how large the teeth/как велики клыки

      Гарри ждал, нетерпеливо меряя шагами кухню и остервенело кусая губы. Домовые эльфы вокруг него развели шумную суету, и от насыщенного аромата жаркого у Гарри текли слюнки. Он поковырялся в своей тарелке, куда отложили немного еды, чтобы он поел до того, как начался торжественный ужин наверху.       — Добби, они уже здесь? — в третий раз спросил Гарри.       Добби поднял взгляд от камина, где сидел, болтая ногами — он был из тех эльфов, что приветствуют гостей, но Драко Малфой ясно дал понять, что намерен делать это сам.       — Несколько гостей Мастера Драко уже здесь, но Добби не может разглядеть, кто. Иногда они не приводят вассалов, потому что у них их нет, — извиняющимся тоном произнес Добби. Его голос был тихим и хриплым. — Добби плохой эльф, да?       — Нет, вовсе нет, — твердо сказал Гарри, хотя внутри у него все сжалось. Он не хотел очередного приступа. Добби был из тех эльфов, что склонны наказывать себя почти за ничего. — Я просто нетерпелив. Эм... прости.       Добби выглядел так, будто вот-вот расплачется, и Гарри вдруг пожалел о своей собственной просьбе.       Но прежде чем он успел сделать что-либо, чтобы успокоить домового эльфа, дверь на кухню распахнулась.       Гермиона выглядела немного лучше, чем в последний раз, когда он ее видел. Ее волосы были чистыми и убраны в низкий пучок, и на ней была безобразная коричневая мантия, но она не выглядела так, будто ее пытали и морили голодом всю последнюю неделю. Она окинула взглядом кухню, — неодобрение промелькнуло ее лице при виде домовых эльфов — а затем ее взгляд упал на Гарри.       Губы Гарри задрожали.       — Гермиона, — выдохнул он.       В следующее мгновение она уже была рядом, крепко обнимая его и изо всех сил прижимая к себе.       — О, Гарри, — прошептала она ему куда-то в шею.       Гарри отчаянно стискивал ее в своих объятиях, и часто моргал, — глаза жгло от слез, но будь он проклят, если позволит себе сейчас разрыдаться. Не при ней. Не здесь.       — С тобой все в порядке, — прошептал он. — Беллатриса здесь?       — Нет, нет, я приехала с ее воспитанником, — ответила Гермиона, отстраняясь, чтобы как следует осмотреть. Гарри осторожно поднял руку, гладя ее по щеке, и он сглотнул горький ком, вставший в горле.       — Он... он ничего с тобой не сделал?       — Нет, — твердо произнесла Гермиона. — Он... ну, он совсем не похож на мою госпожу. Он очень... тихий и неловкий. И добрый. Кажется, он увлекается гербологией.       Это... звучало неправдоподобно.       — Ты хочешь сказать, что Беллатриса Блэк вырастила герболога? — ошеломленно выплюнул Гарри.       Гермиона рассмеялась и закивал:       — Да. Его зовут Невилл Лонгботтом… Но хватит обо мне. Как ты? Ты в порядке? Дети в порядке?       — Они монстры, Гермиона, — простонал Гарри, подводя ее к деревянному столу, поставленному для них у камина. Он начал накладывать ей еду на тарелку, даже не дожидаясь ее просьбы, хотя один из домовых эльфов бросил на них укоризненный взгляд за то, что они не позволили ему сделать это. — Пюре, горошек и жаркое?       — Да, спасибо, — охотно согласилась Гермиона. — Расскажи подробнее.       — Они дерутся, ноют и не слушаются. Они даже хуже, чем были мы!       — Я бы не стала называть наше поведение лучшим. Взгляни, к чему оно нас привело, — напомнила ему Гермиона.       Гарри тут же приуныл, опустив взгляд.       — Я... да, я знаю. Гермиона, мне так жаль, — прошептал Гарри. — Это я втянул нас в эту переделку. Я знаю, все это моя вина. И это несправедливо. Мне следовало сделать это в одиночку, я знаю...       — Тебе не следовало делать этого вообще, — парировала Гермиона, и Гарри почувствовал, как краска стыда обожгла щеки. Взгляд Гермионы смягчился. — Но и мне не следовало бежать за тобой. Мне следовало рассказать кому-то из старших о своих подозрениях — я ведь знала, я чувствовала, что вы собираетесь вытворить какую-то глупость. Мы все совершили ошибки.       — Некоторые ошибки невозможно исправить, — мрачно простонал Гарри.       Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но тут дверь снова распахнулась. Гарри напрягся, обернулся, ожидая увидеть хозяйку дома.       Но он никак не ожидал увидеть невысокую рыжеволосую девушку в великолепной мантии, столь же дорогой и красивой, как мантии Нарциссы Малфой, и, может быть, даже более модной.       Джинни Уизли замерла в дверях на мгновение, словно заколебавшись, а затем ее карие глаза вспыхнули, и она, настолько быстро, насколько позволяла мантия, бросилась к Гарри и Гермионе. Она подняла руку и замахнулась, будто собираясь ударить его, и Гарри зажмурился, не двигаясь, впрочем, с места.       Но удар так и не последовал.       Лишь спустя несколько мгновений он осмелился приоткрыть один глаз.       Джинни хмуро смотрела на него с бледным от ярости лицом.       — Мне жаль, — слабо прошептал Гарри.       — Тебе и должно быть, — прошипела Джинни. — Мы попались в ловушку. Мы рабы здесь. И мой брат...       — Твой брат, — рявкнула Гермиона, но ее голос сорвался на полуслове, — сам сделал свой выбор. Как и ты. Вы оба сговорились с Гарри. Просто ваш план был дерьмовым.       Лицо Джинни исказилось и она отвела взгляд. Теперь она выглядела так, будто в большей мере злилась на саму себя, чем на кого-либо еще. Сквозь зубы она процедила:       — Я рада, что вы оба в порядке.       — И мы рады, что ты в порядке, — сухо сказала Гермиона.       И затем она притянула Джинни к себе, крепко обняла, поцеловала ее в лоб. Джинни осторожно обняла ее и уткнулась лицом в ее плечо, пусть взгляд ее оставался прикован к лицу Гарри. Джинни не плакала; она никогда не плакала при других , всегда стараясь казаться суровее, чем она на самом деле была. Гарри интересовало, плакала ли она вообще хоть раз с того момента, как попала сюда.       — Где ты оказалась, Джин? — тихо спросил Гарри.       — Я все еще зла на тебя, — огрызнулась Джинни. Гарри не ожидал иного. Но он все же удивился, когда она ответила: — В семье Гринграсс. Я компаньонка старшей дочери, Дафны.       Она выплюнула это имя с неприкрытой яростью.       — Компаньонка? Что это... подразумевает? — спросила Гермиона, все еще не отпуская Джинни, и, кивнув Гарри, взглядом указала на одну из старых пустых керамических тарелок.       Гарри принялся накладывать еще одну порцию.       — Я красиво одеваюсь, выслушиваю ее нытье, беседую и ем с ее семьей за одним столом, — с насмешкой протянула Джинни. — Я ее домашнее животное.       Гарри вздрогнул, проливая подливку.       — А куда вы двое попали? — спросила Джинни.       — Прям сюда, — пробормотал Гарри. — После того, как тебя… увели, нас привезли сюда. Я — наставник младших детей Малфоев. А Гермиона... чем ты занимаешься, Гермиона?       — Я у Беллатрисы Блэк, — начала Гермиона. Джинни резко ахнула, столь же хорошо помня ужасающие истории своего брата. — Она... пугающая. Ужасно. Но она кормит меня, дала мне место для сна, и работа, которую она мне поручила, не... неприятна?       — В самом начале, она заявила, что берет Гермиону для своего подопечного. Греть постель, — бесстрастно сказал Гарри.       Глаза Джинни потемнели.       — Он трогал тебя? — яростно прошипела она.       — Нет, — сказала Гермиона немного раздраженно. — Невилл Лонгботтом кажется довольно безобидным. Он просто сидит и читает в библиотеке, пока я занимаюсь ее систематизацией. Я думаю, они только-только переехали в Шоломанс Вэйл, поместье Блэков. Библиотека была заперта десятилетиями, так что я составляю полный каталог. Там, кажется, тысячи книг.       — Без магии ты будешь заниматься этим вечность, да? — тихо спросил Гарри.       Гермиона сглотнула.       — Да, полагаю, — она ничего не добавила, но затем выпрямилась, и ее глаза загорелись: — О, подожди, у меня кое-что для тебя.       Она полезла в карман своей мантии и вытащила крошечную бисерную сумочку. При ее виде Гарри нахмурился.       — Твоя сумка, что...       — Твоя Мантия, Гарри, — сказала Гермиона, криво улыбнувшись.       Гарри раскрыл рот от удивления. Мантия-невидимка полностью вылетела у него из головы.       — Черт, спасибо, Гермиона. Спасибо, спасибо, спасибо, — затараторил он, осыпая ее лоб поцелуями, и забрал серебристую ткань у нее, с любовью прижимая к груди. Он уткнулся носом в нее, и ему почти почудилось, что он чувствует запах отцовского одеколона и пряный аромат любимого шампуня матери.       Он запихнул плащ в один из внутренних карманов, поближе к груди.       — Но как вообще здесь все, Гарри? — прошипела Гермиона, и взглядом пробегая по домовым эльфам, занятым своей работой. Она без аппетита поковыряла свою еду, словно думая, что она отравлена.       — Я... эти дети буквально дьяволята, — признался Гарри.       Джинни громко рассмеялась, словно забыв, что должна злиться на него. Она быстро исправилась, снова сурово нахмурившись.       — О… Этого стоило бы ожидать, — пробормотала Гермиона.       Джинни кивнула в знак согласия.       — Да, все они... избалованные. Вы не поверите, чем Гринграссы занимаются весь день. Покупки, сплетни, еда и выпивка. Обжоры, все до одного, — заявила Джинни. Она посмотрела на Гермиону, морща нос — Им нельзя доверять.       Гарри нахмурился, уставившись на стол и на свою наполовину полную тарелку.       — Драко Малфой усложняет мне работу. Близнецы берут с него пример. Они используют ругательства, которых не понимают, слова, которые едва могут выговорить. Они не знают, что все это на самом деле значит. Они просто думают, что это делает их лучше — знают, что когда они называют меня грязнокровкой, их родители улыбаются.       Джинни скривилась.       — Маленькие змееныши...       — Они дети, — перебил Гарри, качая головой. — Дети не рождаются злобными чудовищами. Абсолютов не существует. Уж точно не в Магии.       Джинни покачала головой, словно не совсем верила ему. Гарри и не ожидал, что она поверит. Джинни и Рон могли увидеть лишь все то зло, что эти люди сотворили; они знали, каково это — быть в ловушке в стране, которая будто бы и твоя, но и совсем чужая, неизвестная. Они помнили о своих братьях — потерянных, забытых и мертвых.       Они не замечали того, что видел Гарри; что слышит Гарри; что Гарри скрывал в темноте собственного разума, потому что это другая песня — совсем не та, что хочет слышать Дамблдор.       Гарри должно петь песни, призывающие к действию; к сопротивлению; к войне.       Гарри хочется петь нечто совершенно иное.       — Ты должен сделать Драко Малфоя своим союзником, Гарри, — строго сказала Гермиона. — Он способен сделать твою жизнь кошмаром наяву. Правила обращение с вассалами на законодательном уровне описаны весьма размыто; я читала об этом, когда систематизировала библиотеку. Мы — люди, но в основном — собственность. Да, мы можем заслужить свободу, но это займет как минимум пять лет службы. Они могут делать с нами что угодно, кроме убийства, но есть другие способы избавиться от нас, если мы будем создавать слишком много шума.       — У нас нет пяти лет, — пробормотала Джинни.       Она наконец решила поесть, и, распотрошив мясной рулет по всей тарелке, стала быстро его есть. Все это — приглушенный свет камина, тихие разговоры, Джинни и Гермиона, сидящие напротив, страшно напоминали то, что Молли всегда организовывала перед Медитациями, пусть сейчас и не хватало домашнего хлеба от Порпентины Голдштейн, фирменных кексов Эммелин Вэнс, и лимонного тарта матери Гарри.       — Именно, — согласилась Гермиона. — Подружись с ним, Гарри. Ты должен.       — Зачем? — вырвалось у Гарри, он покачал головой. — Он избалованный говнюк.       — Пусть так,— строго сказала Гермиона. — Но наличие союзника облегчит нам жизнь. У нас будет больше свободы, и мы сможем чаще собираться, чтобы строить планы.       Гарри вздохнул, потому что знал, что она права. Гермиона очень редко ошибалась.       — Ладно, но я без понятия, как смогу...       И как раз в этот момент дверь распахнулась с театрально-драматическим эффектом.       Это было очень в духе семьи, к которой Гарри оказался привязан, и с каждым разом эти выступления истощали его все больше.       — Мальчик, что ты делаешь... здесь? — требовательно спросила Нарцисса Малфой, морща нос и оглядывая кухню так, словно видела это место впервые в жизни. Все домовые эльфы замерли под ее взглядом, следя за ней с плохо скрываемым ужасом.       — Я... Вассал. Я ем вместе с другими вассалами, — запинаясь, сказал Гарри.       — Ты — наставник моих детей. Ты будешь присматривать за ними и обучать их, как вести себя, обедая в приличном обществе, — коротко заявила Нарцисса. — Полагаю, во время еды ты способен вести себя, как благовоспитанный юноша.       — Думаю, я могу попробовать, — сухо сказал Гарри.       Он проигнорировал предостерегающий шипящий возглас Гермионы и встал, отряхнув свою мантию. Он двинулся за Нарциссой, и та вышла, не удостоив Гермиону и Джинни даже взглядом. Гарри не был уверен, что он чувствовал сильнее — раздражение от того, что она обращается с ними, как с мебелью, или благодарность за то, что она ничего им не сказала.       — А... Хозяин дома будет здесь? — спросил Гарри, и в его голосе проскользнула неприязнь.       Нарцисса изогнула бровь.       — Я не вижу, каким образом это тебя касается.       — Мне... просто любопытно, — сказал Гарри.       — Рекомендую занять свой разум другими проблемами.       — Хорошо, — бесстрастно ответил Гарри, пока они поднимались по лестнице и направлялись к одной из столовых, вероятно, той, что Гарри еще не видел, поскольку он всегда завтракал с близнецами в отдельной комнате — от них нельзя было ожидать приличного поведения.       — Я была удивлена, когда Драко сказал, что близнецы готовы обедать с другими отпрысками чистокровных семей. Но я доверяю суждению моего старшего сына. Ты сделаешь все, чтобы они оправдали возложенные ожидания, — не терпящим возражений голосом сказала Нарцисса.       — И... если они не оправдают? — спросил Гарри.       Нарцисса хмыкнула.       — Тогда ты, оказавшись абсолютно бесполезным, оправдаешь уже мои ожидания, и я отправлю тебя в лагеря при Хогвартсе.       Она сказала это совершенно равнодушно, словно не приговаривала его к смерти одними этими словами.       — Хорошо, — на этот раз более слабым голосом сказал Гарри, и они наконец вошли в столовую.       Столовая была полностью забита гостями, если не считать двух пустующих стульев — одного во главе стола и другого ближе к середине. Каждый из гостей блистал богатством, утопая в тончайших шелках и искусно граненых драгоценностях; и все, как на подбор — с прямыми носами, пустыми глазами и благородно-чахлым видом, будто их искусственно вывели в какой-то лаборатории для чистокровных и совершенных.       Гарри возненавидел их всех с первого взгляда.       — Я не знала, что вассалам можно сидеть за столом, — пожаловалась белокурая девушка. — Тогда и Джиневра присоединилась бы.       Она говорила о Джинни, как о чертовом питомце, и у Гарри в глазах потемнело от ярости.       — Посадить вассала за стол, — проворчал себе под нос другой юноша, но его тут же перебили:       — А это кто?       Мужчина, задавший вопрос, был красив, смуглокожий, — кожа его была того же тона, что и у Гермионы, — аккуратно подстриженный, с ослепительно белой улыбкой. Он сидел через одно место от Драко Малфоя, — низкорослый мужчина, занимавший место между ними, презрительно скривился, едва взглянув на Гарри, точно попробовал кислый лимон, и неодобрительно покачал головой.       — Вассал-наставник, о котором я тебе рассказывал, Блейз, — сказал Драко уже скучающим тоном, хотя во взгляде, которым он наградил Гарри, была жгучая острота.       — Ты не говорил, что он так выглядит, — пробормотал Блейз, облизывая губы.       — Когда же ты угомонишься, кобелина, — огрызнулся парень рядом с ним.       — Да брось, Тео, — протянул Блейз.       Гарри развернулся, и, последовав указанию Нарциссы, устроился между Лирой и Линксом. Те не сводили с него глаз, наклонившись вперед в предвкушении. Гарри сглотнул, собираясь сесть, и тут же подскочил с вскриком.       Гарри обернулся и уставился на сиденье под собой. Там, блеснув стальными зубцами под всколыхнувшемся мерцающим пламенем волшебных огней, лежал клыкастый фрисби. Ощущения были такие, будто его задница, черт возьми, истекала кровью. Фрисби зарычало и плюнуло на сиденье, а Лира попыталась погладить его, успокоить, чтобы он не привлекал больше внимания, но оно щелкнуло зубами прямо по ее пальцам, прокусив до крови.       — Все в порядке, наставник? — спросила Нарцисса, прищурившись.       Гарри сглотнул.       — Э-э... все в порядке, — пролепетал он. — Я... просто подумал, что стоит сказать что-нибудь перед едой.       — Здесь вассалам разрешено разговаривать за столом? — прошептала девушка с короткими черными волосами.       Гарри подавил желание закатить глаза и сказать что-нибудь грубое. Он выпрямился во весь рост и прочистил горло.       — Я нахожусь здесь не очень давно, — медленно начал Гарри. — И, по правде сказать, я никогда не думал, что окажусь здесь когда-либо вообще.       Его намек был понятен. Лицо Драко исказилось, а его друг, Блейз, напротив, наклонился вперед, заинтригованный.       — Но Лира и Линкс были... очень гостеприимными детьми, замечательными, во всех отношениях. Даже лучше, чем дети там, откуда я родом, — осторожно сказал Гарри. Он кивнул всем, старательно избегая смотреть на близнецов Малфой. Он улыбнулся Нарциссе, которая, молчаливо улыбаясь, источала довольство. — Они правда хорошие дети, знаете... Они сделали мне бесценный подарок. Зная, как это страшно — внезапно оказаться в новом месте, и понимая, что я никогда не покидал свой дом, и, должно быть, был в полной растерянности, внезапно став вассалом, в незнакомом доме, с незнакомыми людьми вокруг, они сделали все возможное, чтобы помочь мне освоиться и примириться со своим новым положением. И все это — благодаря невероятному влиянию их старшего брата, хозяина этого ужина. Их мать и отец должны быть очень горды.       Наступил краткий миг тишины, а затем юноша, Тео, выпрямился, выглядя до неприятного довольным. Он улыбнулся Драко, а тот все продолжал смотреть на Гарри, сузив глазами и сжав губы в тонкую полоску. Раздались редкие аплодисменты, которые внезапно были заглушены всхлипываниями.       Гарри улыбнулся и сел между Лирой и Линксом как раз в тот момент, когда те неожиданно разрыдались.       Только когда все гости разошлись по домам, вдоволь напившись бузинным вином и пряным медом, Драко почувствовал себя достаточно свободным, чтобы выскользнуть в сады Малфой-манора. Лира и Линкс уже были уложены в постель, под бдительным взглядом их наставника-грязнокровки, ставшего по совместительству и нянькой, а его родителей нигде не было видно. Тем не менее, Драко накинул темный плащ, чтобы скрыть яркое пятно волос, пока пробирался мимо надоедливых альбиносов-павлинов, которые любили бродить по возле поместья по ночам, и крадучись прошел вниз мимо мавзолея к беседке рядом с высокими стенами живого лабиринта.       Именно там он нашел его.       — Мерлин, ты выглядел сегодня просто прелестно. Для меня расстарался? — без лишних церемоний спросил Блейз Забини.       Драко покраснел, заливаясь жаром от комплимента.       — Я всегда так выгляжу, — с легкой улыбкой протянул он.       — Ты такой самовлюбленный, Драко, — рассмеялся Блейз, и улыбка Драко не дрогнула, даже если в словах Блейза не было той самой нежности, что звучала в них, когда это говорил Тео. Драко не возражал, потому что Блейз взял его за руку, притянул к себе и тут же впился в губы жадным, требовательным поцелуем.       И Драко ему это, не колеблясь, позволил.       Потому что Блейз был всем.       Блейз был первым человеком, который поцеловал Драко, который касался Драко с голодным трепетом, который заставлял его чувствовать себя таким, как Драко всегда мечтал быть — желанным, драгоценным, бесценным. И потому он подчинялся, податливо открывая рот, и позволяя Блейзу запустить туда свой язык, кусать губы, и слепо ворошить руками, хватаясь за узкие бедра, острую талию, прослеживая выступающие позвонки. Он подчинялся, позволяя брать, и брать, и брать…       …Пока всего это не стало до боли, до рези в глазах чрезмерным.       Пока Блейз не зашел слишком далеко, просунув одну руку за пояс его брюк, и скользнув пальцами вдоль ложбинки между его ягодицами.       — Блейз... не сегодня, — сказал Драко, высвобождаясь из хватки его рук. Он сглотнул, глядя на Блейза широко раскрытыми глазами, и отступил на полшага, цепко следя за его реакцией.       Блейз вздохнул, покачав головой.       — Не будь занудой, Драко, любовь моя, — мягко пожурил он.       — Я не... я правда не хочу сегодня, — пробормотал Драко. — День выдался тяжелым.       Блейз хмыкнул, обвивая его руками, и с силой сжал бедра. Драко откинулся на твердую грудь Блейза, прошептав что-то себе под нос, когда горячий рот Блейза приник к его шее, оставляя засос прямо под ухом, а затем еще один на пару сантиметров ниже.       — Я знаю... позволь мне помочь тебе расслабиться. Ну же, Драко, — прошептал Блейз.       И он был так убедителен. Он всегда был таким обаятельным и очаровательным, и Драко, кажется, считал себя немного влюбленным в него — может быть, еще с тех пор, когда они были детьми. Так что он позволил Блейзу подвести его к скамье в беседке, позволил Блейзу усадить себя к себе на колени, позволил ему просунуть руки туда, где им было не место, и позволил пальцам довести Драко до пика наслаждения так.       А затем Драко позволил Блейзу кончить ему в рот. Он не выплюнул — это было неприлично и однозначно совсем не сексуально. Вместо этого он проглотил горьковатую сперму, заставляя себя не давиться, пока стоял на коленях перед парнем, которого, может быть, любил. Он покорно позволил Блейзу провести большим пальцем по его распухшим губам, стирая белесые капли спермы, а после подцепить за подбородок, заставляя смотреть на него.       — Ты просто прелесть, Драко, — сказал Блейз, натягивая брюки обратно. Он встал еще до того, как Драко успел прийти в себя, и отошел к краю беседки, вглядываясь в небо. — Кажется, будет дождь.       — Да, — глупо сказал Драко, потому что он не знал, что сказать, оглушенно — влюбленно, так по-идиотски влюбленно — глядя на этого потрясающего, прекрасного юношу.       На этого прекрасного юношу, который никогда не смотрел — и никогда не посмотрит — на него с таким же выражением.       Когда Блейз наконец обернулся, Драко удалось встать на ноги и придать своему лицу выражение, не выдающее бушующих, диких и совершенно неуместных чувств.       — Твой вассал — тот еще тип, — легко заметил Блейз.       Драко подавил порыв нахмуриться. Он видел, как Блейз смотрел на вассала-наставника. У него не было права расстраиваться — Блейз не принадлежал ему, Блейз сразу дал это понять, — но он не мог справиться с собой.       — Отец вернется завтра. Он его проучит, — вздохнул Драко.       Блейз нахмурился.       — А он что-то натворил?       «Он заставил близнецов плакать», — хотел бы прорычать Драко, но не сказал ничего — доказательств у него не было. Он знал, что с близнецами трудно справиться, поэтому он предпочитал и не пытаться. Но он очень любил своих младших, пусть и их рождение стоило ему, всем им, кое-чего — здоровья его матери, то ухудшавшегося, то улучшавшегося. Именно поэтому с ними обращались так бережно. И чтобы этот выскочка-грязнокровка вассал опозорил их…       — Тебе-то какое дело? — резко сказал Драко.       Блейз прочистил горло.       — Тебе стоит пройти внутрь, пока не начался дождь, Драко. И, возможно, не через черный ход. Думаю, твоя мать наложила на него защиты, чтобы удержать... сомнительных личностей подальше, — сказал он с непристойной усмешкой.       Драко покраснел, а краснея, он всегда выглядел ужасно непривлекательно, и оттого стало еще горше. Он опустил голову и кивнул.       — Да, она не глупа. Она видит, как я на тебя смотрю, и слышит слухи о тебе и твоей матери, — сказал Драко и тут же пожалел об этом.       Как обычно, Блейз принял укол с широкой ухмылкой, пересек беседку, крепко поцеловал Драко и с громким хлопком исчез, оставив его с распухшими губами и бешено бьющимся сердцем.       Драко постоял там мгновение, прижав руку ко рту, а затем побежал, промчавшись по саду мимо павлинов и шепчущихся стен живого лабиринта. Он был полон решимости пробраться внутрь незамеченным, и прежде чем сделать что-то экстремальное, взмахнул палочкой с тихим: «Специалис Ревелио».       С разочарованием он обнаружил, что Блейз оказался прав. Его мать полагала, что он в доме, и запечатала двери в сад. Драко развернулся и пошел по другому пути, — тому самому, что он всегда выбирал, когда был моложе и куда безрассуднее. Он решил взобраться вверх по стене.       Была одна конкретная часть Малфой манора, заросшая плющом и увитая решетками, и он наложил на себя заклинание невесомости, чтобы было легче карабкаться, не оказывая слишком сильного давления на зеленую паутину. Он двигался быстро, с легкостью человека, делавшего это прежде. Драко перекинул одну ногу через перила балкона, затем другую и уже почти собирался отпраздновать успешное завершение операции, как вдруг замер, поняв, на каком именно балконе оказался.       Драко стоял на каменной площадке, и его дыхание внезапно сбилось, стоило ему поймать свой собственный свой взгляд в стекле. Его отражение было кошмарно растрепанным, мантия сбилась и была безнадежно испорчена, волосы всклокочены, в россыпь засосов украшала бледную длинную шею. Драко знал, как он выглядит — как будто его только что хорошо оттрахали. Он выглядел испорченным, лишенным девственности. Распутным.       Немногие сохранили бы его секрет; Тео — всегда, возможно, Дафна, быть может, и Пэнси тоже, — но нет никаких причин, чтобы этот тупой грязнокровка вассал-наставник, который явно его не любит, пошел бы на это.       Так что ему придется запугать его. Драко умел быть пугающим. О, он умел.       Он сглотнул, одергивая мантию, и пытаясь привести себя в порядок, и, глубоко вздохнув, распахнул двери с балкона.       Вассал стоял на коленях на полу, как какой-то простолюдин. Оказалось, он раздобыл себе свечи, и расставил их вокруг, будто пытаясь создать алтарь. Он зажигал их спичкой, как и подобает грязнокровке, и напевал себе под нос. Пел он на каком-то переливчатом и серебряном бессмысленном языке, которого Драко никогда раньше не слышал.       — Добрый вечер, Драко Малфой, — сказал вассал, не глядя на него.       — Как ты смеешь называть меня по имени, мерзкий грязнокровка? — прошипел Драко.       Вассал хмыкнул, а после выпрямился и медленно повернулся, чтобы посмотреть на него. Драко изо всех сил старался не вздрогнуть под тяжестью этого пронзительного изумрудно-зеленого взгляда. Драко видел Смертельное проклятие лишь однажды, и оно было точно такого же уникального, ядовитого зеленого цвета, как глаза этого мальчика.       Противоестественного цвета.       Вассал пошевелился на коленях, а затем многозначительно посмотрел на подушку рядом с собой. Драко фыркнул.       — Я не...       — Тогда я могу позвать твою мать, — сказал вассал.       — Грязнокровка, — рыкнул Драко, но все же зачем-то послушался и вплюхнулся на колени рядом. С подола его мантии на пол упало несколько капель.       Вассал не выглядел впечатленным.       — Ты мог бы просто называть меня «Гарри», — сказал он, а затем снова повернулся к алтарю и снова запел. Драко мог разобрать лишь несколько слов, и два из них были «Магия» и «Драко».       — Это какой-то дикий отряд грязнокровок? — спросил Драко. Его глаза сузились, и он угрожающе извлек свою палочку. — Ты пытаешься проклясть меня? Оковы...       — Нет, я пою, — резко сказал вассал — Гарри. — Ты разве ничего не знаешь о магии?       Было что-то необычное, инстинктивно, первородно страшное в том, как он произнес «магия». Словно это слово должно было быть с заглавной буквы.       Драко покачал головой.       — Я много знаю о магии, но откуда ты? Ты же просто из земель Света, — огрызнулся Драко.       — Ты сказал это просто ради того, чтобы сказать хоть что-то?       — Ты не имеешь права так со мной разговаривать! — выпалил Драко.       Гарри фыркнул, и, устремив взгляд вперед, мягко закрыл глаза и очень осторожно произнес:       — Магия, ты услышишь мой зова, и мне никогда не услышать твоего; но все же направь меня, веди меня, укажи путь. Подскажи, как мне быть с отроком Драко Малфоем и всеми тревогами, свившими гнезда в его душе.       А затем он повернулся, и, подперев подбородок одной рукой, посмотрел на Драко.       — Мои тревоги — не твоего собачьего ума дело, — резко бросил Драко.       — Ты оказался в моей комнате не просто так. Ты мог пройти через переднюю дверь. Мог пройти через черный ход.       — Мои родители наложили на главные двери Визжащее заклятье, — признался Драко, морща нос и отводя взгляд. Краем глаза он увидел, как Гарри кивнул.       — Значит, тебе не следовало покидать дом вовсе. Понятно, — заключил Гарри. — Что ж, я никому не расскажу, если это то, чего ты боишься.       Драко повернулся к нему, широко распахнув глаза.       — Не расскажешь? Честно?       — Мне все равно, чем... или кем ты занимался, — сказал Гарри, и наконец его щеки слегка порозовели. Драко сглотнул, глядя на него.       — Тебе... все равно, — ошеломленно повторил Драко.       — А должно быть иначе?       — Разве в тех трущобах, откуда ты родом, нет понятий о приличиях? — требовательно спросил Драко.       Гарри закатил глаза.       — Не думаю, что ты знаешь, что такое трущобы.       — Я видел, как живут твои сородичи за Косым переулком. За тем отвратительным блошиным рынком, — рявкнул Драко, и Гарри на мгновение задумался. Отвлекся. Драко продолжил наступление. — Мне не положено тайком уходить. И не положено заниматься... всяким вне брака. Я помолвлен.       — Полагаю, ты был не со своей невестой, — медленно сказал Гарри. Он наклонился вперед, поджав губы. — Меня воспитывали с мыслью, что наслаждение — не то, что следует скрывать. Его следует чествовать. Как и желание: все это — проявления свободы, а свобода есть дар магии.       — Звучит так, будто тебя просто воспитали еретиком.       — Возможно, — пожал плечами Гарри. — И, возможно, ты тоже всего лишь еретик.       — Да как ты смеешь... — зарычал Драко.       Гарри внезапно встал и протянул руку Драко. Драко проигнорировал ее, вскакивая на ноги. Ему приходилось смотреть на Гарри сверху вниз, чтобы заглянуть ему в глаза, но все же он почувствовал себя сущим ребенком. Ему вдруг показалось, что это он должен смотреть снизу вверх.       — У меня нет желания рассказывать твоей матери что-либо, — заявил Гарри.       — Чего ты тогда желаешь? Денег? Свободы? Я могу дать тебе лишь что-то одно, — сказал Драко, скрестив руки на груди.       — Я хочу, чтобы мы были союзниками в этом доме.       Драко замер.       — Союзниками?       — Да. Я не хочу сражаться с тобой, — беспечно сказал Гарри. — Думаю, в этом нет смысла. Нам обоим это… тягостно. Но я сохраню твои тайны, если ты перестанешь подстрекать своих брата и сестру мучить меня. Ты нарочно толкаешь меня к неудаче, а что-то подсказывает мне, что твои родители будут куда снисходительнее к тебе, чем ко мне.       Драко застыл. Его мать обращалась с Гарри как с чем-то средним между почитаемой нянькой и домовым эльфом. Домовые эльфы — собственность, но Гарри — несмотря на то, что он грязнокровка — все же человек. Он из плоти и крови. Он подумал о Тео. Тео был бы разочарован в нем.       — Я… Так тебе просто нужна передышка, — снисходительно протянул Драко.       Гарри приподнял бровь.       — Я... А ты и вправду придурок, да? — сказал Гарри. Драко захлебнулся возмущением, и уголок рта Гарри дернулся. — Да, «передышка». Что-то в этом роде.       — Тогда... ладно, — объявил Драко, сцепив в замок руки за спиной и отводя взгляд. Было в Гарри нечто, что не позволяло просто так о нем позабыть и оставить в покое. — Полагаю, я научу тебя, как обращаться с Лирой и Линксом.       — Думаю, я и сам справлюсь с ними, — не согласился Гарри. — Мне просто нужно, чтобы ты перестал поощрять их шалости.       Драко почувствовал, как жар приливает к его щекам, и возненавидел то, как легко Гарри заставлял его чувствовать стыд.       — Хорошо, — тихо сказал он. Драко начал подниматься с колен, собираясь вернуться в свою комнату, чтобы разобраться с клубком перепутанных мыслей. Клубок был соткан из нитей Тео, Блейза и Гарри, — этого простака, который был всего лишь жалким вассалом, но отчего-то Драко все чаще ловил себя на мысли, что он — не «всего лишь» кто-то.       И затем, прежде чем он смог двинуться, раздался удар грома, столь громкий, что Драко невольно вздрогнул от неожиданности.       Гарри вообще не шелохнулся. Скорее, он, казалось, двинулся навстречу звуку. Он сорвался с места и подошел к дверям на балкон, и ветер с силой распахнул их ему навстречу. Драко поморщился, когда четыре стеклянные панели, с грохотом ударившись и стены, разбились и градом осколков посыпались на пол.       — Репаро, — произнес Драко. Стекло быстро собралось обратно, пока Гарри закрывал и плотно запирал двери. Драко шмыгнул носом. — Тебе правда нужно обзавестись палочкой.       — Полагаю, моя была конфискована твоей матерью, — холодно сказал Гарри.       Драко хмыкнул.       — Ее, возможно, уже сломали. Кто знает? — бессердечно сказал он. Он проигнорировал болезненное выражение, промелькнувшее на лице Гарри. — Насколько хорош был тот, кто изготовил твою старую палочку? В любом случае, мать заменит ее палочкой от Олливандера и наложит ограничители. Так будет лучше. Но сейчас это не главная проблема.       — Это ты начал этот разговор, — язвительно отозвался Гарри.       Драко отмахнулся.       — Начинается гроза. Моим младшеньким очень скоро понадобится тот, кто их успокоит.       Гарри нахмурился.       — Не могут ведь они в самом деле бояться обычной грозы...       И как только он это произнес, дверь с грохотом распахнулась от нового раската грома. Гарри обернулся, и Драко совсем не был удивлен, увидев своих глупых младших братца и сестру, робко застывших в дверном проеме. Лира дрожала в тонкой кружевной ночной сорочке, а Линкс нервно теребил рукава своей ночной рубашки, и оба они выглядели еще младше, чем были на самом деле.       — О, Драко, — удивленно произнесла Лира, словно она не ожидала увидеть Драко здесь. Они пришли искать Гарри. Интересно.       Драко сделал шаг вперед, но Гарри осторожно поднял руку.       — Все окей? — спросил Гарри.       — «Окей»? Так только плебеи выражаются, — фыркнул Линкс. Однако следующая вспышка молнии стерла с его лица все высокомерие.       — Ничего страшного. Я ведь и есть плебей, — согласился Гарри. Он взглянул через плечо на бушующую бурю. — Гроза началась.       — Да, и что? — огрызнулась Лира, прижимаясь ближе к брату. Она беспомощно посмотрела на Драко. — Драко...       Драко поднял руки в знак капитуляции, кивнув в сторону их наставника.       — Вы пришли защитить меня от грозы? — невозмутимо спросил Гарри, быстро подойдя к своей большой кровати и устроившись прямо по середине.       Линкс зацепился мизинцем за мизинец Лиры и потянул ее за собой. Он выпятил свою тощую грудь, даже не глядя на обожаемого брата, и осторожно приблизился к Гарри.       — Да, конечно. Ты же без палочки, и ты всего лишь грязнокровка-вассал, — пробормотал Линкс.       Гарри вздрогнул, бросив украдкой взгляд на Драко, прежде чем сесть прямее.       — Не называй меня так.       — Почему? — спросила Лира.       — Потому что это грубо, и я не хочу, чтобы меня защищали грубые дети, понимаете? — спросил Гарри. — Правильный термин — маглорожденный.       Линкс, казалось, был готов начать спорить, но тут раздался новый раскат грома. Он вскарабкался на кровать, увлекая за собой Лиру, и оба устроились рядом с Гарри и быстро закивали.       — Ладно, ладно. Ты маглорожденный вассал, — сказал Линкс, пробуя на вкус новое слово.       Драко приподнял бровь, но ничего не сказал. Он просто наблюдал, медленно отступая к двери.       — Хотите, я спою вам, чтобы помочь поскорее заснуть? Вы можете остаться спать здесь, чтобы... лучше защищать меня, — сказал Гарри, неловко улыбаясь. Он посмотрел на Драко с сомнением, словно не желая снова петь при нем.       — Какие песни ты знаешь? Мама говорит, что у меня прекрасный голос, — с гордостью заявила Лира. — Мы могли бы спеть вместе.       Драко покачал головой, встретив взгляд Гарри, молча давая понять, что у Лиры, на самом деле, вовсе не прекрасный голос. Она скорее звучала как умирающая русалка на суше.       — Не думаю, что вы знаете такие песни. Меня научили им там, откуда я родом. Это... поможет вам уснуть, — тихо сказал Гарри. Он приподнял одеяло, и они под него нырнули, устроившись вместе на одной из подушек и выжидательно уставивлись на него. А затем…       …И затем Гарри начал петь, но не так, как на том странном языке в прошлый раз. Унеси мою душу в ночь, Пусть звезды освещают путь. Я славу зрю в немом их свете, Когда тьма поглощает день…       ...пел он, и Драко не мог не почувствовать одновременно интерес и ужас, потому что в этом пении было нечто ненормальное.       Драко чувствовал Малфой-манор, чувствовал, как камни защиты содрогаются в чем-то похожем на испуг, пока Гарри Дурсль пел и глаза его светились ярко-зеленым светом Авады. Драко хотел, чтобы он остановился, хотел перестать чувствовать магию, что шевелилась и поднималась, паучьими лапками касаясь кожи Драко.       И медленно веки Лиры и Линкса становились все тяжелее и тяжелее, словно один лишь голос Гарри усыплял их. В нем было что-то завораживающее, хоть сам по себе голос не был красив. Почти обыкновенный, но все же… нет. Совсем нет.       Лишь когда близнецы наконец уснули, Гарри прекратил свою песню. Он посмотрел прямо на Драко, замершего в дверном проеме, без тени улыбки.       — Доброй ночи, Драко Малфой, — снова сказал он.       И Драко ушел, чувствуя себя окончательно побежденным.       Ему четырнадцать, и Самайн точно такой же, как всегда.       Все начинается как обычный день. Гарри просыпается. Смеясь, он бежит вниз по лестнице, жадно втягивая носом запахом бекона и яиц. Отец сидит за столом, чуть мрачнее, чем обычно, пока Лили накладывает Гарри завтрак, но, уловив его взгляд, отец быстро напускает улыбку. Гарри улыбается в ответ, потому что, хоть мать выглядит уставшей — как всегда, с того самого дня, когда ему исполнилось одиннадцать и случилось то самое — и отец только что вернулся с очередной стычки, они у него есть. Родители.       А это — больше, чем могут сказать некоторые дети из Годриковой Впадины. Вот Миона, например. У нее больше нет родителей, и теперь она — дитя общины Годриковой Впадины, как и другие маглорожденные. Гарри не видит в этом ничего плохого, но все же не может не думать, что иметь своих собственных — это лучшее, что может быть.       Впервые Гарри думает, что этот Самайн, возможно, будет самым обычным.       Он думает, что сможет поесть, а затем, может быть, нарядится и пойдет собирать сладости — прежде чем начнется вечерняя церемония.       Но потом отец уходит на работу — на какое-то собрание Ордена, на которые обычно ходила мать, но сегодня отчего-то — нет. Сегодня она просто смотрит, как он ест. Молча. Быстро запирает дверь на засов и опускает все шторы. Когда Гарри доедает — ведь она никогда не торопит его — она берет его за руку и ведет в гостиную. Он спрашивает «зачем», и она, поколебавшись, отвечает:        — Потому что... они не заберут тебя у меня. Не сегодня.       Они устраиваются на диване, и все начинается.       — Тебя зовут Гарри Поттер. Твоя корона молнии — знак тебе, — говорит Лили, пальцем повторяя контур. — Храни это в своем сердце. Храни это ревностно. Он принадлежит лишь тебе.       На мгновение Гарри не знает, что сказать. Они сидят на диване лицом к лицу, соприкасаясь коленями.       — Мама... — начинает он устало, потому что он знает, что сказать.       Он знает слова. Молитву.       — Гарри, — говорит она, и ее голос дрожит. — Ты не Чтец. Не здесь. И нигде.       — Я — Чтец, — терпеливо говорит он.       — Но прежде всего, ты — кто? — подсказывает она.       И Гарри словно слышит в ухе голос отца: «Не расстраивай ее. Ты знаешь, она хрупкая. Только сегодня. Всего один день. Уступи ей, а потом…», и поэтому он делает, как его просят.       Он повторяет ее молитву.       Лили наклоняется и обнимает его так крепко, что ему кажется, будто не может дышать. Прижимает к себе, уткнувшись носом в вихри его волос. Он уже почти слишком взрослый, чтобы сидеть у нее на коленях, но Лили иногда забывает это. Забывает, что, как бы она ни отрицала, он — Чтец. Он — их Спаситель. Такова его судьба.       Но Гарри повторяет слова снова и снова, пока солнце опускается все ниже за горизонт. И лишь когда наступает ночь, и единственный свет исходит от полной луны, звезд и огромного костра внизу, за городом, Гарри высвобождается из объятий матери. Он видит, как она сдерживает слезы, и она протягивает к нему руку, но не произносит ни слова.       — Меня зовут Гарри Поттер, — тихо говорит он. — Моя корона молнии — мой знак. Она делает меня особенным. Я сохраню это в своем сердце. Сохраню это ревностно. Пусть это останется лишь моим.       И затем он выскальзывает за дверь и поет для Самайна, ибо он — Чтец.       В радости встретились, в радости расстались и в радости встретимся вновь.