Часть 3
15 октября 2025 г., 22:25
Гарри не помнил ни дня своего рождения, ни мгновений, ему предшествовавших. Мало кто из детей помнит, но от Гарри отчего-то ждали, что он будет помнить. И когда выяснилось, что он не помнил, это стало первым знаком того, что что-то было не так. Ему ничего этого не говорили, и он превращался из младенца в малыша, а затем в ребенка и подростка, но у него были глаза и уши. Он слышал шепот и слухи, окружавшие день его рождения — день, что должен был ознаменовать их спасение.
Он знал, что в день, когда его мать объявила о своей беременности, Провидица благословила его пророчеством. Оно было изречено с солью на языке, с Хаосом, затуманившим ее глаза, и темным пятном в стремительном потоке Магии, — ношей, которую всем Провидцам суждено нести. Та Провидица обещала его матери дитя, рожденное теми, кто трижды противостоял Врагу, дитя, что будет отмечено им и спасет их народ.
У нее должен был родиться Чтец.
Так ему говорили. Говорили, что все они ликовали и праздновали, хотя Гарри знал, что его мать плакала.
Гарри не помнил своего рождения, но он знал свою историю.
Он знал, что родился на исходе седьмого месяца. Он знал, что солнце пылало в полную силу, стоя в зените в полдень. Он знал, что его мать, мучаясь в родах, осталась одна.
Он знал, что война гремела и пылала, пытаясь проложить себе путь к их дому, и остановила ее лишь сама Магия.
Пока его мать мучилась в родах, Темный Лорд Волдеморт появился на границе земель Света, готовый покорить их. Он пересек демилитаризованную зону, швыряясь проклятиями, проливая кровь и убивая. Кончик его волшебной палочки ни на мгновение не переставал светиться зеленым сиянием Смертельного заклятия. И во имя Магии они встретили его и шакалов, что он научил пожирать смерть.
(Такова история, какой ее рассказывали у костра, история, после которой всякий раз требовали, чтобы Гарри запел. Такова была история, которую будут рассказывать поколениями после, — повторяли ему раз за разом, — подобно историям о Мерлине и Дубе, Моргане Ле Фэй и Мордреде, Нимуэ Владычице озера и Элейне из Астолата. Такова была история, великая история, великолепная история, подобная преданию о Цирцее, о Клиодне, о—)
И пока они сражались, Лили рожала в одиночестве. Она кричала от боли, и кровь лилась по ее бедрам, окрашивая простыни в багровый. Она не могла добраться до двери и знала, что ждет ее, если она не спасет себя. И вот, в тот миг женщина, веровавшая, что магия — всего лишь инструмент (она не была воспитана в Вере), взмолилась силе, в существование которой не верила.
Когда он выскользнул из ее тела, она закричала, и в тот миг, когда его крик смешался с ее собственным в воздухе, великая Магия простерлась над Годриковой Впадиной, укрыв ее ото всех, кто мог желать им зла.
Такую историю рассказывал Дамблдор. История была длинной и старой, и Гарри слышал ее много, так много раз. Он терпеливо сидел, позволяя им ахать и охать, на коленях у матери. Гарри заметил, что когда Дамблдор рассказывает эту историю, мать всегда прижимала его к себе крепче, словно пытаясь удержать от побега. И однажды он поднял взгляд на ее напряженное лицо.
Она единственная среди собравшихся не улыбалась. Она бесстрастно смотрела на Дамблдора, игнорируя руку мужа, лежащую на ее колене. Лили опустила взгляд, почувствовав, что Гарри наблюдает за ней. Она натянуто улыбнулась, словно Гарри не мог бы понять разницы между ее настоящей улыбкой и фальшивой. Она никогда не улыбалась по-настоящему на еженедельных сходах. Никогда не улыбалась по-настоящему при Дамблдоре.
— И так был рожден Чтец, — провозгласил Дамблдор, и взор его ярко-голубых улыбающихся глаз был обращен прямо на Гарри. — Когда он воззвал, Магия откликнулась столь беззаветно, что он не мог быть никем иным.
Когда Дамблдор приблизился, руки Лили на мгновение сжались сильнее, словно она не хотела отпускать Гарри. Но Гарри вывернулся из ее объятий и встал, потому что знал, что должен сделать — он должен был спеть. Он взял руку Дамблдора и улыбнулся ему, когда тот повел его к огню.
— Ты слышишь Ее, Гарри? — спросил Дамблдор, глаза подернутые туманной дымкой.
И Гарри слышал. Он слышал Ее стон. Это был единственный способ описать Ее в такие ночи. Кто-то думал, что это значит, что Магия печальна, но Гарри так не считал. Порой Магия и впрямь чувствовалась скорбной, но в основном Она была могучей и личной, она проникала под кожу, цепляясь за его голосовые связки, оседая на дне его легких, требуя, чтобы он пел в унисон с Ней. Он знал Ее. Он знал, чего Она хочет, чего Ей нужно, и чего Она желает для них.
— Спой нам, Гарри! — раздался голос.
— Да, Гарри, спой!
— Что Магия велит тебе спеть?
Гарри открыл рот и сглотнул.
— Я не… — начал он, на мгновение оглянувшись на мать.
Пальцы Лили сжались в кулак, она закусила нижнюю губу и отвернулась.
— Гарри, разве Магия не хочет, чтобы ты пел? — спросил Дамблдор, подталкивая Гарри к огню.
Магия жаждала услышать песню, Гарри знал. Но что, если ему не хотелось петь? Он уже был таким уставшим.
И тогда Лили Эванс-Поттер встала.
— Он всего лишь ребенок, — воскликнула она, и ее голос прорезался сквозь нарастающий гул хора требований.
Воцарилась тишина.
— Он — Чтец, — мягко поправил Дамблдор.
— Он — ребенок, — яростно выплюнула Лили. Ее глаза пылали в свете костра. Она обвела взглядом всех собравшихся, и, криво усмехнувшись, оскалилась: — Хотите песню? Я спою.
— Лили… — начал Дамблдор.
Но Лили проигнорировала его, выпрямившись во весь рост — она была выше любой другой женщины в лагере, кроме, пожалуй, Амелии Боунс.
— Ñuha sȳz se gevie tresy. Gaomagon daor sagon zūgagon, — пропела Лили, ее голос был низким и медово-слабким; она ступала вокруг костра, не сводя глаз с Гарри.
— Лили? — позвал Джеймс, поднимаясь с места.
Но Лили протянула руку, двигаясь к сыну, стоявшему по правую руку от их Лидера. Дамблдор защищающе поднял ладонь, Бузинная Палочка скользнула в его руку.
— Лили, что на тебя нашло? — требовательно спросил Дамблдор, словно собираясь изгнать Хаос или любого иного духа, что вселился в нее.
Лили покачала головой и длинная грива рыжих волос разметалась по ее спине, подобная реке крови в мерцающем свете костра. Гарри стоял, глядя с любопытством, но не испытывая страха перед женщиной, которую называл матерью. Дамблдор ухватился за воротник его рубашки, но его пальцы проскользнули сквозь ткань, словно сквозь воду, и он остолбенел, когда Лили притянула Гарри к себе, прижав щеку к макушке его головы.
— Дорогое мое дитя, у меня нет ничего, что я могла бы тебе дать, кроме одного, — пропела Лили.
Дамблдор встал, встревоженный, его палочка была теперь наготове.
— Лили, что бы ты ни задумала, ты должна остановиться. Не вмешивайся в волю Магии...
Лили подняла руку, и в мгновение ока вырвала голос из глотки Дамблдора. Магия, что исторглась из ее тела, была столь яростна и гнетуща, что никто не мог бы противиться ей, даже если б и осмелился. Лили вновь обратила внимание на сына, того, кого она родила в муках, своего одинокого и испуганного ребенка. Мир горел вокруг нее.
— Все, что у меня есть — твое. Я сотворю из этого Проклятия Благословение столь великое, что никакая Тьма никогда не коснется тебя, — поклялась Лили.
— Мама? — пробормотал Гарри.
И когда она прикоснулась кончиком пальца к его лбу, она наклонилась, чтобы заглянуть ему в глаза; и ее глаза, зеленые, как летняя трава, встретились с тем неестественным зеленым цветом Смертельного проклятия, и Лили прошептала голосом, что принадлежал и ей, и не ей одновременно:
— Избави нас.
И мир изменился вновь.
Избави нас.
Гарри грубо вырвали из сна вспышкой ослепительного света, хлынувшего в комнату. Он резко сел и его едва не вырвало: Конфундус полностью рассеялся. Задыхаясь, он повернулся к окну и увидел хмурую хозяйку дома, стоявшую, скрестив руки на груди.
Гарри скатился с кровати и замер, потому что не знал ни обычаев, ни традиций вассалитета; он никогда ни перед кем не преклонял колени и не собирался начинать сейчас.
Он был рад, что Нарцисса Малфой просто закатила глаза.
— Отныне ты будешь вставать раньше. Лира и Линкс тоже ранние пташки, — чопорно сказала Нарцисса, расхаживая по комнате и взмахом палочки распахивая занавеси, и впуская еще больше света. Закончив, она остановилась в противоположном от него конце комнаты. Несмотря на ранний час, она была безупречна: на ней была элегантная мантия, ее блестящие светлые волосы убраны в изящную прическу, а на лице был легкий аккуратный макияж.
— Да, мэм, — выдавил Гарри, не представляя, как еще к ней можно обращаться. Он прочистил горло, не в силах встретиться с ней глазами.
Нарцисса Малфой — мать, но она не похожа ни на одну мать, которую Гарри когда-либо встречал. В ней не было доброты миссис Уизли. В ней не было тепла, как у его собственной матери, которая излучает столько жара, что была подобна огню. Нарцисса была столпом льда, или же осколком стекла, острым как бритва.
— Начиная с завтрашнего дня, вы будете завтракать с детьми на кухне, пока они не усвоят надлежащие манеры. Их занятия начнутся ровно в десять и продлятся до ланча в час. Вы владеете какими-либо языками, наставник Гарри? — резко осведомилась Нарцисса.
Гарри сглотнул и медленно покачал головой.
— Нет, мадам.
Нарцисса сморщила нос.
— Тогда дети продолжат изучать французский со мной. В этот час перерыва вы будете обедать. После полудня занятия с вами возобновятся. Они присоединятся к нам на ужине, к которому вы их подготовите.
Гарри кивнул, пока Нарцисса сделала короткую следующую паузу, чтобы вздохнуть. Он вдруг пожалел, что у него нет пера, ручки или чего-нибудь еще, чтобы делать заметки.
— И наконец, после ужина — время для семьи, а затем вы уложите их спать не позднее девяти. Есть вопросы, наставник Гарри? — спросила Нарцисса.
Гарри уже почти покачал головой, но тут один вопрос все же пришел ему на ум.
— Эм-м... мэм...
— Обращайтесь ко мне «мадам Малфой», — поправила Нарцисса.
— Когда же дети будут играть?
— Играть? — протянула она.
— Детям нужно время для игр. Это важно, — сказал Гарри. Он не так много учил младших детей, привыкнув преподавать одиннадцати-тринадцатилетним Защиту от Темных искусств и присматривать за ними во время игр, но он усвоил кое-что от Молли Уизли, растившей тех, кто помладше: дети должны играть.
Несмотря на собственную ответственность, у Гарри остались воспоминания о играх с Роном и Джинни, и с Гермионой, когда та наконец решилась присоединиться к ним.
Но Нарцисса фыркнула.
— Вскорости вы обнаружите, что юные наследники чистокровных родов не играют.
— Все дети играют, мадам, — откликнулся Гарри.
Нарцисса замерла.
— Вы нахальны, — язвительно произнесла она. — Та умная девочка не упоминала, что вы нахальны.
— Это одно из моих наихудших качеств.
— Очевидно, — бросила Нарцисса. Она круто повернулась на каблуках и щелкнула пальцами. Мгновенно с легким хлопком появился тот самый домовой эльф.
— Доброе утро, Добби, — вежливо поприветствовал Гарри.
Добби выглядел так, словно был готов разрыдаться.
Нарцисса нахмурилась.
— Вы ненормальный? — с искренним любопытством спросила она. — Это всего лишь эльф.
Гарри очень демонстративно ничего не ответил, и Нарцисса одобрительно хмыкнула.
— Я надеюсь, что вы не станете тратить мое время зря и оправдаете возложенные ожидания, — произнесла Нарцисса. — Вы явились ко мне в этом уродском маггловском одеянии. Теперь вы в приличном обществе и будете одеваться как подобает волшебнику. Вне зависимости от вашего... происхождения, вы все же знаете, как использовать палочку. Так ведь?
Гарри с трудом сглотнул, вспоминая палочку из боярышника с волосом единорога, что служила ему почти все время обучения. Ее ему подарила одна из их немногих живых изготовительниц палочек, пожилая женщина с Континента по имени Аурелия Медичи. Она вложила ее ему в руку, и он, посмотрев на ее морщинистое лицо, — о, она была стара, даже старше Дамблдора, — вдруг понял, что она верила в него.
Ему стало интересно, разочарована ли она в нем теперь.
Хорошо, что Нарцисса не ждала настоящего ответа, потому что Гарри лишился дара речи.
— Пока что вы будете носить эти измененные мантии. Впоследствии мы подберем вам приличный гардероб, подобающий наставнику детей Малфоев, — объявила Нарцисса. Она вновь щелкнула пальцами, и Добби бросился вперед и одним взмахом руки призвал мантии, на которые Гарри должен променять свои уютные свитер и джинсы.
В Годриковой Впадине никто в его возрасте не носил мантий. Даже на Медитациях, в те ночи, когда от Гарри все ожидали пения. На мгновение Гарри задумался о том, кто будет петь теперь, когда его нет. Он знал ответ — никто.
Мантии, которые подал ему Добби, были аскетичны и старомодны — даже хуже, чем тех, которые носили самые пожилые волшебники в Годриковой Впадине. Они застегивались наглухо до самого горла, доходили до запястий и волочились по полу. Кроме того, угольно-черные и слишком тяжелые, они были кошмарны для набирающего силу летней жары.
— А теперь одевайтесь. Дети уже поднялись, и я хочу представить вас им как можно скорее. Добби проводит вас в гостиную, — твердо сказала Нарцисса. — Я ясно выражаюсь?
— Кристально, — ответил Гарри.
На этот раз Нарцисса лишь снова изогнула бровь и покачала головой, слыша маггловский идиотизм.
— Мадам Малфой... как я буду учить детей без палочки? — вдруг спросил Гарри.
Нарцисса наконец рассмеялась. Это был холодный, резкий, похожий на лай звук.
— Я уверена, вы умеете читать, — сказала Нарцисса, даже если и прозвучало это так, будто она и сама не верила своим словам. — Но я понимаю, о чем вы. Если вам удастся уговорить детей отобедать вместе с семьей, я сама отведу вас купить новую палочку.
По ее тону стало ясно, что она не верит, что ему это когда-либо удастся.
И только тогда Гарри понял, что его с самого начала готовили к провалу.
В первую ночь Гермионе не удалось заснуть.
Когда ее привели в новую комнату, ее первым вопросом было: «Здесь я буду спать?»
Комната не была роскошной, но вместе с тем и не была тем, чего она ожидала. Здесь была ванная, хотя и крошечная. Была кровать, тоже небольшая. Был гардероб и зачарованное зеркало. Это была настоящая комната служанки. И все равно это было совсем не то, чего она ждала.
— Ты бы предпочла жить в моем подвале? — спросила Беллатриса. Ее взгляд был насмешливо-острым. — Выведешь меня из себя, и я запру тебя в сырой камере, о который ты, кажется, так мечтаешь. И тогда ты познакомишься с другими несчастными душами, которых я держу в своих подземельях.
Гермиона стремительно побледнела и Беллатриса наконец-то рассмеялась, словно говорила все это не всерьез, и, не проронив больше ни слова, вышла из комнаты. Гермиона услышала, как щелкнул замок в двери, и поняла, что она в западне — в этом прекрасном, пустом доме. Гермиона знала, что один неверный шаг, одна оплошность — и все ужасные истории Рона у костра о Белле Блэк станут ее реальностью.
Поэтому она достала свой маленький мешочек из-под джинсов, где он был спрятан на узкой полоске кожи между бедром и пахом. Она закопала его под скрипучей половицей под кроватью, не став доставать из мешочка спрятанные немногочисленные книги и мантию-невидимку Гарри. После ей оставалось лишь молиться Магии, чтобы Беллатриса не возвращалась как можно дольше.
Первую ночь Гермиона и вправду почти не спала.
Беллатриса, появившись в её комнатах после того, как домовой эльф вручил Гермионе комплект мантий и миску овсянки на рассвете, первым делом именно это и прокомментировала. Гермиона выпрямилась и замерла, делая вид, что не напугана до смерти, пока Беллатриса обоходила ее по кругу, делая вид.
— Под глазами синяки. Отвратительно. Но в остальном ты привела себя в порядок. И в этой мантии ты почти выглядишь как настоящая волшебница, — сказала Беллатриса, оглядывая с головы до ног Гермиону.
Гермиона чувствовала себя скорее служанкой в этой бесформенной коричневой мантии, чем приличной волшебницей. Но, по крайней мере, мантия была практична. Она не могла представить, как вообще можно ходить в таком облачении, как у Беллатрисы — черный корсет, кружева и длинная юбка, обтягивающая бедра. Она задалась вопросом, не устает ли та женщина от этого представления, но позволила себе думать об этом, лишь опустив пол глаза, не зная, не является ли Беллатриса легилиментом.
Она не знала о своей госпоже ничего конкретного, кроме того, что в ней есть нечто от природы зверско-жестокое.
Беллатриса Блэк наслаждалась страхом, что вселила в Гермиону, упомянув своего подопечного. Она испытывала упоение, привязывая Гермиону к охраняющим камням Шоломанс Вэйл. Забавно, что Гермиона когда-то читала о подобном месте, — в те далекие времена, когда тайком проносила маггловские книги в магический приют, пока ее не поймали с поличным и не наказали как следует. Тогда она еще знала лишь один вид дома — тот, что причиняет боль.
Гермиона не знала, что дом может быть прекрасным и полным любви. А потом она познала все это, и вот теперь снова оказалась здесь, в месте, где дом означал боль.
— Большую часть времени ты будешь моей посыльной и управляющей этого поместья, — пояснила Беллатриса, проводя Гермиону по залам. — Я очень занятая женщина. Я недавно вновь открыла Шоломанс Вэйл после двух веков забвения. Тебе придется исполнять обязанности хозяйки дома, пока я вершу великие дела Темного Лорда.
То, как она произнесла его титул, сказало все, что Гермионе могло когда-либо понадобиться знать о чувствах Беллатрисы к Темному Лорду Волдеморту. Преданность — слишком слабое слово для того фанатизма, что прозвучал в голосе женщины.
— С чего бы вы хотели, чтобы я начала, мадам? — спросила Гермиона, больше всего на свете желая избавиться от общества Беллатрисы.
Беллатриса, кажется, не услышала это или, возможно, просто проигнорировала. Вместо этого она взяла Гермиону под руку и притянула ее ближе. Гермиона подавила желание содрогнуться.
— Мы начнем с библиотеки, маленькая всезнайка. Она требует больше всего работы, а моя сестра просила подыскать базовые учебники для твоего дружка, который собирается учить близнецов, — сказала Беллатриса. Уголок ее губ дернулся в усмешке. — Хотя к тому времени, как мы отберем все, что нужно, он, возможно, уже отправится на земли Хогвартса.
Гермиона резко вздрогнула, едва не вырвавшись из ее хватки.
— Что? — прошептала она, ощущая, как ужас разрывает легкие. Она не могла дышать. Она едва могла дышать...
— Первым, кого моя сестра выбрала в наставники своим детям, никогда не был бы кто-то вроде грязнокровки-вассала из Годриковой Впадины, — выплюнула Беллатриса, качая головой. — Будь на то моя воля, он бы уже сидел в подземелье и, рыдая, выкладывал бы нам все ваши маленькие секретики, но вам же заткнули рты, не так ли? Дамблдор очень умен в этом отношении. Не у него ли ты училась проницательности?
Гермиона сглотнула.
Тьме было известно больше, чем она думала. Они знали, что, покинув земли Света, невозможно ничего рассказать посторонним, они знали, что Дамблдор все еще жив и защищает их, они _знали_. Она благодарила все святое за то, что они до сих пор не знали о Гарри, или, по крайней мере, не подавали вида.
— Так... вы хотите сказать, что он... провалится, мадам, — очень медленно произнесла Гермиона, почтительно опустив взгляд.
Беллатриса улыбнулась.
— Полагаю, что да. Близнецы — ужасные дети. Они пошли в меня, — с гордостью заключила она. Они наконец остановились перед огромной двустворчатой дверью. — Это будет твоим первым проектом, и, я ожидаю, что он займет большую часть твоего времени. Ты будешь полезной, маленькая всезнайка, или мы найдем тебе... другое применение. Как я говорила, на тебя приятно смотреть.
Гермиона с трудом выдохнула и продолжала смотреть прямо перед собой, пока Беллатриса не высвободила свою руку и не взмахнула палочкой изящным, плавным движением, — Гермиона краем глаза следила за ней, — а затем Беллатриса распахнула дверь, и Гермиона тут же позабыла обо всем на свете.
За свои девятнадцать лет Гермиона многое повидала. Больше, чем положено в ее возрасте.
Но она никогда в жизни не видела ничего подобного.
Это была библиотека.
Но далеко не просто библиотека.
Это была самая огромная библиотека, которую Гермиона когда-либо видела.
Два этажа, два высоких этажа, с книжными полками такими высокими, что до верхних ярусов можно было добраться только по лестницам. Все книги были покрыты пылью и разбросаны в беспорядке, каждая полка была забита до отказа, а излишки громоздились в ненадежные башни по всей комнате. Перила на втором уровне были опутаны паутиной, и если Гермиона попыталась бы прислушаться, не обращая внимания на бешеный стук собственного сердца и благоговейный трепет, она расслышала бы шуршание крыс.
— Это великолепно, — прошептала Гермиона, отстраняясь и углубляясь внутрь, уже отвлеченная, полностью очарованная. Она остановилась и взяла в руки первую попавшуюся книгу, смахивая рукой толстый слой грязи с обложки. — Это что... это же том «Некрономикона»? Боже мой, он считался утерянным. Это же...
И тут Гермиона вспомнила, где она находится.
С кем она находится.
Медленно Гермиона подняла взгляд на хозяйку дома. Но Беллатриса, кажется, совсем не была раздражена — она наблюдала за Гермионой с пронзительным вниманием, словно пытаясь ее разгадать, как причудливый код. Гермиона очень осторожно переместила взгляд на переносицу Беллатрисы.
— Ты очень сообразительна... для грязнокровки, — сказала Беллатриса. — Почему это не тебя выбрали в наставники?
Гермиона вздрогнула от этого оскорбления.
— Я предложила другое, мадам, — ответила Гермиона, глядя куда угодно, только не в ее глаза.
— Ты... предложила. Я понимаю, ты выросла в той еще дыре, но вассалы ничего не предлагают. У меня ты не будешь ничего предлагать, — предупредила Беллатриса и, подождав, пока Гермиона не кивнет, продолжила: — Почему ты предложила иное?
— Я больше... сильна на академическом поприще. Сильнее, чем Гарри. Но он лучший учитель, чем я когда-либо смогу стать.
Гермиона прочистила горло. У каждого из них была своя роль. Возможно, Гермиона и прочла больше книг. У нее были знания, факты и цифры. Рон был стратегом. Джинни — всегда бойцом.
Но Гарри был учителем. Он был лидером.
И все они учились у него.
Прежде чем Беллатриса успела что-то добавить, раздался звук мощного удара, а затем глухой возглас, больше похожий на крик. Гермиона сглотнула ком в горле, пока звук приближается. В Шоломанс Вэйл был кто-то, кроме них. Гермиона знала это.
Двери все еще оставались открыты, и на пороге появился парень — нет, мужчина, он выглядел достаточно взрослым, чтобы быть ее ровесником. Он одернул мантию и потер красное пятно на лбу.
— А это... мой воспитанник, — произнесла Беллатриса. В ее голосе звучала неприкрытая гордость, а губы растянулись в хищном оскале, обнажая зубы. Гермиона подумала, что это, возможно, и есть ее счастливая улыбка. — Иди-ка сюда, поцелуй тетушку.
Мужчина послушно подошел и обнял ее, крепко сжимая ее и целуя в обе щеки. Он был среднего телосложения, довольно высокий, со светлыми волосами. В нем было что-то, что инстинктивно успокоило Гермиону. Ах. У него были добрые глаза.
— Ну, здравствуй, — наконец заговорил он, и голос его оказался мягче, чем ожидала Гермиона. — Я Невилл. А тебя как зовут?
— Ведь правда же хорошо? Правда, Джиневра?
Так Дафна Гринграсс взяла себе в привычку ее называть. Джинни уже много раз пожалела, что назвала свое полное имя. Почему, о Мерлин, она просто не солгала? Теперь из-за этого она вынуждена была сидеть за чертовым завтраком в чужой мантии — самой роскошной мантии, что она видела за свою жизнь, такой тонкой, что она казалась шелковой паутинкой на коже, — и ее называла Джиневрой кто-то, кто совершенно точно не являлся ее матерью. Только мама имела право так ее называть.
Под пристальным взглядом Дафны Джинни налила темный брусничный соус на блюдо и откусила маленький кусочек. Вкус взорвался во рту фейерверками. Мясо было восхитительно, ошеломительно, и на мгновение Джинни подумала, что могла бы к этому привыкнуть. Если бы не одно «но»: стоило ей проглотить, Дафна захлопала в ладоши, буквально подпрыгивая на стуле, и оглянулась по сторонам, надеясь, что у всех остальных такая же реакция.
Это, разумеется, было не так.
Астория сидела рядом с Дафной и почти не обращала на них внимания, вместо этого пусто уставясь в пространство и вздыхая. Во главе стола восседала Гвендолин Гринграсс, на другом конце — ее муж, Себастьян. Они не смотрели друг на друга. Не смотрели на своих детей.
Что важнее, они не смотрели на Джинни.
И она пока не была уверена, хорошо это или плохо.
Гвендолин продолжала читать газету, ворча себе под нос что-то о политике, и, честно говоря, Джинни хотелось бы, чтобы она делала это чуть громче, чтобы можно было подслушать. Себастьян Гринграсс уткнулся в книгу, но Джинни подозревала, что это не просто чтение: возможно, среди страниц что-то было припрятано.
— Ты когда-нибудь ела что-то столь же вкусное там, откуда ты родом, Джиневра? Где это было, напомни? — перебивая ее мысли, спросила Дафна, наклоняясь к ней.
Джинни передернуло.
— Годрикова Впадина.
— Ах, да, Годрикова Впадина, — восторженно протянула Дафна. Астория теперь повернулась, чуть более заинтересованная, водя ложкой туда-сюда по своей каше, но так и не притронувшись к еде. — Расскажи нам о ней. Чем вы там занимаетесь? Она очень отличается от Лондона?
Джинни облизала пересохшие губы.
— Там все совсем другое, — нерешительно сказала она и перевела взгляд обратно на свою тарелку, давая понять, что не хочет об этом говорить. Даже мысли о Годриковой Лощине вызывали у нее тошноту.
Все, о чем она могла думать — это о родителях. Они, наверное, были в полном ужасе. Они уже потеряли двоих детей из-за Альянса. А Рон и Джинни оказались достаточно глупы, чтобы из-за них родители лишились еще двоих. В ее животе зашевелился гнев, не имеющий направления, но он разгорелся жарче, когда в голове возник образ Гарри.
Гарри. Прекрасный Гарри с его взъерошенными темными волосами, высокими скулами и бесконечным упорством. Гарри, которому она доверяла безоговорочно и безрассудно. И тогда она поняла, что ее ярость не имеет направления, потому что она именно там, где и должна быть, — заточена в ее собственном сердце.
Нужно было сопротивляться. Нужно было быть голосом разума.
Нужно было рассказать Гермионе.
Но она не сделала этого, потому что была влюблена. Она была влюблена.
— Что у тебя за выражение лица? — нахмурившись, спросила Дафна. — Тебе не нравится завтрак? Или платье?
Джинсы и футболка Джинни исчезли. Теперь на ней была мантия Астории, потому что она была намного ниже Дафны и такая же плоскогрудая, как Джинни, — по словам самой Дафны. Мантия была из тончайших тканей — шелк и газ. Она ненавидела ее.
— Нет. Все... все прекрасно, — бесстрастно ответила Джинни.
— Что вы едите в Годриковой Лощине? Расскажи мне все. Я никогда не была на землях Света! Но я объездила весь Континент. Я была во Франции, о, Париж, я обожаю Париж! — воскликнула Дафна с сияющими глазами. — Ты когда-нибудь бывала в Париже?
Джинни никогда не была нигде, кроме Годриковой Впадине. Это она и сказала коротко и резко, с легким удовлетворением наблюдая, как морщины пересекли лоб Дафны.
— Понятно, — пробормотала она про себя. — Что ж, нам нужно будет как-нибудь съездить. Ведь теперь ты моя новая компаньонка.
Так она называла Джинни. Не вассал; о, она никогда не называла ее так. Компаньонка.
Прежде чем Джинни успела спросить, что это значит, Гвендолин Гринграсс наконец отложила газету. Она была блистательной женщиной, светловолосой, как ее дочери, и чуть выше ростом своего мужа. Она склонила свою лебединую шею и заговорила:
— Дафна, дорогая, мне скоро нужно в Министерство. У нас утреннее заседание. Главный Чародей соблаговолил вернуться в Лондон, — произнесла Гвендолин, морща нос.
— Мама, тебе не следует так говорить о Темном Лорде, — проворчала Дафна.
Джинни выпрямилась.
— Темный Лорд? — переспросила она.
Гвендолин по-прежнему не глядела на нее, словно ее тут вообще не было. Но Дафна была рада возможности поговорить.
— Темный Лорд Волдеморт, — терпеливо повторила она. — Он главный исполнитель воли Магистра Гриндельвальда и его представитель в правительстве, здесь, в Британии. Он какое-то время отсутствовал, и поэтому Визенгамот топтался на месте, не решаясь решить проблему Азкабана и дементоров, и они все перессорились…
— Дафна, — предостерегла ее Гвендолин. — Мы не обсуждаем политику за завтраком.
Дафна закатила глаза и наклонилась к ней:
— Я расскажу тебе позже, — шепотом пообещала она.
Джинни медленно кивнула.
О, Дафна определенно расскажет.
— Уж думала, что не дождусь тебя сегодня, — язвительно сказала Нарцисса, когда Гарри подошел к дверям одной из многочисленных гостиных, сопровождаемый Добби. — Где ты был?
Хорошо, что она обратилась к Гарри, задавая этот вопрос — Гарри уже чувствовал, как длинные тонкие пальцы Добби сжались вокруг его запястья от желания наказать себя. Он не мог лгать. Но Гарри мог. Гарри не был обязан рассказывать Нарциссе о доброте Добби, тайком принесшего ему несколько кусочков тоста, пока Гарри поспешно надевал самую уродливую черную мантию, которую он видел за всю свою жизнь.
— Прошу прощения. Я никогда не носил такие мантии. Все эти пуговицы и... и нет палочки, чтобы справиться быстрее, — неловко объяснил Гарри.
Нарцисса еще мгновение пристально изучала его, словно не веря. Гарри встретил ее взгляд; скрывать ему было нечего. Нарцисса наконец фыркнула и, отвернувшись, быстрым шагом вошла в гостиную. Ее поведение изменилось почти мгновенно.
— Крошки мои, — позвала она, все таким же прохладным и приветливым голосом, но глаза ее оттаяли. Даже холодные слизеринцы, кажется, способны любить своих детей. — Это наш новый вассал. Его зовут Гарри Дурсль. Он будет вашим наставником, мои маленькие.
Их было трое.
Гарри знал, что его подопечные — самые младшие, два десятилетних белокурых ребенка, по одному виду которых было ясно, что они станут проблемой. Но старший привлек его внимание почти мгновенно, стоило только Гарри переступить порог гостиной. Он встал и пересек комнату. Старший сын Малфоев, наследник, он был выше Гарри, — у него были острые нос и подбородок, и водянистые мерзкие глаза, и, что странно, Гарри он не понравился с первого взгляда.
— Новый наставник, — протянул он.
— Ага, вот он я, — пробормотал Гарри, слабо помахав рукой.
— Мое имя Драко Малфой. Ты можешь называть меня «сэр», — с ухмылкой сказал благородный наследник.
Гарри замер.
— Я никогда в жизни никого не называл «сэр». И уж тебя-то точно не стану, — твердо заявил он. Это не совсем правда. В конце концов, он называл «сэр» Дамблдора, но он ни за что не станет обращаться к какому-то избалованному богатому наследнику так же.
Ухмылка Драко слетела с его губ и лицо исказилось уродливой гримасой гнева. Он бросил взгляд на Нарциссу, но она ничего не сказала. Она лишь продолжала наблюдать с любопытством, и в ее позе сквозило нечто, ужасно похожее на удовлетворение.
Внезапно Гарри вспомнил один из вопросов, что она задала ему, когда он был еще под действием Конфундуса:
«Терпим ли ты к глупости?»
Так вот какого дурака она имела в виду.
Гарри отвернулся от старшего отпрыска Малфоев и посмотрел на детей.
Лира и Линкс оба были светловолосы, как их брат и мать, но и слегка отличались: у Линкса был такой же острый подбородок, как у Драко, но курносый нос; Лира, похожая на херувима, своими густыми вьющимися светлыми волосами очень напомина тетку. На Лире была мантия нежно-голубого цвета, напоминающая одно из тех обшитых ужасающим количеством рюшей викторианских детских платьев со стоячим воротничком, плотные чулки и блестящие черные туфельки. Ее брат был одет так же безупречно и богато, втиснутый в маленький костюмчик темно-синего цвета.
Они были похожи на кукол. Дорогих, коллекционных кукол, которых ставят за стекло и никогда не трогают. А еще хитрые выражения их мордашек только и обещали ждать неприятностей.
— Я Линкс Малфой, и я ненавижу невысоких людей с темными волосами и уродливыми очками, — заявил мальчик, оглядывая Гарри с ног до головы.
Его старший брат, Драко — выше Гарри, но ненамного, — фыркнул. Гарри сжал губы в твердую линию, совсем как МакГонагалл, чтобы не рассмеяться Линксу в лицо.
— Неужели? Что ж, надеюсь, мы это исправим, — терпеливо ответил Гарри. Линкс хмуро смотрел на него какое-то время, но Гарри не отреагировал и повернулся к Лире. — Что насчет тебя, маленькая мисс?
— Я Лира Малфой, и я невыносима. Бойся меня, — пропела она, сверкая зубастой улыбкой.
— А, я тоже, — парировал Гарри. — Рад, что у нас так много общего.
Улыбка Лиры не только не ослабела, а даже стала чуть шире. Она и впрямь была пугающе похожа на свою тетку.
— Как ты вообще можешь быть нашим наставником? Ты же просто тупой грязнокровный вассал, разве нет? — улыбаясь, спросила Лира.
Его мать назвала бы ее попугаем — ребенком, который повторяет все, что слышит вокруг. Гарри напомнил себе это, чтобы не прикрикнуть на нее за это мерзкое оскорбление, так легко слетевшее с ее языка. Это были всего лишь дети. Дети, воспитанные фанатиками. Это были дети, которые теперь находились на попечении Гарри.
Римус всегда говорил, что он хороший учитель. Гермиона тоже.
Гарри опустился на корточки, оказываясь на одном уровне с близнецами. Лира отшатнулась, удивленная; Линкс же не шелохнулся.
— Меня зовут Гарри. Я родом из Годриковой Впадины. Я обучал детей вашего возраста и буду учить вас тоже, — терпеливо проговорил Гарри. — Я почти ничего не знаю о Лондоне. Вы расскажете мне о нем?
Лира медленно кивнула, но Линкс схватил ее за руку, крепко стискивая.
— Ага. Мы все тебе расскажем, — злобно выплюнул он.
Губы Гарри растянулись в улыбке.
Что ж, это был вызов. Хорошо, что он всегда был азартным.
У Геллерта Гриндевальда было некое зеркало. Том всегда находил его любопытным, хотя в целом довольно бесполезным. Геллерт всегда был несогласен с этим — впрочем, они почти всегда расходились во мнениях. Желания, у таких, как они, утверждал он, напрямую соотносятся с будущим. Том не особо понимал, что это значит — таких, как они — когда у него, по сути, было очень мало общего с Геллертом, кроме силы и амбиций. Но именно в этой комнате, где хранится Зеркало Еиналеж, они обсуждали свои планы наедине.
— С Азкабаном нужно разобраться.
Это констатация факта, — вывод, к которому Том пришел уже давно. Тем не менее, он произнес это вслух, пристально наблюдая, как Геллерт вглядывается в стеклянную гладь. Его взгляд впился в что-то, чего Том не видел, что-то, на что Тому и не хотелось смотреть.
Он мог представить, что это может быть. Он знал, чего Геллерт хочет больше всего; он знал, что желание Геллерта не имеет ничего общего со страхом, а скорее связано с жаждой контроля и власти, и той странной сущностью, которую он иногда видит в состоянии опьянения — Магией, о которой Том ничего не знал.
— Дементоры все еще могут быть полезны, — отозвался Геллерт.
Это было правдой. Том нашел для них много применений. Они были невероятно важны для завоевания Хогвартса. Отчаяние — действенно. Ужас можно усилить. Ужас — это инструмент. Да, Том хорошо знал, насколько полезными могут быть дементоры во время войны.
— Никто не использует дементоров за пределами Островов. Некоторые влиятельные члены общества выражают крайнюю озабоченность негуманным обращением с... заключенными, — протянул Том. Гвендолин Гринграсс считала модным выступать за права заключенных. Пирс Паркинсон был с ней согласен.
Геллерт хмыкнул.
— У них собственные взгляды относительно обращения с политическими заключенными. Но военнопленных они с радостью приняли бы в свои дома как вассалов, — произнес Геллерт.
Том никогда не считал, что верхушка британского волшебного общества состоит из особо глубокомыслящих людей. Ими легко было руководить, им легко было внушить нужные идеи, их легко было отвлечь от того, что происходило на самом деле. У них была короткая память и еще более короткая продолжительность концентрации внимания.
— Программа вассалов предназначена для реабилитации и перевоспитания. Все вассалы могут заслужить свою свободу, стать грязнокровками и подняться выше. Достойным образом войти в общество, — сказал Том. — Таков закон.
Геллерт фыркнул. Он всегда находил концепцию законодательства забавной.
Он всегда находил концепцию демократии забавной.
— Они — непостоянные маленькие существа. Их разумы не способны постигнуть великие материи, — тихо произнес Геллерт. Он глядел в зеркало с любопытством, и вдруг наклонил голову, словно там, в туманной поверхности, нечто изменилось.
— Заседание длилось часами. Мы зашли в тупик. Гвендолин не сдвинется со своей позиции. Если только ты не намекнешь, что такова воля... видения, — Том заставил себя говорить бесстрастным, холодным тоном. Он прислонился к каменной стене, и, скрестив руки на груди, стал ждать.
— Но у меня не было видения. Не о дементорах. Не о битвах. Я вижу сны о других вещах, — пробормотал Геллерт.
— О чем же? — спросил Том, подыгрывая ему.
— Я... молнии. Всегда молнии. Буря, — проговорил Геллерт, и его голос звучал отстраненно, словно он и сам застрял в сердце бури. И затем его светлые глаза стали острее, и он повернулся, чтобы посмотреть Тому в глаза. — Я вижу тебя во снах. И круг, что ты строишь вокруг себя.
— Круг, — медленно повторил Том.
— Привилегированные волшебники, которыми ты себя окружаешь. Привилегированные волшебники, которые подчиняются... тебе и никому другому. Даже не мне, — обвинительно бросил Геллерт. — Вот о чем они шепчутся. Что они принадлежат тебе и лишь тебе.
— Ты не выходишь наружу. Как бы они могли подчиняться тебе? — с вызовом ответил Том.
Геллер оскалился, обнажая зубы.
— Не испытывай мое терпение, мальчик.
Том стиснул зубы и лишь с огромным усилием сдержался от того, чтобы позволить Смертельному Проклятию слететь с кончика языка. Мальчик.
— Я собираю элитную группу, которая поможет мне в тот момент, когда я наконец прорву границы Годриковой Впадины. Она падет к Самайну, я обещаю тебе это, — холодно произнес Том.
Глаза Геллерта сузились, и он, помедлив, заговорил:
— В таком случае, должна состояться встреча. Твоего Круга и моего. Они увидят мое лицо и склонятся, не так ли? Они увидят Магистра Альянса. Того, кто объединил великие волшебные нации Европы. Они подчинятся, не так ли? — прорычал Геллерт.
Том выпрямился. Конец был близок.
— Да, — коротко сказал он.
Геллерт кивнул, и пелена вновь застлала его глаза, когда он повернулся, чтобы снова впереться взором в Зеркало Еиналеж. Они оба погрузились в молчание, которое, казалось, продолжалось целую вечность. И лишь тогда Том отрывался от стены и направился в сторону выхода.
Он был уже в дверях, когда Геллерт окликнул его:
— Том, — позвал Геллерт, — что ты видишь?
Том посмотрел в Зеркало Еиналеж.
Там — Он. С багровыми глазами. Медальон Слизерина на шее, диадема в волосах, кольцо на пальце, змея на коленях, кубок в руке, дневник раскрыт на колене. Он узнал эти витражные окна, этот зачарованный потолок, помост на возвышении. Это был дом. Все это принадлежало Ему.
И поэтому Том ответил честно:
— Победу.
Все их встречи, будь то глубокая полночь или ясный полудень, всегда проходили под покровом тьмы. Тени цвели в комнатах, где они появлялись, и это было хорошо. Это было правильно.
В поместье Реддлов всегда темно и серо, но когда Пожиратели Смерти сходились, воздух наполнялся чернильной, беспросветной тьмой. Они все стояли в кругу в гостиной; все занавеси были плотно задернуты, и лишь сероватый свет пробивался сквозь щели. Никто из них не смотрел на своего Повелителя, восседающего в массивном каменном троне у камина, или на его питомца, — его самого верного, драгоценного питомца, что лежал у камина, — огромную змею, верную спутницу лорда Волдеморта.
Нет. Все Пожиратели Смерти смотрели на Уста их Повелителя.
Люциус Малфой должен был быть маяком света, с белоснежными волосами, с лицом бледным, как луна. Вместо этого он — воплощение смерти, облаченный в мрак. Его серебряная маска мерцала млечным путем, перекинутая через руку. Он медленно двигался по кругу, встречаясь взглядом с каждым через темные прорези для глаз в их масках.
— Есть узы, что связывают нас. Гораздо более крепкие, гораздо более великие и священные, чем узы крови или магии. Есть цель. Глубоко укорененное чувство верности. В этом кругу... мы принимаем обет, предначертанный нам судьбой. Этот выбор сделал нас братьями. Этот выбор вознес нас над всем оставшимся миром, — произнес Люциус, осторожно обходя комнату и глядя на каждого.
Остальные Пожиратели Смерти ропотом выразили согласие, одобряя его слова.
Он не сомневался в них. В большинстве из них.
— Наш Повелитель узрел каждого из нас. Избрал нас. Отметил нас. И мы с радостью отдаем взамен нашу глубочайшую преданность. Смерть не познает нас. Мы станем пировать ею даже в загробной жизни, — продолжал Люциус. Он повернул, чтобы обратиться ко всем, привлекая их внимание, и достал свою палочку. — Вот чему научил нас наш Повелитель. Наш Повелитель, который наконец возвратился.
И при этих словах Пожиратели Смерти разразились аплодисментами, ликуя и празднуя. Выражение лица Темного Лорда Волдеморта не изменилось.
— Ему верно служили наша сестра, Алекто, наши братья, Амикус, Рудольфус и Рабастан. За это они будут вознаграждены. За это мы будем чтить, ибо нет роли выше той, что назначена самим Темным Лордом, — проговорил Люциус и склонился в низком поклоне перед теми, о ком вел речь, узнавая их по замысловатым, но отличительным узорам на их серебряных масках. — Vobis gratias ago.
Четверо склонили головы, не произнося ни слова.
— Они — воплощение верности. Они знают, что значит сражаться во имя, большее, чем они сами, — мягко произнес Люциус. — Но есть те... кто не знает.
Он дал словам повиснуть в воздухе, наблюдая, как их смысл доходит до Внутреннего Круга. Воздух заискрился от напряжения.
— Кто? — прорычала Беллатриса из другого конца круга. — Кто посмел?
Люциус ласково протянул:
— Есть один... Тот, кто полагает выгодным играть на обе стороны. Кто думает, что мы не знаем всего, что мы не слышим всего, что мы не видим всего. Тот, кто не понимает, что мы... мы — Легион. Мы — Гидра.
Люциус не спешил, обходя круг и заглядывая каждому в глаза.
Беллатриса. Эван Розье. Руквуд. Кэрроу. Лестрейнджи. Нотт. Долохов. Крэбб. Гойл. Роули. Толстоватый.
— Толстоватый, ты стал... обузой, — прорычал Люциус.
Это было приговором. Смертным приговором.
Пий Толстоватый застыл под серебром своей маски, и Люциус услышал его прерывистое дыхание. Он не смотрел на Темного Лорда — он знал, чего требует его Повелитель. Он лишь протянул неподвижную руку в сторону Беллатрисы, удерживая ее на месте, пока та содрогнулась от ярости.
— Л-Люциус. Нет, — запнулся Толстоватый. Его голос сорвался. — Люциус, нет, умоляю…
— Темный Лорд знает все, Пий Толстоватый. И он знает, что ты продал его всего лишь за теплое местечко в Отделе магического правопорядка и за банковскую ячейку с золотом, — плюнул Люциус. Он провел палочкой по лицу мужчины, и маска истаяла. Излишки серебра змеями обвилась вокруг запястья Люциуса, лишая Толстоватого ранга.
Пий Толстоватый был высоким худым мужчиной с длинными черными волосами с проседью и широким лбом. Он недавно вошел во Внутренний Круг. Люциус был не шокирован его предательством. Он был лишь потрясен его вопиющей глупостью.
— Нет, я не делал этого, — зашептал Толстоватый.
— Ты докладываешь Альянсу о наших собраниях. Ты сеешь семена сомнений в верности нашего Лорда. Ты отрекся от своих обязанностей перед Темным Лордом, которому все мы принадлежим. Ты отрицаешь эти преступления? — требовательно спросил Люциус. Когда Толстоватый не ответил немедленно, он стремительно вскинул руку: — Круцио.
Толстоватый всегда был слаб. Он кричал. Сильнейшие знают, что нельзя кричать, нельзя показывать слабость.
Никогда не ломаться, и особенно — перед Темным Лордом.
Когда Люциус ослабил заклятие, Толстоватый очнулся в комнате, полной хохочущих Пожирателей Смерти. Они наслаждались его болью, тем, как легко он сломался. Толстоватый с трудом поднялся на дрожащие ноги; слезы катились градом по его щекам, пока он судорожно сжимал зубы, трясясь от остаточной боли в мышцах. Люциус наблюдал за тем, как он осматривается по сторонам, ища союзников среди Пожирателей Смерти.
Он не нашел никого.
И тогда Толстоватый поднял свое лицо, белое как мел от страха, к Темному Лорду.
— Я... мой Лорд, нет. Нет, — умоляюще простонал Толстоватый, но его голос потонул в шуме насмешек. Он прорвался вперед, расталкивая толпу, и пал ниц у ног Темного Лорда.
Барти зарычал; он эхом вторил шипению Нагайны.
— Как ты смеешь... — начал Барти.
Темный Лорд Волдеморт поднял один палец, заставляя замолчать и Барти, и его змею. Толстоватый воспринял это как разрешение ползти вперед на брюхе, как тварь, которой он и являлся. Он поклонился, дрожа от ужаса, и поцеловал край мантии Темного Лорда.
И очень медленно Темный Лорд поднял свою босую ногу и прижал ее к щеке Толстоватого, заставляя его опуститься еще ниже, пока его лицо не вжалось в дерево пола. И все же Толстоватый продолжал лепетать о своей невиновности, умоляя о пощаде от своего Лорда.
— Знаешь ли ты, как наш Лорд раскрыл твое предательство? — спросил Люциус; его голос гремел.
Толстоватый застонал.
— Я не... я бы никогда...
— Силенцио, — зашипел Люциус. Толстоватый наконец заткнулся, и лишь тогда ужас по-настоящему сомкнулся вокруг его горло, подобно петле. Он знал, что его конец близок. — Ты сделал именно это. Ты, глупец...
Беллатриса больше не могла держать себя в руках. Она закричала, заглушая слова Люциуса:
— Ты не заслуживаешь ничего от милости нашего Лорда! Ты не заслуживаешь даже места под его ногой!..
Остальные члены Внутреннего Круга — как шакалы, захихикали и зашипели в знак согласия. Беллатриса сделала дрожащий шаг вперед, и Люциус вскинул палец, умоляя ее остановиться, хоть, Мордред побери, один раз. Он хотел посмаковать этот момент.
— Знаешь ли ты? — повторил Люциус.
Под тяжестью ноги Темного Лорда Толстоватый закачал головой. От него несло кислым запахом мочи, и даже тогда Темный Лорд не шелохнулся.
Когда он выступил из теней, то, как всегда, напоминал летучую мышь-переростка. Люциус сдержал позыв ухмыльнуться. Он всегда был склонен к драматизму.
И тогда Северус Снейп, мастер-шпион Темного Лорда, провозгласил:
— Потому что лишь самые верные понимают, что мы — руки Темного Лорда, его уши и его глаза, ибо через нас он вездесущ, всеведущ и всемогущ.
