ARSENAL

Выходные всегда проходили быстро и скучно. Единственное, что на них происходило — регулярная мастурбация на Майса и появление новых порезов на теле. Утро началось не с будильника и не с пения птиц, как в дешёвых книгах, а с липкой, тупой боли, словно что-то медленно, с ленцой, жевало Диму изнутри. Парень открыл глаза, но мир вокруг поначалу не имел формы — всё расплывалось в серых пятнах, и лишь запах подсказывал: он снова проснулся дома, в своей комнате, полной боли, тишины и гнили. Простыня прилипла к телу, почти став второй кожей, покрытой грязными разводами. Пот стекал по телу, холодный, противный, как слизь. Шорты пропитались чем-то густым, за ночь застывшим и плотно склеившим ткань с кожей — кровь, определенно, но была ещё одна нота в запахе: сладковатая, тошнотворная, как у мяса, оставленного в пакете под батареей. Он не удивился. Это был не первый раз. Парень шевельнулся. Боль отозвалась где-то под рёбрами, но уже привычно, почти уютно. Живот под футболкой вздулся, раны были чуть ниже пупка: глубокие, широкие, с не очень ровными краями, с пузырьками мутного, непонятного цвета гноя по краям. Он чувствовал, как там внутри что-то тянется, шевелится. И это приносило ему странное удовлетворение, тело будто вело с ним отдельную жизнь. Он не спешил стягивать широкие раны и лечить их. Надпись — новая часть его. Дима с усилием поднялся с кровати. Ноги ныли и гудели, кожа на бёдрах покрылась тонкой коркой смеси крови и непонятной слизи, каждый шаг отзывался жжением и сильной болью. Он посмотрел вниз — алые, даже местами буроватые следы виднелись на паркете, будто он тащил за собой убитое животное. В комнате воняло гнилью, потом и старым пластиком. Пустые бутылки валялись под столом. В углу — банка с чем-то, что когда-то было живым существом. Наблюдение за мучительной гибелью крысы в своё время сильно повеселило парня. Он видел себя в ней. Медленно умирающая, лишённая воды и еды — единственного её источника жизни, и лишённая какой-либо возможности к этому источнику прийти, запертая в стеклянной клетке, крыса. Так и он, одиноко гниющий в этих четырёх стенах, без шанса найти его. Ее дни без еды были сочтены, она была обречена на смерть. Прямо как Дима. Без него. На стене запачканные спермой и кровью плакаты с лицом Майса и его автографом, которые парень за огромные, но совершенно оправданные, как ему казалось, деньги выкупал у других фанатов. Он окинул взглядом всё это и быстро пошел в ванную. Зеркало покрывал налёт — мутный, как плёнка на старой воде. Ицков разделся и посмотрел на себя. Опухшие веки, синяки под глазами, трещины на губах. Под ногтями грязь и кровь. Черные волосы прилипали к лицу, шее. Руки, рёбра, бёдра — раны были везде, и ему это нравилось, но взгляд по-настоящему цеплялся только за одно место… Парень приблизился к зеркалу, рассматривая имя, вырезанное на нижней части живота, и, усмехнувшись, полез туда пальцами. Он растягивал и наоборот сжимал порезы, не совсем аккуратно надавливал на кожу вокруг, пока из них выходил полупрозрачный гной. Дима собрал его пальцем, провёл им по зеркалу, нарисовав себе кривую улыбку. Потом медленно, зажмурившись, слизал остатки с кожи — вкус был знакомым. Почти родным. Почти приятным. В квартире было тихо. Мать уже ушла на работу. Она больше не будила сына по утрам — он запретил заходить в его комнату. Сестра, вероятно, еще спала в своей комнате, как всегда заперевшись на замок. Правильно. Так даже лучше. Парень нашёл в холодильнике остатки блинов — жесткие, холодные, слипшиеся в ком. Проглотил их, почти не пережёвывая, запил глотком вчерашнего кофе со дна чашки, просто чтобы урчание в животе прекратилось. На языке осталась горечь, на зубах — неприятный налёт. Стоило бы почистить зубы. Он вытер рот рукавом и натянул на себя грязную футболку — чёрную, с надписью "Enfants riches deprimes". Паль, но зато какая. На джинсах пятна. Ничего нового. Он не менял одежду третий или четвёртый день, хоть и мылся почти каждый. Ицков нехотя вышел на улицу. Октябрь был мокрым, хмурым и неулыбчивым. Хах, как будто любой другой месяц для него не был таким же. Он достал сигарету, которую вчера успешно стрельнул у киоска рядом с домом, и закурил. Влажные листья прилипали к ботинкам, асфальт пах сыростью. Колледж встретил его как всегда: глухая тишина в коридорах, запах плесени и краски, облупленные стены и крики где-то далеко, за дверьми аудиторий. Здесь всё давно умерло, но продолжало шевелиться. Он чувствовал, как это место говорит с ним. Дышит. И гниёт. Как он сам. У входа стояли его друзья. Их не любили, не звали на вечеринки, старались обходить стороной. И они это знали. Им это даже нравилось. — Сегодня концерт, — прошипел Славик, шмыгая носом. — Найнмайса… живьём… Ты же по нему сохнешь?.. Билеты хоть есть? Славик — долговязый, с тёмными кругами под глазами, с вечно заляпанными пальцами. Иногда под ногтями был клей, иногда — кровь. Сегодня — всё вместе. Хоть и выглядел он по большей части опрятно, от него всегда воняло мертвечиной. — Да, — Дима ухмыльнулся, предвкушая сегодняшний вечер, — на всех. — Я… я мечтаю его облизать, — прошептала Лера, закатив глаза. — Ха-а-ах, нормисам не понять... Лера облизнула пальцы медленно, жадно, будто хотела впитать себя обратно через кожу. Она считала, что Бог может быть где угодно — даже под ногтями. Особенно под ногтями. Она была другой… Модель, одним словом. По ней сохли все, кто только мог. Только вот она говорила с розетками, слушала шум в лампах и целовала батареи, называя их "каналами связи". Сегодня она облизывала пальцы, как будто с них можно было считывать молитвы. — Я хочу разрезать его и носить его кожу, — сказала она уже громче, почти с благоговением. — Или хотя бы запустить руку ему под рёбра.. Дима посмотрел на неё. Смотрел долго. Не осуждая. Просто смотрел, хотя в глубине души хотелось её за это убить. Никто не должен делить Серёжу с ним. — Мило, — кивнул Славик. Еще был Женя — молчаливый, сутулый, с мешком из серой ткани, вероятно, украденным на какой-то помойке, из которого порой торчал крысиный хвост. Он носил эту дохлую крысу с собой уже неделю. Говорил, что она приносит ему сны. Иногда — голоса. Иногда — музыку, точнее вдохновение на её написание. Он просто стоял и держал мешок. Из него подтекало. Никто уже не обращал внимания. Даже охрана колледжа больше не пыталась задавать ребятам вопросы. Всё поголовно знали, что это компашка ебанутых. День прошёл в полубреду. На парах Дима рисовал члены на партах, стилизуя их под корни деревьев или венозные системы. Он думал, как приблизиться к своему кумиру на концерте. Не физически, а как-то по-другому. Нужно ближе. Глубже. Лера ковыряла десны, пока из них не пошла кровь. Славик грыз ногти почти до мяса. Женя ел клей из баночки, иногда делая пометки в тетради из слов, которые диктовал препод. Вечером они должны были пойти на концерт… У ребят был план. Дима ждал это всем своим сердцем.

***

Ицков вышел из колледжа и шагнул в окрестности, где пахло так, будто всех собак, которые там есть, помыли и отпустили вонять на улицу. В кармане джинс шуршал билет, который он уже на протяжении двух недель везде таскал с собой. Лапая этот билет снова и снова, в животе разливалось теплое волнение, скорее даже возбуждение. Хотелось упасть на тротуар и удовлетворить себя прямо посреди дороги. Однако на удивление у него всё ещё оставался здравый смысл в голове. Дома было тихо, пахло палёными духами, купленными в переходе. Мама уже вернулась. Парень сосредоточил свой взгляд на двери, которая ведёт в его комнату, и даже не заметил, как возле него оказалась сестра. — Братик, ты ведь сегодня уходишь, —жалостливо сказала девочка. — Можно мы с подругами посидим у тебя в комнате? В моей мы просто не поместимся… Дима удивился, но быстро вспомнил — она не заходила в его комнату уже несколько месяцев. Она не знает. Ничего не знает. — Посиди в комнате родителей, у меня не убрано. Заботливо проводя взглядом разочарованную сестру, он, наконец, вошёл в свою комнату. Как только парень запер дверь, телефон в кармане завибрировал. Он не торопился поднимать: медленно прошёл вглубь комнаты, рухнул ну кровать, глубоко вздохнул, и только после этого лениво поднёс к уху мобильный. — Эй, чепушила… Не забудь взять всё, о чём мы договаривались, если хочешь, чтобы наш план сработал, — икая, промямлила Лера. Голос сухой, не совсем разборчивый, она уже объебана. На заднем плане слышны шлепки. Скорее всего — шлепки чьих-то яиц о её задницу. — Понял, — холодно отрезал Дима, откинув телфон подальше от себя. До концерта 7 часов. Нужно привести себя в порядок. Нужно подготовиться.