!       Я не мог, хоть и понимал, что выгляжу до безобразия жалко. В голове у меня всё перекосилось, всё как-то набекрень съехало. Мистер Стэрди погиб ещё в мае. Это я его сдал. Это с ним сделал я! Вместе со смехом полились слёзы — такие же мерзкие и бессмысленные, как и мой безудержный гогот. «Как стыдно» — думал я в то время, как смех продолжал литься из меня через края. Получается, обманули меня, как дурака, и сдал я всех! И папа «от» и «до» прав был, и папа... «Это ещё интереснее», — сказала Одетт. — «Теперь уж точно надо докопаться до сути». Я ещё громче рассмеялся, ещё сильнее заплакал.       — Дастин! — позвал Адриан, а в следующее мгновение Эрик с размаху влепил мне пощёчину, и я тут же смолк от шока. Адриан в бешенстве выкрикнул: — Ты чё, блять, творишь?!       — У него истерика. Эй, — Эрик наклонился ко мне, глубоко вдохнул через нос и выдохнул через рот. — Дыши, как я дышу. Давай, медленно.       Я вдохнул носом, выдохнул через рот. Вдохнул и выдохнул. Оливер тоже задышал, и Адриан, и Грета, как если бы мы все проходили общую терапию. Щёку жгло от удара. Вдохнул носом — выдохнул ртом. Вдохнул и выдохнул. Как нечто инородное, совсем не моё и ко мне никак не относящееся, из уголка глаза выкатилась одинокая слеза и сорвалась с подбородка вниз.       — Дасти, тебе больно? — аккуратно спросила Грета, подойдя ко мне ближе.       Да. Это больно.       Все облепили меня полукругом, как больного, все смотрели на меня с жалостью, а я только и мог, что думать: они ещё не поняли, что это я мистера Стэрди убил. Вот как поймут, так сразу и перестанут надо мной трястись. От их последнего сочувствия комкалось сердце. Я перевёл глаза на окно, и из меня вырвался громкий, сдавленный вздох, как от удара по животу, — на улице, прижавшись к раме, стояла Одетт.       При одном взгляде на неё, даже совсем мимолётном, не оставалось никаких сомнений, что она слышала каждое наше слово и, хуже того, видела, как я надорвался в истерике. Лицо у неё было не то злым, не то взаправду испуганным — мне не разобрать, да я, видно, никогда и не умел смотреть на это лицо, как надо. Мы встретились с Одетт глазами. По своему болезненному простодушию я на краткий миг понадеялся, что она вот-вот мне улыбнётся, войдёт как ни в чём не бывало в комнату и скажет: «Да шутка это всё, Эрик вас разыграл. Ты ни в чём не виноват, Дастин» — и мы забудем об этом, как и многом незначительном, что привыкли забывать. Но в выражении Одетт появилось что-то нервное, и вдруг — она исчезла будто растворилась в темноте. У меня внутри всё точно по швам разошлось.       Остальные тоже обернулись к окну. За те несколько секунд, что они прибывали в растерянности, я уже, не помня себя, выскочил на улицу. Одетт убегала в сторону палаточного городка, я бросился следом за ней, пока за спиной у меня летели по всей округе крики Адриана и Греты.       Потом уже я узнал, что неподалёку Одетт поджидало несколько бандитов в машине. Они увидели её, но, судя по всему, прозевали меня, и решили, что та толпа, что выбежала разом из дома, — единственная проблема, которую нужно устранить. Они накинулись на Эрика, Джованни и Адриана, даже на хилого Оливера, и завязалась драка, но обо всём этом я узнал уже потом, а в моменте и не подумал задаться вопросом, почему бегу один, почему спустя некоторое время меня сумел догнать только Диего. Я был так одержим фигурой Одетт, неясно мелькавшую впереди, что пришёл в себя лишь, когда Диего выстрелил в воздух. Весь мир, как гигантский корабль, покачнулся.       Одетт, испугавшись, обернулась. Она не заметила под ногами сук, на скорости споткнулась и кубарем прокатилась по земле футов так тридцать. Я в ужасе застыл. Думал, она умерла — звук её падения был до того жутким, точно все кости разом треснули.       — Чёрт возьми! — завопил я. — Ты чего? Откуда у тебя...       — Не отвлекайся, — бросил мне Диего через плечо, пряча себе за пояс пистолет.       С совершенно безразличным видом он подошёл к Одетт, которая упала неподалёку от фонаря — тот белёсым светом очерчивал изгибы её неподвижного тела. Я медленно, как во сне, тоже приблизился, страшась увидеть какое-нибудь кровавое месиво на месте её рук, ног или головы. Она вся перепачкалась в земле, ладони покраснели ссадинами, тут и там к одежде и волосам прилипла мокрая трава и гнилые листья; она тяжело дышала, но всё-таки — дышала.       — Вставай, — приказал ей Диего.       Одетт била мелкая дрожь. Она через силу приподнялась, обернулась к нам, и из меня будто весь воздух разом выкачали — её глаза, блестящие в свете луны, были полны слёз; она выглядела, как испуганный мышонок, такая несчастная, такая крохотная и слабая. Я отступил на шаг, растерявшись.       — Это уловка. Не ведись, — предупредил Диего. — Одетт, вставай. Немедленно.       Она устало опустила веки, а когда вновь посмотрела на Диего, то лицо её было уже совершенно иным — недавний страх, так старательно отыгранный, сменился неподдельным раздражением; даже форма её глаз будто заострилась, как у лисицы, проступили чётче напряжённые скулы, и сузился в издевательской усмешке рот, что я перестал узнавать в ней какое-либо сходство с Одетт, с моей Оди, которая прибегает ко мне на работу и шепчет бархатным голосом сказки, которая чувствует себя одинокой и которая всегда говорит то, что думает. Она так легко манипулировала своим выражением, будто страницу книги перелистывала, будто у неё никогда и не было настоящего лица.       — Не могу — ногу подвернула, — сказал она незнакомым, натянутым, как струна голосом. — Болит.       — Потерпишь. Вставай.       — Не поможешь?       — Помочь тебе? — выговорил оба эти слова Диего так, будто произносил их впервые.       Она закатила глаза, продолжая игнорировать моё присутствие, будто я был уже чем-то с истёкшим сроком годности. Пока бежал за ней, так хотелось её пристыдить, унизить, так много хотелось в гневе у неё спросить, но главное — зачем? Ведь всё же было хорошо — разве нет? Что мы... Что я ей сделал? Где я ошибся? Я ведь всегда... был за неё. Сдаст ли она моего отца, мистера Маккея и мистера Тарлоу? Ей действительно хватит духу оставить меня сиротой? Мне казалось, нам ещё есть, что сказать друг другу, но её пренебрежение ясно давало понять — она высосала из меня всё, что могла, и теперь я ей был больше не интересен. Её лицо было лицом фарфоровой куклы — красивое, но пустое; и глаза её — мёртвые, бездонно чёрные, — говорили самое важное без слов: она способна на что угодно. Она донесла на мистера Стэрди, она донесёт и на отца. Зачем? Уж этого я никогда не пойму, и её огрубевшей души мне касаться вовсе не хочется.       — Дастин, — вдруг сказала она тихо и спокойно. — Ты тут ни при чём. Просто так получилось.       А, вот оно как... Так всего лишь получилось. Мы наконец посмотрели друг на друга. Самое ужасное, что ей действительно было всё равно — она от всего этого быстро оправится. Она уже наперёд со мной простилась и уже прямо сейчас начала обо мне забывать, тогда как я...       — Где вы закопали Стэрди? — спросил, будто её не услышав. Жалкое, показное равнодушие, но оно было единственным, что у меня осталось из козырей.       Диего строго сказал:       — Потом с этим разберётесь, — и попытался схватить её за локоть, но она, ловко увернувшись, внезапно закричала на меня:       — Злишься? Ну так злись нормально! Чего ты стоишь, глазами хлопаешь, как отмороженный? Я обманула тебя, чего же ты молчишь? Скажи что-нибудь! Я ведь начала встречаться с тобой только потому, что твой отец сценарий про кукушонка написал! И мы подумали: «Чужеземцы выталкивают из домов! Как подозрительно! Этот Армани непременно зуб точит на Сарджента и старателей, надо бы к нему ближе подобраться». А тут как раз ты в меня влюблён до отвала памяти! Слышишь?       — Прекрати.       — Отец твой притих, правда, особо не высовывался. Но чем дольше копаешь, тем больше и находишь, не правда ли? Поэтический вечер Маккеев Гаспару, однако, тоже не по душе пришёлся. Странные, говорит, стихи, надо бы и чету эту под лупой рассмотреть. Видишь? Ты снова пригодился! Думал, я хотела помочь тебе найти работу? Ну так помогла! Место только надо было с умом выбрать.       — Замолчи! Хватит!       — Миссис Стэрди немного жалко было, но, согласись, никто её насильно в петлю не засовывал — сама решила. Что же тут поделать? Любила б мужа, сто раз бы о нём подумала, но так нет — нужно скорее, скорее с собой покончить! Кто же в этом виноват? А он обозлился и вот до чего дошёл и всех за собой потянул. В том числе и твоего отца.       — Закрой рот! — я замахнулся, чтобы ударить её, но Диего перехватил мою руку и железной хваткой сжал другую. — Пусти! Пусти, блять! Отпусти меня!       — Прекрати, — приказал Диего. — Она тобой манипулирует. Ей только и нужно, чтобы ты вышел из себя и потерял бдительность. Либо, — добавил он, — она тянет время.       — Вот Адриан злиться умеет, молодец! — продолжала она в запале. — Боюсь даже представить, что он со мной сделает, если увидит! Будь он тут вместо тебя, наверняка бы от меня живого места не оставил, и знаешь что? — она вдруг остыла, вся сумасбродность бесследно прошла, словно и это до конца правдой не было. — Он будет пра...       — Ненавижу тебя! — в исступлении выкрикнул я. — Ненавижу! Ненавижу! За всё ненавижу!       Она кивнула, точно соглашаясь со мной, и сама, без особых потуг, поднялась на ноги. Я увидел или только надумал, как она одними губами шепнула мне «прощай», а дальше — всё понеслось вихрем, всё завертелось вокруг меня, как бреду. Мимо уха просвистела пуля и с треском влетела в дерево. За спиной раздался тяжёлый рёв мотора. Диего перестал меня держать, но я даже не заметил в какой момент и ошеломлённо обернулся на автомобиль, который надвигался на нас из темноты, как какой-то огромный монстр с жёлтыми глазами-фарами, и только я успел понять, что стреляли из машины, что в ней наверняка сидят бандиты, как вдруг Диего закричал от боли, а мне по носу ударил резкий запах перцового баллончика.       Диего взвыл, заходясь кашлем, из глаз его градом покатились слёзы. У меня тоже защипало в глазах, каждый вздох начал драть горло и лёгкие, и даже кожу будто бы одолел жгучий, болезный зуд, что захотелось сорвать её с себя как одежду. Возле нас притормозила машина, из переднего её окна высунулась наружу рука, крепко сжимавшая пистолет. Рука была запачкана кровью и выглядела безжалостней оружия. Обезумев со страху, я схватил Диего подмышки и потащил, то ползком, то на полусогнутых ногах к чистому воздуху. Несмотря на все мои попытки задержать дыхание, лёгкие продолжал царапать ядовитый воздух, а Диего как некстати оказался непомерно тяжёлым, что я несколько раз запутался в собственных ногах и упал, придавленный его весом. Если бы не адреналин, то я бы даже пару метров пронести его не сумел, но от накатившего ужаса поднимался, продолжал пятиться, и, когда опять падал, ещё с большим рвением вставал на ноги и бежал прочь. Когда мы наконец-то отступили достаточно далеко, от машины блекли лишь два алых огонька в конце улицы. Моргнул — и они пропали.       Диего рухнул на землю, уткнулся в неё лбом, хрипя от боли. Он что-то шептал на итальянском, а я обессиленно опустился на колени и впился взглядом в темноту, которая её укрыла и унесла с собой тайну могилы мистера Стэрди. Она уехала, а я остался с этой неподъёмной тяжестью внутри, которая, кажется, на всю оставшуюся жизнь меня придавила.

***

      Грета привела домой папу, бабулю Марго, доктора Кейна и чету Маккей. Доктор сразу закружился возле Диего, настоятельно посоветовал ехать тому в Денвер к окулисту, чтобы обошлось без «нежелательных последствий». Потом он осмотрел Адриана, Эрика и Оливера, которые сидели в ряд на диване с избитыми, залитыми кровью лицами. Закончив с ними, он подошёл ко мне, присмотрелся, нахмурился — ни царапинки. «Повезло», — сказал доктор Кейн как бы подбадривающе, но в тоне его всё равно проскользнули брезгливые нотки. По крайней мере, мне так показалось.       Следующие два часа Эрик, меряя шагами гостиную, рассказывал нам о «семье Мондего» — как он познакомился в Лас-Вегасе с Гаспаром и Одетт, как Гаспар, движимый завистью из-за неудачных сезонов, связался с бандитами и как помог Дилану Сардженту, убившему в аффекте человека из-за бруска золота. Он рассказал, что нападение на Фоксвилль, в отличие от железной дороги, было обговорённым планом, гарантирующим Дилану Сардженту пост старосты. Он объяснил, как Гаспар наживался на наркоторговле, а Юрий Карпов — на проституции; как Эрик сам стал соучастником их бизнеса, потому что... Тут он запнулся. Я оторвал глаза от пола и нашёл Эрика непривычно смущённым.       — Говори, — сурово потребовал Диего, который категорически отказался ехать в Денвер, пока не услышит историю Эрика целиком.       ...Потому что Гаспар пригрозил убить Адриана, если Эрик откажется подчиняться. Я глянул исподлобья на брата — он сидел оцепеневший, с каменным лицом и никак на слова Эрика не отреагировал. Я был уверен — рыцарства не оценил, лишь на него разозлился. Эрик, может, тоже это понял, потому что торопливо сменил тему и заговорил о ней. Просьба не рассказывать о наших отношениях теперь казалась прозрачней воды и никогда не была благородным жестом защиты, а лишь оттягиванием времени, чтобы они с Гаспаром могли довести Эрика до такого состояния, когда собственные проблемы ему станут важнее, чем тайные козни под носом.       — Ещё целый спектакль разыграли, — сказал Эрик. — Сделали вид, будто Гаспар впервые об этом слышит и не одобряет, так как отношения могут навредить работе.       Потом он рассказал про спектакль и поэтический вечер. Значит, не соврала. В своей злости она оказалась самой настоящей.       — Пап, она знает, что я следил за тобой, мистером Маккеем и мистером Тарлоу. Она всё знает, — сказал я, не смея ни на кого взглянуть.       Длительное, мучительное молчание. Затем отец спросил:       — А о том нашем разговоре в вашей комнате ты ей рассказал?       — Нет. Ты велел молчать, — прибавил, словно этим можно было всё мне простить.       — Хорошо. Дастин, эм, тебе надо отдохнуть.       Я вскинул голову, но папа на меня не смотрел. Сидел на табурете, сцепив пальцы в замок, и терпеливо ждал, когда я уйду. Он меня ненавидел. Я вышел из комнаты под грузное молчание, чувствуя, как взгляды всех — кроме одного, самого необходимого — скрестились на моей спине.       Было уже за полночь. Я лежал на кровати и, бездумно глядя в потолок, слушал, как за дверью бродит Адриан, одёргивая себя от того, чтобы зайти. Он изнурился через полчаса — в комнату сначала проник тонкий луч света от коридорной люстры, а за ним, как по протоптанным следам, брат с Эриком. Завидев последнего, я отвернулся к стене, и нос мгновенно защекотал запах вагонки. Они невесомо распределились по комнате. Тишина висела не разрезанная, но подкреплённая их робкими движениями, будто мы заточили себя на минном поле, где ошибкой мог стать даже самый небрежный вздох.       — Время есть, чтобы что-то придумать, — впервые слышал, чтобы Адриан говорил так неуверенно. — Тем более нас в общей сложности четырнадцать человек, а на деле — и того больше. Такое массовое... Я, короче, хотел сказать, что пусть только попробуют что-то сделать — незамеченным это не останется.       Задели старания Адриана меня утешить, и закипело отвращение от его щадящего голоса. Я не заслужил этого. Было бы правильней, если бы и он меня возненавидел.       — Старатели могут сколько угодно хавать добродетель Сарджента, но большинство из них работает в Фоксвилле, и здесь учатся их дети, и если он захочет...       — Гаспар всё равно от нас избавится, — оборвал я его тираду. — Если не завтра, то через неделю. Если не через неделю, то через месяц.       Адриан затоптался на месте. Я не знаю, зачем сказал это, почему мне захотелось его напугать. Может, чтобы он разозлился, по-настоящему разозлился? Взял бы меня за плечи и затряс бы со всей силы, крича, что это я всех нас в смертники записал. Но Адриан не такой — он слишком предан своей любви. Он мог признать и ловушку, в которую нас загнали, и что всем нам заказана дорога в один конец, но никогда не согласится с моим косвенным участием во всём этом. Он придумает мне тысячу оправданий, и с этим уже не мог смириться я.       — Дастин, — позвал Эрик, — ты не виноват в том, что тобой воспользовались. С кем угодно это могло произойти.       — С тобой такого бы не произошло.       И снова. Снова я зачем-то оттолкнул. Мне бы на коленях Эрика благодарить, что защищал моего брата вопреки всему, но я даже посмотреть его в сторону не смел. Взгляд Эрика бегал по моей спине. Как бы я хотел, чтобы его глаза излучали презрение, ведь он был куда меня достойнее, ему можно было сказать: «Ничего страшного, из-за тебя ведь никто не умер — наоборот». Только стена видела мои пытки. Только она одна знала, как я кусал губы, чтобы ничего больше лишнего не обронить, чтобы вновь не разрыдаться.       Эрик сказал что-то ещё, но я не услышал, что именно. Когда он вышел из комнаты, Адриан аккуратно лег позади меня и уткнулся лбом мне в спину.       — Тише, Дастин, тише, — прошептал он. — Я здесь.       Один великий писатель сказал в своей книге, что, чем меньше ты знаешь, тем проще жить, и что знание делает тебя несчастным. Потом он призвал выпить за целый ряд вещей. Из всего, что он перечислил, я бы поднял бокал за дивную глупость и утраченный рай. Мне кажется, я бы знатно напился за это.