how large the teeth/как велики клыки

      Близнецы были почти милыми, когда спали. Вообще они были милыми детьми, когда не вели себя как оживший кошмар — такими они, к несчастью, были большую часть времени. Вчера они были особенно несносны, но Гарри сталкивался и с более невыносимыми проказниками. В конце концов, его собственный отец учил Фреда и Джорджа, а уж после они постарались наставника превзойти.       На мгновение он улыбнулся, вспомнив некоторые из лучших шуток Фреда и Джорджа — превращение плюшевого мишки Рона в гигантского паука, огромное болото, занявшее на неделю площадь Годриковой Впадины, пока Дамблдор, устав от жалоб, от него не избавился, и изобретение вредоносных конфет. Мерлин, он скучал по ним.       Его улыбка угасла.       Гарри позволил этой тоске захватить себя лишь на долю секунды, поскольку близнецы начали просыпаться. Первой пошевелилась Лира, сонно заворочившись, но все еще сжимая уголок рубашки Гарри. Линкс свернулся калачиком вокруг нее, и головой почти уткнулся ей в подмышку.       Гарри впервые заметил их пижамы. Гладкий, блестящий шелк. Наверное, новые.       Все, чем Гарри когда-либо владел, было добыто одним из трех способов: сделано вручную, получено с чужого плеча или контрабандой из мира магглов. Он никогда не владел ничем столь дорогим, как шелк, и знал о его существовании только благодаря свадебному платью матери, бережно спрятанному в ее сундуке.       Лира моргнула и проснулась, и вскоре за ней последовал Линкс.       Они подняли одинаково взъерошенные головы, огляделись, и нахмурили лбы, когда ничего не показалось знакомым. И затем они оба увидели Гарри.       Гарри приподнял бровь.       — Вот это вы меня защищали. Вы почти сразу уснули.       — Мы... мы устали, — возразила Лира, но Линкс покачал головой и обвинительно ткнул пальцем в Гарри.       — Ты что-то с нами сделал. Э-этой песней, — так уверенно, как только смог, сказал Линкс.       Гарри, возможно, впечатлился бы, если бы не считал, что эти дети уже кое-что знают о магической теории — или, как любит называть это Гермиона, тауматургии.       Он предположил, что, наверное, стоит попросить у нее книги на эту тему в следующий раз. Он не мог припомнить ни одного учебника по теории, который бы заставляла читать его мать в перерывах между тем, как Дамблдор и Муди вбивали в него практическую Защиту.       — Вы тоже co мной кое-что сделали, — сказал Гарри вместо ответа на обвинения.       Линкс открыл рот, чтобы возразить, но затем закрыл его, смутившись. Близнецы оба выглядели слегка пристыженными.       — Мы просто дурачились, — пробормотала Лира.       — За чужой счет? — парировал Гарри. Никто из них не смотрел ему в глаза. Гарри вздохнул, и покачал головой. Он задавался вопросом, так ли чувствовали себя его мама и миссис Уизли, когда орава детей под их присмотром выходила из-под контроля. — Лира, Линкс, я могу оценить по достоинству хорошую шутку, но не тогда, когда из-за нее страдает другой.       Лира всхлипнула, словно собиралась снова заплакать.       — Ты... ты расскажешь нашей маме?       Гарри следовало бы. В конце концов, в этом и заключалась его работа. Он знал, что Нарцисса называла его их наставником, но на самом деле Гарри был чем-то вроде няньки. И если он не мог сам наказывать детей, то должен был позволить сделать это их матери. Но Нарцисса казалась снисходительной к пороку, примером чему был Драко Малфой. Гарри протянул руку и положил ее на голову Лиры. Лира подняла взгляд, от удивления перестав всхлипывать. Гарри опустился на колени, чтобы заглянуть им обоим в глаза. Улыбка сошла с его губ.       — Нет, не расскажу, — просто сказал он.       Линкс выпрямился.       — Правда? Не расскажешь? Почему?       Гарри прочистил горло и снова воспользовался советом Гермионы.       Он мягко сказал:       — Я бы хотел, чтобы мы были друзьями.       Когда Люциус впервые за несколько недель сел за завтрак с женой и сыном, он не ожидал, что его драгоценные — но, по правде говоря, страшно избалованные — младшие дети появятся спустя считанные минуты после того, как подали фриттату из лобстера.       Но вскоре он стал свидетелем именно этого.       Они вошли бесшумно, взявшись за руки, и прямо позади них, словно призрак, шел вассал, — Нарцисса вскользь упомянула о нем, когда он поздно ночью вернулся домой после деловой поездки. Впервые они были прилично одеты — в прекрасные, отлаженные мантии, чулки и до блеска начищенную обувь, и, подойдя к двум стульям, они оба повернулись, чтобы посмотреть на вассала.       Тот был ничем не примечателен, одетый в тускло-черную мантию, с взъерошенной копной волос и большими круглыми очками на носу. Он кивнул им двоим, и близнецы снова повернулись к Люциусу, Нарциссе и Драко.       — Доброе утро, — сказали они хором, почтительно склонив головы.       Люциус бросил взгляд на Нарциссу, но та сама выглядела удивленной.       — Доброе утро, Лира, Линкс, — медленно произнесла Нарцисса.       Лира и Линкс восприняли это как разрешение и кинулись вперед, к Люциусу. Он лишь успел поймать их, заключая в крепкие объятия, и они прижались к нему, уткнувшись носами в его грудь. Люциус подавил порыв одернуть их и заставить спокойно сесть на свои места. Но, впрочем, кроме них здесь был всего лишь вассал, и если они теперь достаточно хорошо обучены, чтобы знать, что всему есть время и место, он не видел ничего плохого в том, чтобы пропустить мимо глаз попрание правил этикета. Все же, они были его младшими детьми.       — Мы скучали по тебе, папа, — прошептал Линкс ему в плечо.       — Очень-очень скучали. Тебя не было так долго, — сказала Лира, и в ее голосе проскользнула одна незаметная жалобная нотка, что убедило Люциуса: его детей не подменили парой подменышей, которые собирались убить его и его жену во сне.       — Вообще-то не так уж и долго, дети, — сказал Люциус. Он перевел взгляд с тарелки перед собой на Драко. Тот закатил глаза, словно плебей — и Люциус невольно ощутил теплую вспышку привязанности. Уголок его рта дернулся, когда Нарцисса тихо, с мягким выдохом, рассмеялась.       — Ужасно долго, папа. То есть... Отец? — не согласился Линкс.       — Отец? — повторил Люциус.       Линкс надулся, и его щеки вспыхнули.       — Драко называет тебя отцом.       Драко громко рассмеялся, и Линкс бросил на старшего брата суровый взгляд. Это нисколько не смутило Драко.       — Драко не десять лет, — поправил Люциус. — А теперь садитесь за завтрак, раз уж вы теперь способны себя вести, как приличные молодые люди.       Близнецы отлипли от него, напоследок быстро поцеловав в щеки, и затем принялись за еду. Люциус с легким изумлением наблюдал, как близнецы взяли свои салфетки, ловко положили их на колени и затем вежливо дождались, пока домовые эльфы не поставят перед ними полные тарелки.       Когда фриттата появилась, они все еще были пугающе тихими.       Итак, его дети — все-таки не коварные, злобные магглы под маскировкой. Было приятно знать, что они по крайней мере способны притворяться благовоспитанными, хотя Люциус обожал их несмотря ни на что.       — А теперь, дети, скажите мне, мое недавнее отсутствие или нынешнее присутствие мотивирует эту внезапную вспышку примерного поведения? — спросил Люциус, когда закончил со своим завтраком, и приступил к первой чашке чая за утро.       — Вчера они вели себя не так уж хорошо, — пробормотал Драко себе под нос.       Нарцисса выпрямилась.       — Что ты имеешь в виду?       Драко открыл рот, чтобы объяснить, и затем крякнул. Лира сидела прямо напротив него, развалясь в кресле, и сейчас она выпрямилась, упершись руками в подлокотники, и, вероятно, убрав острые носки своих лакированных туфелек от голеней Драко, и продолжила есть фриттату, как ни в чем не бывало. Люциус скрыл усмешку за чашкой.       — Гарри сказал нам, что воспитанные дети... ну, он сказал «хорошие дети», но это ужасно неуместно, — важно произнесла Лира, — хорошо воспитанных детей хорошо любят. Но он также сказал, что это не значит, что мы должны потерять свою индивидуальность. Потому что даже тех, кого все любят, не всегда окружают друзья.       — Так вот, что «Гарри» вам говорит? — протянул Драко.       — Да, это сказал Гарри, — огрызнулся Линкс. — Сегодня утром, пока мы готовились к завтраку.       Нарцисса хмыкнула.       — А чему еще научил вас Гарри?       — Мы не бьем своих братьев и сестер. Нет ничего важнее семьи, — продекламировал Линкс.       — Два хорошо усвоенных урока, — признал Люциус. Он посмотрел на жену, приподняв бровь. — Полагаю, «Гарри» — это наставник?       — Да. Плебейское имя, я знаю, — вздохнула Нарцисса.       — Гарри говорит, что он плебей, — вставила Лира.       Люциусу в самом деле пришлось плотно сжать губы, чтобы не улыбнуться.       — По крайней мере, он знает свое место, — коротко сказал Люциус. Он постучал пальцем по подбородку, с любопытством глядя на своих детей. — Это все, чему он научил вас с тех пор, как появился здесь?       — Нет, — коротко ответила Лира.       — А чему еще он научил вас? — спросил Драко. Высокомерный мальчишка.       — Как сидеть за завтраком и вести себя хорошо, — язвительно ответил Линкс. — И... он сказал, что научит нас крутым штукам, если мы будем себя хорошо вести.       — «Крутым штукам»? — переспросила Нарцисса.       Линкс покачал головой.       — Так он сказал.       — Что ж, мне бы хотелось на это посмотреть, — коротко сказала Нарцисса. Люциус знал, что это означало. Она будет хищно отслеживать каждый их шаг, чтобы, упаси Мерлин, вассал не научил их чему-то непристойному детям чистокровного семейства.       Его будут испытывать. Тщательно. Беспощадно.       — О чем задумалась, любовь моя? — спросил Люциус. Он сделал вид, что не замечает фальшивой рвотной гримасы Драко.       Нарцисса задумчиво взглянула на него.       — Думаю... я напишу письмо Беллатрисе. Давненько она не заходила на чай.       Стоял поздний вечер, когда Гермиона наконец закончила работать. Она окинула взглядом свежую стопку книг, добытых из самых глубин библиотеки. Она не могла ничего поделать с тем, как екнуло в животе при виде некоторых названий: «Магия НаиЗлейшая», «Тайны Темнейших Искусств», и книг вовсе без названия, но, как она была уверена, сделанных из человеческой кожи. Она содрогнулась и все же внесла их в свой каталог.       Она уже подумывала попросить домовых эльфов принести ужин в ее комнату, когда дверь библиотеки распахнулась. Гермиона, ожидая увидеть домовика или, быть может, саму Беллатрису Блэк, требующую отчитаться о прогрессе после двух недель почти безостановочной работы, вздрогнула и резко выпрямилась.       Вместо этого вошел Невилл Лонгботтом, подопечный госпожи, а за ним парил поднос с едой.       — Я принес вам ужин. Надеюсь, вы любите пастуший пирог, — сказал Невилл, ставя поднос на ближайший стол, возможно, слишком близко к ее стопке книг о драконах.       Гермиона ринулась вперед, подхватила книги и переставила на другой стол. Ее руки ныли от перенапряжения, и она почти рухнула на стул перед своей едой.       — Большое спасибо... Невилл. — Она все еще колебалась, произнося его имя, ожидая, что он передумает и попросит называть его «сэр».       Он никогда этого не делал.       — Как прошел ваш день, Гермиона? — вежливо спросил он.       — Я была очень занята, — быстро ответила Гермиона, разглядывая свою еду. Это и вправду был пастуший пирог, и выглядел он совсем неплохо. А еще кубок воды. Слишком любезно. Он даже принес ей салфетку для ужина.       — Похоже на то. Вы сделали большой прогресс всего за две недели. Тетя Белла будет очень довольна. Она обожает исследования, но ненавидит уборку. Вы понимаете проблему, — сказал Невилл, пожимая плечами.       Гермиона прищурилась, ухватившись этот кусочек информации.       — Исследования? — переспросила она.       — Да. Она прежде всего дуэлянт. Она служит Темному Лорду, но также проводит для него исследования. Генеалогические штуки. Раскол привел к утере множества информации, семейных артефактов и важных документов, особенно со стороны семей, вставших на сторону Дамблдора.       Вот что Гермиона усвоила: в отличие от жителей Годриковой Впадины, признающих это войной, чистокровные вежливо называют это Расколом. Словно это разногласие или распад политической партии. А не империализм и целенаправленный геноцид, нацеленный на магглорожденных и всех, у кого вообще течет маггловская кровь.       — Понимаю... тогда я отложу для нее эти книги, — сказала Гермиона, мысленно расставляя приоритеты.       Возможно, это сделает Беллатрису чуть более дружелюбной, и убедит ее в том, что избавляться от вассала совсем необязательно. Невилл, казалось, видел прямо насквозь ее стратегию, но не прокомментировал.       — И, пожалуйста, не стесняйтесь, берите любые книги, которые хотите почитать, — только и сказал Невилл. Гермиона медленно кивнула, принимаясь за еду. Невилл прочистил горло. — Могу ли я... могу ли я сделать что-нибудь еще, чтобы ваше пребывание здесь стало комфортнее?       Вытащи меня отсюда, — хотелось кричать Гермионе.       Вместо этого она произнесла:       — Мне... нужны определенные средства для моих волос. Продукты. Чтобы сделать их менее... такими.       Гермиона указала на свои волосы, которые ей не удавалось вымыть уже две недели — теперь они были больше похожи на кудрявое гнездо. У нее даже не было расчески, чтобы их причесать. Она хотела заплести их и убрать наконец с лица.       — Да, да! — торопливо воскликнул Невилл. — Я достану их для вас. Просто составьте мне список.       Гермиона по-настоящему улыбнулась.       — Спасибо. Я ценю это.       Невилл кивнул. Он прочистил горло и пробормотал:       — Это в прямом смысле самое меньшее, что я могу сделать, чтобы облегчить вам жизнь.       Гермиона подумала, что он, возможно, теперь считает ее своей подругой. Она позволила ему так думать.       Она молча ковыряла еду, которую он принес. С ней не обращались жестоко. Не совсем. Скорее, Беллатриса предпочитала держать ее в испуганном и вечно напряженном состоянии, но следила, чтобы Гермиона при этом оставалась здоровой и крепкой.       — Так, так, так.       Неожиданное вмешательство заставило Гермиону замереть, и еда вдруг стала на вкус пеплом. Гермиона повернулась на голос, а затем резко опустила взгляд на пол под тяжестью взгляда Беллатрисы Блэк.       — Невилл, мой дорогой, ты и вправду находишь ее миленькой, не так ли?       — Тетя Белла, — вздохнул Невилл.       — Отвечай мне, — рявкнула Беллатриса.       Невилл посмотрел на Гермиону, почти извиняюще, и затем сказал:       — Да.       Гермиона отвела от него взгляд; ее сердце ушло в пятки.       — Слышишь это, грязнокровка? Мой дорогой подопечный считает тебя милой. Почему бы тебе не поблагодарить его? — дразняще позвала Беллатриса, прислонившись к дверному косяку.       — Тетя Белла, — повторил Невилл, его голос стал чуть тверже, и он мягко посмотрел на Гермиону. — Вам не нужно ничего говорить. Она шутит.       Беллатриса совсем не звучала так, словно просто шутила.       — Она вассал. Она должна делать то, что ей приказывают, — огрызнулась Беллатриса.       — Она человек, — парировал Невилл.       На мгновение Гермионе показалось, что Беллатриса скажет что-нибудь игривое. Но нет. Верхняя губа Беллатрисы дернулась, и она прошипела:       — Круцио.       Невилл не дрогнул.       Заклинание прошло мимо, разбив окно.       Оно было красивым, — многоцветный, сияющий витраж, но теперь от него остались лишь клыки-осколки, торчащие из высокой узкой рамы.       Беллатриса шмыгнула носом.       — Будь готова утром, девочка. Завтра ты понадобишься мне, а не этой пыльной комнате. Ясно?       — Да, мэм, — прошептала дрожащим голосом Гермиона. Ей хотелось заплакать, но она запретила себе это делать. Она знала, что это будет означать. Она старалась не проявлять слабость; она думала, что, может быть, Беллатриса будет уважать ее больше.       — Спокойной ночи, Невилл, — позвала Беллатриса, ее голос стал теперь сахарным и нежным. Она вскинула брови, многозначительно глядя на Гермиону.       — Спокойной ночи, тетя Белла, — спокойно сказал Невилл. Он долго ничего не говорил, просто глядя на дверь. А затем он развернулся и извлек свою палочку. — Репаро.       Стекло собралось обратно и выглядело почти идеально, за исключением мельчайшей трещинки в верхнем левом углу зеркала, рядом с тесной росписью на латыни, которую Гермиона все еще не могла перевести.       — Вы... вы не боялись, что она проклянет вас? — спросила Гермиона.       Невилл задумчиво хмыкнул.       — Нет. — Звучало так, словно за этим скрывалась какая-то долгая, старая история, но Гермиона была еще слишком потрясена, чтобы спрашивать. — Мне жаль, что она такая.       — Не вам следует извиняться, — сказала Гермиона, слишком быстро.       Проклятье, — выругалась она про себя. Ее слова подразумевали, что извиняться должна Беллатриса.       Но Невилл ничего не сказал об этом. И кричать он не стал.       — Я знаю... мы не друзья, — сказал Невилл Лонгботтом. Гермиона вздрогнула и внимательно наблюдала за ним, ожидая, пока он подберет слова. — Но... я хочу, чтобы вы знали: я не позволю тете Белле зайти слишком далеко.       Гермиона прикусила язык. Ей хотелось сказать что-то вроде — а вы не думаете, что она уже зашла слишком далеко? Ей хотелось начать спорить, но умом она понимала, что оно того не стоит. Она не знала Невилла Лонгботтома достаточно хорошо, чтобы чувствовать себя спокойно рядом с ним, каким бы расслабленным ни был он.       — Конечно, — сказала Гермиона, доедая пастуший пирог. Она вытерла рот уголком салфетки.       Невилл, казалось, принял это за       одобрение, и он выпрямился, слабо улыбаясь.       — Я... э-э, я хотел кое о чем спросить вас.       — Полагаю, вы можете это сделать, — строго сказала Гермиона.       — Вы... вы уже бывали на блошином рынке? — осторожно спросил Невилл. Он оглянулся через плечо, словно ожидая, что Беллатриса снова появится.       — На каком блошином рынке? — с любопытством спросила Гермиона.       Невилл склонил голову.       — Это... ну, это место, где живут многие вассалы и маглорожденные. Там тоже продается много товаров. Вещи, о которых чистокровные забыли. Части нашей истории и культуры, которые они бы с радостью забыли.       Маглорожденные. Он использовал правильное слово. И то, как он говорил, заставило Гермиону думать, что он пытается сказать что-то еще, но она не совсем поняла, что. Он пристально посмотрел на нее, а затем неловко опустил голову, когда Гермиона ничего не сказала.       — Нет, у меня не было возможности. Эта библиотека держит меня занятой, — бесстрастно сказала Гермиона.       — Вы бы... хотели пойти туда со мной?       Гермиона отшатнулась, и чувство голода мгновенно испарилось.       Невилл взметнул руки.       — Н-не в таком смысле. Я просто подумал... вы были здесь так долго, вы никого не видели.       — Я видела своих друзей на днях, — холодно сказала Гермиона. — Я никуда не хочу идти. Но если...       — Ладно, ладно, — твердо и быстро сказал Невилл. — Вам не нужно идти или делать что-либо, чего вы не хотите. Я... я оставлю вас вечерять.       Невилл быстро встал. Гермиона прищурилась, наблюдая с подозрением за каждым его движением. Но Невилл не дрогнул под ее взглядом. Он не вел себя так, словно сделал что-то не так. Гермиона не была уверена, потому ли это, что его предложение было невинным, или же он действительно не видел ничего плохого в попытке остаться с ней наедине. Или, скорее, еще более наедине, чем сейчас, если это вообще было возможно.       Невилл замер лишь у двери, и оглянулся на нее.       — Я правда считаю, что вам стоит посетить блошиный рынок, Гермиона. Подумайте над этим.       И затем он ушел.       Рон уже побывал почти в каждой комнате. Он знал их, хотя и не в мельчайших деталях. Серую гостиную, что оказалась зеленой после того, как он стер пыль; лиловую столовую, ставшую синей после того, как он отскоблил плесень с занавесок. Но тот этаж, где располагались в основном спальни семьи, он почти не видел.       Именно поэтому он был шокирован, столкнувшись с боггартом, когда открыл запертый ящик письменного стола в одной из гостиных.       Рон не был глуп. Он знал, что это боггарт.       Но это не меняло того факта, что, хотя сначала он увидел огромного паука, тот быстро извернулся и превратился в искалеченное тело Джинни. Она лежала там, с остекленевшими глазами, раскинув руки, и ее тело еще дергалось от последствий Круциатуса. Сердце Рона застряло где-то в горле. Он быстро выхватил палочку и мысленно перебрал сотню заклинаний лечения, прежде чем вспомнил об одном из многочисленных уроков Ремуса.       И затем он осторожно произнес:       — Ридикулус.       Он ожидал, что тело Джинни подпрыгнет и спляшет джигу. Вместо этого боггарт извернулся и принял другую форму. Перед ним стоял Гарри. Глаза помутнели, а вокруг горла болталась петля. Гарри потянулся к нему, пошатываясь, — веревки были прикреплены к его конечностям, словно у марионетки.       Это было ужасающе.       — Р-ридикулус! — крикнул Рон.       Боггарт снова извернулся, и тогда Рона вырвало.       Рот Гермионы был сплошной кровавой раной. Ее прекрасные кудри слиплись от запекшейся крови. И ее рот снова и снова открывался, беззвучно шепча его имя: «Рон... Рон...»       Он задавался вопросом, звала ли она его, когда она... когда она...       И Рон сломался, рухнув на колени с криком, больше похожим на вой, потому что он подумал об этом. Он наконец подумал об этом, против собственной воли. Гермиона, вероятно, мертва. Его Гермиона мертва, и он потерян так, как никогда прежде не был.       — Р-р-ри... — запинаясь, произнес Рон, потому что не мог вспомнить заклинание. Он закрыл глаза, но знал, что она все еще там. Даже в темноте он видел лишь Гермиону. Мертвую Гермиону, опускающуюся на колени и тянущуюся к нему, а он не мог протянуть руку в ответ, потому что его там не было, и он падал, падал, падал...       — Ридикулус.       Боггарт взорвался черным ничто и ринулся обратно туда, откуда появился, изгнанный обратно в стол. Ящик захлопнулся с щелчком замка.       — Рональд... Рональд, пожалуйста, открой глаза. — Голос был не совсем знакомым, — еще нет, но становился таковым. В нем была доброта, и когда Рон открыл глаза, как просил голос, он встретился взглядом с тусклыми, серыми глазами.       Регулус печально смотрел на него.       — Ты в порядке? — прошептал он.       Рона вырвало.       — Черт, — прошептал Регулус. Он обернулся и крикнул: — Кричер! Шоколад.       А затем он снова повернулся к Рону, превратил скатерть на приставном столике в салфетку и вытер едкую желчь. Рон был слишком потрясен, чтобы чувствовать смущение, переполнен, и он вздрогнул, услышав резкий хлопок аппарации Кричера в комнату.       — Юный мастер Регулус, вы не должны пачкаться о грязнокров... — начал Кричер.       — Довольно, Кричер. Шоколад, и на этом все, — оборвал его Регулус.       Рон не думал, что когда-либо слышал, чтобы Регулус так отсылал Кричера, и это заставило его прекратить дрожать, глотая воздух. Он судорожно вдохнул, и Регулус превратил подставку для перьев в стакан и произнес:       — Агуаменти.       — Что... — начал Рон.       — Прополощи, — скомандовал Регулус.       Рон сделал, как просил мужчина, и выплюнул обратно в стакан. Он сморщил нос и собирался извиниться, но Регулус даже не дрогнул. Словно он давно привык ко всякого рода телесным жидкостям. Вместо этого Регулус отставил стакан в сторону и сел на пол рядом с Роном. Он протянул ему шоколад.       Рон знал, что он хорош для поднятия настроения, — особенно против дементоров, — но именно сейчас он ничего в мире не хотел больше этого шоколада. Так что он откусил уголок плитки и позволил ему успокоить себя.       — Мне жаль... я забыл предупредить тебя о боггарте, — пробормотал Регулус. — Он всегда был здесь. Мне нужно вызвать истребителя, но... я не пускаю людей в дом. Даже моих кузин.       Рон на мгновение задумался, кто бы это мог быть. Регулус Блэк.       Беллатриса Блэк.       — Вы пустили меня, — прошептал Рон.       Регулус медленно кивнул.       — Что ж... Темный Лорд не оставил мне большого выбора, — пробормотал Регулус. Помолчав, он ответил на незаданный вопрос Рона: — Я покинул службу у Темного Лорда несколько лет назад. В каком-то смысле. В обмен он запретил мне покидать этот дом, пока меня не призовут.       — Почему он... не убил вас? — спросил Рон.       Регулус отвел взгляд.       — Я все еще могу ему пригодиться. Он послал тебя сюда, чтобы мучить меня. Он знает, что у меня есть... сожаления. Он предпочел, чтобы я жил со своими грехами, нежели умер, покаявшись.       Они молча посидели вместе какое-то время.       — Я был не один, — наконец сказал Рон, тяжело дыша, изо всех сил стараясь удержать внутри съеденный шоколад. Он вгляделся в лицо Регулуса и задался вопросом, стоит ли ему рассказывать. Но Регулус выглядел не осуждающе, а лишь обеспокоенно. — Я пришел с сестрой и лучшим другом и... и с одной девушкой. С девушкой. Гермионой Грейнджер.       Регулус медленно кивнул. Он не отпускал руку Рона, просто ждал.       — Она великолепна. Самый одаренная ведьма, которую я когда-либо встречал. Шла нос к носу с вашими мракоборцами. Выстояла бы и против Кэрроу, и против Лестрейнджей, — сказал Рон. Он видел, что Регулус сомневается в нем, но Рон выпрямился, яростно сузив глаза: — Я умею драться на дуэли. Я дрался с Амикусом. А она в три раза лучший дуэлянт, чем я.       Наконец Регулус выглядел впечатленным.       — Я... понимаю. И это была она? Боггарт?       — Д-да, — запинаясь, произнес Рон, и голос сломался. — Я думаю... я ничего о ней не слышал. Думаю, она, возможно...       И Рон не мог сказать это вслух. Он не мог сказать, потому что тогда это внезапно станет правдой, и он будет жить в своих кошмарах, а не просто быть сходить в них с ума по ночам.       — Рональд, мне жаль, — искренне сказал Регулус, словно во всем виноват он, хотя это было не так.       И поэтому Рон просто вздохнул и прошептал:       — Мне тоже.              Они сидели в тишине, пока сердцебиение Рона начало замедляться, и он отогнал мысль, что Гермиона может быть мертва. Умная, упрямая, раздражающая Гермиона. Которую он любит. В которую он влюблен так, как Джеймс любит Лили, как его отец любит его мать. Он любит ее.       Регулус внезапно прочистил горло и спросил:       — Э-э... ты умеешь играть в шахматы?       Рон неохотно поднял взгляд.       — Да? — вопросительно произнес он, словно не был уверен, правильный ли это ответ.       — О, хорошо. Мы сыграем партию перед сном, — объявил Регулус. Он поднял Рона и подтащил к столу у окна. Он усадил Рона в кресло, а затем занял место напротив. Он взмахнул палочкой, призвав шахматную доску, установил ее и затем быстрым заклинанием расставил фигуры. — Предупреждаю, Рональд, я довольно хорош.       Рон кивнул один раз.       — Что ж... я тоже, — заявил он.       У Регулуса снова появилось такое выражение, словно не верил ему.       — Посмотрим. Белые ходят первыми, Рональд.       Рон ненавидел, когда его недооценивали. Он начал свою атаку.       Гарри дернулся в кресле и выпрямился, услышав ее голос. Вся сонливость рядом испарилась, когда он, резко выпрямившись, обернулся на нее. Гермиона стояла в дверном проеме, прижимая к груди стопку книг, и на мгновение ему показалось, будто он снова дома. Образ был до боли родным: Гермиона с ее книгами, зовущая Гарри, вероятно, чтобы отругать за то, что не учится.       — Миона, — с ухмылкой сказал Гарри, подзывая ее.       Гермиона не спеша оглядела библиотеку Малфоев широко раскрытыми глазами. Он знал, что она оценит это пространство куда больше, чем он когда-либо мог.       — Она даже больше библиотеки в Шоломанс, — прошептала она себе под нос.       Гарри наклонился вперед.       — Гермиона, как ты здесь оказалась? У тебя не будет неприятностей? — спросил он, чуть более настойчиво.       Гермиона оторвалась от восхищенного любования одним из книжных шкафов и после, движением, до боли похожим на те, что он замечал за ней так часто в Годриковой Впадине, шлепнула книги на стол перед Гарри и затараторила:       — О, никаких неприятностей, прошлой ночью, после того как Невилл Лонгботтом принес мне ужин, появилась Беллатриса и сказала, что сегодня я помогу ей собраться. Что я и сделала, и потом она сказала мне, что отправляется сюда, на чаепитие к сестре. А мне ужасно хотелось тебя увидеть, так что я предложила ей дать тебе несколько книг из своей библиотеки, чтобы помочь с учебной программой для близнецов Малфой, и я знала, что она сама этим заниматься не станет. Так что она взяла меня с собой. Но мне скоро придется возвращаться. У меня не так много времени. Я принесла несколько книг по тауматургии и основам работы с палочкой для начала.       Она наконец перевела дух и только потом бросилась обнимать Гарри. Гарри обнял ее так же крепко.       — Прошло всего два дня, а я уже по тебе соскучилась, — прошептала Гермиона ему на ухо.       — Я тоже по тебе соскучился, — сказал Гарри. Он усадил Гермиону на стул рядом с собой и виновато улыбнулся ей. — Что ж, ты застала меня в подходящий момент. Я даже не могу... как нас вообще учили?       — У нас была настоящая школа, — вспомнила Гермиона. — И у нас вообще были разные учителя. Зельеварение преподавала Лили. Заклинания — Эммелин. Трансфигурацию — МакГонагалл. Травологию — Спраут. Защиту — Ремус. Ну, учил нас Защите.       Уроки Защиты у Гарри вели высокопоставленные члены Ордена. Аластор Грюм, Кингсли Шеклболт и, конечно, Дамблдор.       — Но с чего мне вообще начинать? Им всего десять лет, и ими трудно управлять. Они только и говорят, что об играх, Хогвартсе и о том, что все остальные — плебеи, — пожаловался Гарри.       — Звучат как настоящий кошмар, — честно сказала Гермиона.       Гарри открыл рот, чтобы согласиться, но затем остановился.       — Они... они просто дети. И я не знаю, чему я хочу научить их — магии или... или чем бы то ни было. Но я хочу отучить их от той дряни, которой им забили мозги родители о... о маглорожденных, и о нас, и эти люди... они ничего не знают о Магии.       Страх просочился в его голос. Он не мог представить, что не знает Магию. Не мог представить, что не знает о Ней, не чувствует Ее. Сама мысль об этом ужасала его.       — Они не знают, — согласилась Гермиона, ее голос стал тише. — Как будто... здесь чего-то не хватает.       И Гарри знал, что она говорила о том, что эти люди не общаются с Ней и не празднуют Ее. Что они практикуют магию — теоретически, в каком-то смысле. Никогда — душами. Но это другое. Как будто Магия почти покинула это место, даже если это не так на самом деле.       Возможно, Она покинула Гарри. Возможно, Она оставила его за глупость.       Гарри покачал головой и взглянул на книги.       — Может быть... может быть, безопасность обращения с палочкой. Думаю, у них есть тренировочные палочки. А потом мы можем пройтись по учебному плану. Полагаю, я смогу уговорить Малфоя — старшего брата — дать мне программу первого года. Я не буду учить их всему, но просто познакомлю с теорией, — почти про себя сказал Гарри. Он простонал — он едва знал какую-либо теорию. Это всегда было скорее областью Гермионы.       Гарри посмотрел на книги, которые она ему принесла. Миранда Госкок, «Достижения в чарах», «Темные силы: руководство по самозащите».       — У тебя есть книги по магической истории? — рассеянно спросил Гарри.       Гермиона фыркнула.       — С каких это пор тебя волнует магическая история?       — Меня — нет, — пробормотал Гарри, вставая и отодвигая книги. Он двинулся к одному из книжных шкафов, а затем остановился. Он не знал, где что находится в этой библиотеке. — Но я знаю, что они ее не знают. По крайней мере, правдивую.       — Они называют это Расколом, знаешь ли, — сказала Гермиона. — Очень аккуратно, не правда ли?       — Очень, — повторил Гарри.       Это чистое отпущение грехов. Оно ничего не делает, чтобы скрыть то, как они нормализовали оскорбления и систему, процветающую на угнетении равных. Гарри не мог представить, как они обращаются с существами, если так относятся к другим волшебникам. Никто не равен. Все хотят быть выше кого-то другого. Какой бесчеловечный образ жизни.       — ...рри... Гарри, — окликнула Гермиона.       Гарри вздрогнул, повернулся к ней.       — Что?       — Я говорила... это... все это не имеет значения. Мы должны выбраться отсюда, Гарри. Почему мы сосредотачиваемся на этом? — тихо спросила Гермиона.       Гарри отвел взгляд, потому что не мог прямо признать, что чувствует себя близким к тому, чтобы сдаться; что он истощен, чувствует себя в ловушке; что это все его вина. Он думал, Гермиона и так знает, по взгляду, который она ему бросила.       — Они, наверное, думают, что мы мертвы, — сказал он вместо этого.       Гермиона фыркнула.       — Они знают, что мы живы. Должны знать.       — Как?       — Дамблдор, — сказала Гермиона.       Гарри приподнял бровь.       — Откуда бы Дамблдору знать?       — Такой гениальный волшебник, как Дамблдор? У него, наверное, везде шпионы. Он должен знать, что мы живы. Или по крайней мере, что ты жив. Он придет за тобой, — сказала Гермиона.       Гарри покачал головой.       — Если он действительно умен, то он этого не сделает.       Гермиона фыркнула.       — Но он придет. Он придет за тобой, и ты будешь в безопасности.       — Ты продолжаешь говорить «ты».       — Ты — Чтец, — прошипела Гермиона, взяв его руки в свои. Она смотрела на него тем решительным, не терпящим возражений взглядом, от которого он никогда не мог спрятаться. Она всегда смотрела на него так, словно верила в него, даже когда он сам в себя не верил. — И я знаю... мне потребовалось много времени, чтобы понять, что это значит, но это что-то значит.       — Кажется, это больше ничего не значит, — прошептал Гарри, в голосе поднимался ужас. — Я едва чувствую Ее, ты знала? Я пел детям, чтобы они уснули, и... это было больно. Я не мог до Нее дотянуться. Мне пришлось использовать камень защиты манора Малфоев, и это ощущалось... оскверненным.       Гермиона выпрямилась, уставившись на него широко раскрытыми глазами.       — Погоди... но разве ты не понимаешь, это просто значит...       — Ну и что это такое, Гарри? Твоя подружка-грязнокровка?       Гермиона отступила на шаг, ее взгляд потух, и она повернулась, чтобы смотреть на вторженца. Гарри поморщился, оборачиваясь на Драко Малфоя, прислонившегося к дверному косяку. Гермиона переминалась с ноги на ногу. Она выглядела так, но затем снова села на стул, закинула ногу на ногу и уставилась на Драко Малфоя.       На лице Драко на мгновение проскользнуло удивление.       — Она такая же грубиянка, как и ты, Дурсль.       — Она здесь и тоже вас слышит, — осторожно сказала Гермиона. Она шмыгнула носом. — Старший сын.       — Ты предположила правильно, грязнокровка.       — Столько чистокровности, а ни намека на манеры, — сказала Гермиона так, словно была совсем не удивлена и не впечатлена. Гарри затаил дыхание, глядя то на Гермиону, то на Драко.       Драко мгновение выглядел шокированным, а после посмотрел на Гарри, словно не мог поверить, что она на самом деле это сказала. Гарри пришлось скрыть ухмылку за рукой.       — Я... как тебя зовут?       — Гермиона Грейнджер, — сказала Гермиона. — Тебе следует представиться. Там, откуда я родом, ты не имеешь особой значимости.       — Там, откуда ты родом, — повторил он. — Те трущобы под названием Годрикова Впадина?       — О, так ты знаешь, — бесстрастно сказала Гермиона. Она положила руки на колени и наклонилась вперед, глядя на Драко. Гарри подавил смешок — он знал, как выглядит Гермиона, когда насмехается над кем-то. — Это все? Или тебе нужна помощь с подтиранием задницы?       Драко побагровел, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, казалось, передумал. Он смотрел на нее с любопытством, а Гермиона едва удостоила его тем же вниманием. По лицу Драко пробежала жестокая ухмылка.       — Гарри, моя мать и тетя требуют твоего присутствия. Ты отправишься с ними сегодня в Косой переулок, — твердо сказал Драко.       — Зачем? — спросил Гарри.       Драко закатил глаза.       — Не подвергай вопросам действия своей госпожи, — огрызнулся он. А потом повернулся к Гермионе. — А ты...       — Мне нужно возвращаться в Шоломанс? — перебила Гермиона.       — Нет, — рявкнул Драко. — Ну, то есть да, но у меня есть идея получше. Ты присмотришь за близнецами.       Гарри поморщился.       Вот блядь.       — Как тебе это, мама? — спросила Астория, крутясь на круглой платформе, пока магическая измерительная лента вилась вокруг нее, а ножницы подрезали подол. Модистка постучала пальцем по подбородку и затянула корсет туже, создавая иллюзию, что у Астории более женственная фигура, хотя она была худая, как тростинка, совсем как сама Джинни.       Гвендолин ненадолго оторвалась от своего пергамента, бросила беглый взгляд и сказала:       — Неплохо, милая.       Джинни сжала губы в тонкую полоску. Это выглядело не «неплохо». Это был пастельно-желтый цвет, от которого Астория казалась еще более бледной. У нее даже не было веснушек, чтобы придать лицу глубины. Она выглядела как блин.       Дафна, казалось, была с этим согласна, потому что мягко сказала модистке:       — Почему бы нам не попробовать насыщенный синий? Цвета драгоценных камней подошли бы лучше.       Астория издала детский визг и топнула ногой.       — Пастельные тоны в моде в этом сезоне...       Модистка подпрыгнула и попыталась успокоить ее, шепча о трендах и микротрендах и прочей чепухе, которая Джинни совсем не была интересна. Единственным спасением Астории во время ее истерики было то, что модистка приехала в особняк Гринграссов, и трио женщин Гринграсс использовало большой гардероб Дафны в качестве примерочной.       Джинни повернулась посмотреть на Дафну: та медленно перелистывала свежий номер «Женского Еженедельника», украдкой поглядывая на мать. Дафна ненадолго встретилась взглядом с Джинни, и уголок ее рта дрогнул в улыбке.       Джинни слабо улыбнулась в ответ.       Дафна наклонилась к Джинни и посмотрела на мать.       — Чем ты занята, мама? — спросила Дафна.       Гвендолин подняла взгляд, и ее глаза сияли энтузиазмом.       — Я пытаюсь найти способ созвать Визенгамот на заседание раньше срока, чтобы представить законопроект, который мы с Гризельдой Марчбэнкс подготовили. Он расширит влияние Визенгамота на местные законы, ограничит степень вмешательства Альянса здесь. Я не потерплю, чтобы мы стали подобны Франции. Ты знаешь, что творится в Париже? Местные снова бунтуют. Это будет их второй революцией в этом веке. Я хотела бы по возможности избежать этого здесь. Наша инфраструктура такого просто не выдержит.       Астория выпрямилась, надувшись.       — Мама, тебя держали на заседании неделями, — сказала она. А затем наклонилась вперед, глаза загорелись. — Отец Драко только что вернулся с заседания. Близнецы почти не видят его. Ты снова вырвешь его из дома?       Гвендолин сморщила нос.       — Мне мало дела до Люциуса Малфоя. Он был той еще занозой все последние недели.       Джинни выпрямилась, потому что Малфои — это там, где Гарри. Она чувствовала, что Малфои — видная семья чистокровных, просто по размеру их дома и количеству домовых эльфов, но не знала, какое конкретно они занимают место. Дафна почти мгновенно заметила ее интерес.       — Малфои давно находятся в центре общества, — восторженно объяснила она. — Люциус Малфой заседает в Визенгамоте. Он один из самых ярых сторонников Верховного чародея, что неудивительно. Я подозреваю, он из числа Вальпургиевых Рыцарей.       — Ты правда так думаешь? — вставила Астория. — Они всегда носят маски.       — Не всегда, — вставила Джинни.       Наступила пауза, и затем все три женщины Гринграсс повернулись смотреть на нее.       — Я... что ты имеешь в виду? — неловко спросила Гвендолин.       Это был первый раз, когда она прямо обратилась к Джинни за две недели.       — Я... я из Годриковой Впадины. Меня захватил... Темный Лорд после попытки проникнуть в Гринготтс, — прямо сказала Джинни. Она проигнорировала явное выражение неверия на лицах Астории и Дафны и продолжила: — Сам Темный Лорд и его Пожиратели Смерти... Рыцари захватили нас.       — Как ты осталась жива? — прошептала Дафна.       Джинни сузила глаза.       — Мы постояли за себя.       — Но это не могли быть его Рыцари, — настаивала Астория. — Они просто...       — Они сражаются иначе, чем мракоборцы. Они были в его свите. Кэрроу. Лестрейнджи. Мы с братом дрались с Кэрроу. Один из моих друзей сдерживал Мракоборцев. А последний... он дрался с Лестрейнджами.       — Один? — выпалила Дафна.       Джинни почти улыбнулась тогда. Она знала, что для любого, кто там не был, это звучало абсурдно. Для любого, кто не знал Гарри и его силы. Но она все равно кивнула, потому что это была правда.       — Да. А после он сражался с Темным Лордом.       Гвендолин смотрела широко раскрытыми глазами, но ее выражение не выдавало ничего другого.       — И затем... вы проиграли, — завершила она.       — И затем мы проиграли, — сказала Джинни, отводя взгляд. Это был знак, что с вопросами покончено, и она надеялась, что они отнесутся к этому с уважением. Она видела, как Астория собиралась допрашивать ее и дальше, но Дафна прошипела на нее, чтобы та замолчала, и впервые Джинни оценила свою... компаньонку.       Дафна придвинулась к Джинни.       — Мама, расскажи нам больше, почему тебе не нравится мистер Малфой.       — Он продвигает повестку, с которой я не совсем согласна. Он работает над сокращением полномочий Визенгамота, избираемого органа, и желает передать больше власти в руки Верховного чародея. Это было бы как иметь снова Министра, только не избранного народом, — сказала Гвендолин.       Джинни знала, что Британия раньше избирала Министров, пока Альянс не аннексировал их. Это позиция несла с собой великую власть, и думать, что она будет принадлежать Темному Лорду, который является орудием Гриндевальда... она не понимала, что в этом плохого в глазах Гвендолин.       — Верховный чародей лоялен Альянсу, — вставила Астория.       — Неужели? — спросила Гвендолин, глаза сверкнули. Наступило краткое молчание, и она посмотрела на модистку. — Принесите рулон серебряного бархата. Он прелестно подойдет для Йоля.       Джинни выпрямилась. Они тоже празднуют Йоль, осознала она. Эти люди потеряны. Они ничего не знают о своих культурных корнях или Магии. Но она видела следы, останки прошлого. Йоль.       — Но, мама... — начала Астория, канюча.       Гвендолин прикрыла ее, наблюдая, как модистка быстро вышла из примерочной, чтобы принести ткань из своего безразмерного чемодана в главной комнате покоев Дафны. Когда та ушла, Гвендолин ответила:       — Я не могу заявлять, что знаю, что творится в голове у Верховного чародея. Но я знаю, что он часто отсутствует в Британии, и когда возвращается, он выступает против статуса кво способами, которые приносят пользу ему и только ему, а не остальному британскому магическому обществу, — твердо сказала Гвендолин. — Я противостою Люциусу, потому что, в отличие него, моя работа — служить британскому магическому обществу, а не скрытой повестке.       Дафна на мгновение выглядела задумчивой, а затем выпрямилась.       — Мама... ты... не согласна с Альянсом? — прошептала она.       Гвендолин долго смотрела в потолок. А потом сказала:       — Я не собираюсь делать вид, что знаю все ответы. Я верю, что класс важен для организации общества. Кастовая система — экстремальное воплощение этого. Еще один продукт работы Альянса и выбора Темного Лорда. Но я не согласна с империей.       Независимая магическая Британия, — вот, что она имела в виду, осознала Джинни.       Джинни скрыла свою кривую улыбку, наблюдая, как Астория и Дафна впитывают слова матери, принимают их как слова Чтеца, словно она была кем-то вроде Ясновидящей, словно все, что она говорила — пророчество. Словно это Благословение. Словно это сама Магия.       Они верят ей. Они согласятся с ней.       А Джинни? Джинни может с этим работать.       Гарри ненавидел Косой переулок. Это был всего лишь его второй раз здесь, но он ненавидел это место всей душой и сердцем. Он ненавидел то, как все движутся в своих слишком модных мантиях, с высоко задраными носами. Он ненавидел, как это место всегда сырое и серое, словно высосанное досуха от цвета. Он ненавидел, что оно явно магическое, но при этом он не чувствовал Магию вообще. Он ненавидел это место, и, хотя он никогда не думал, что захочет вернуться к Малфоям, но именно этого он сейчас хотел.       Больше всего он ненавидел его, потому что из любой точки Переулка можно было видеть высокий бледный силуэт Гринготтса на фоне неба, и он ненавидел напоминание о том, что потерял.       — Сюда, мальчик, — рявкнула Беллатриса, когда Гарри отстал.       Гарри не ускорил шаг, но Нарцисса ничего не сказала, несмотря на злобный взгляд Беллатрисы. Он не говорил ничего, потому что рядом с ним был другой юноша.       Невилл Лонгботтом казался именно таким добрым, как его описала Гермиона. И все же Гарри находил это ужасно подозрительным, а Невилл пытался завести неловкую беседу с ним.       — Я часто бываю в Косом переулке. Я оптовый поставщик для Аптеки на северной стороне, для «Слизней и Мокроводов», и, на самом деле, я продаю и «Ядам и Отравам Шивервретча» в Ноктурн. Не знаю, знаешь ли ты о Ноктурне, — затараторил Лонгботтом.       Гарри пробормотал что-то себе под нос, и Лонгботтом принял это как повод продолжить говорить.       — Это где продаются менее... аппетитные вещи. Тетя Белла часто там бывает. Но не я, — сказал Лонгботтом. Он поднял голову и посмотрел в один очень узкий переулок между парой зданий, практически зажатых друг между другом. — Кстати, есть и другие Переулки. Тебе, возможно, захочется их изучить, когда выдастся шанс.       Гарри хмыкнул.       — Обязательно.       Лонгботтом просиял от ответа Гарри.       — И э-э... это кафе-мороженое Флориана Фортескью. Оно великолепно. Ты когда-нибудь... пробовал мороженое? — спросил Лонгботтом.       Гарри косо посмотрел на него.       — Я жил в деревне, а не под землей.       — Верно, — подавился Лонгботтом, его щеки порозовели. Он неловко прочистил горло и крикнул: — Тетя Белла!       Гарри напрягся, гадая, не собираются ли в него снова швырнуть Круцио.       Беллатриса обернулась и приподняла одну идеально подведенную бровь.       — Да?       — Я пойду в Аптеку. Встретимся в Шоломансе, — сказал он.       Беллатриса отмахнулась.       — Да, да, возвращайся к ужину. Мы бы не хотели, чтобы твоей маленькой подружке стало одиноко. Уверена, она будет ждать взрослой компании, после… близкого знакомства с близнецами.       Лонгботтом нахмурился, когда она отвернулась, и вздохнул.       — Она говорит о Гермионе.       — Я знаю. — Гарри все еще не смотрел на него.       — Я правда хочу быть ее другом. И твоим тоже, — продолжил Лонгботтом.       Гарри не верил ему, и ему было все равно, знает ли Лонгботтом об этом. Тот вздохнул, а затем отстал, нырнув в первую попавшуюся Аптеку. Только теперь Гарри зашагал быстрее, пока не оказался в нескольких шагах позади Нарциссы и Беллатрисы, и они свернули в гораздо более изысканный магазин мантий, чем любой, в котором Гарри когда-либо бывал. Еще вчера утром он думал, что все, что он когда-либо носил, не сравнится в цене с левым носком Лиры или Линкса.       А теперь он здесь.       — Внутрь, мальчик, — рявкнула Беллатриса.       Нарцисса просто выглядела не впечатленной.       — Простите, — пробормотал Гарри.       Беллатриса фыркнула.       — Он, похоже, туповат. Ты уверена, что он способен учить близнецов? — спросила она.       Нарцисса закатила глаза.       — Вчера они завтракали с нами.       Брови Беллатрисы взлетели, и она с недоверием посмотрела на Гарри. Гарри смотрел в ответ и старался не выглядеть неловко. Он не думал, что преуспел.       Так что он опустил голову и прошмыгнул мимо нее, и застыл, пораженный, при виде той, кто, должно быть, была мадам Малкин. Гарри был ошеломлен почти мгновенно, когда его затолкали на платформу и быстро раздели; летающие булавки, мерцающие ткани и измерительная лента закружились вокруг него в воздухе. Он чувствовал себя обнаженным, выставленным напоказ, и до ужаса перепуганным.       Они, стоя рядом, говорили, обсуждая, что понадобится для его гардероба, какие цвета будут хорошо смотреться с его волосами, как неудачны его очки. Он был словно кукла, и вдруг Гарри почувствовал прилив тоски по матери. Он прочистил горло, наконец повернувшись посмотреть на себя в зеркало.       Он не выглядел... богатым. Не как они. Но он выглядел иначе. И он себе понравился. Черная мантия облегала его так, что на самом деле сидела по фигуре и очень шла. Он выглядел серьезнее; умнее, чем был, суровее, чем верил, что был, и он не думал, что мать узнала бы его.       Магия не узнавала его, и теперь мать тоже не узнала бы.       — Ты будешь выглядеть соответствующе своему положению, — холодно сказала Нарцисса, словно читала каждую мысль, проносившуюся в голове Гарри.       Гарри изо всех сил старался избегать ее взгляда, на случай, если это правда.       — Но я всего лишь вассал, — сказал он, звание легло горечью на язык.       Беллатриса фыркнула, качая головой, пока помощница модистки дрожала и измеряла Гарри. Она потянулась вверх, схватив Гарри за подбородок, ее длинные накрашенные ногти впились в нежную кожу под его челюстью. Гарри почти дернулся назад, но знал, что она не отпустит, и это приведет лишь к крови и слезам, которые не выйдет сдержать.       — Ты больше, чем просто вассал, — с угрозой произнесла Беллатриса. — Ты учитель моих драгоценных племянника и племянницы. Тебя будут видеть с ними чаще, чем когда-либо, в течение следующего года или около того, пока они не отправятся в Хогвартс. Ты не будешь выглядеть как... мусор рядом с ними. А теперь заткнись.       Она отпустила его; ее верхняя губа дрогнула, обнажая зубы, а затем она повернулась к Нарциссе. Нарцисса держала себя так, словно это не Беллатриса только что грубо облапала ее «собственность», и вместо этого рассеянно постукивала пером по списку, который держала в руке.       — Три комплекта парадных мантий, шесть комплектов повседневных мантий наставника, плащ, комплект пижамы. Халат. Сапоги из драконьей кожи. Думаешь, это все, что ему понадобится? — спросила Нарцисса.       Гарри отчаянно захотелось попросить пару джинсов. Но он знал, что лучше не устраивать сцену. Он наблюдал за тем, как они обсуждают его так, словно его здесь нет. Его здесь и правда не было.       Гарри — не более чем декорация.       И все, что он чувствовал — ярость.       — Рон! Ты вернулся! — воскликнула Луна, как только он проскользнул в Горизонт-аллею.       Она явно не испытывала той почти неловкости, что обычно бывает при встрече с новым другом. Нет, она бросилась на него, уверенная, что он поймает ее.       Он так и сделал и на мгновение позволил себе быструю мысль, что она такая же маленькая, как Джинни. В его руках она и ощущалась как Джинни, и он сглотнул сокрушительную потерю и горе, обнимая Луну крепче. Луна не прокомментировала это, и лишь обняла его, словно понимая, что ему это нужно. Когда он отстранился, она ухмыльнулась ему.       — Да, я вернулся. Волшебник, которому я... помогаю? Ему нужно больше ингредиентов для зелий, и он не сказал, что мне нужно вернуться к определенному времени, — честно сказал Рон.       Луна кивнула.       — Этот волшебник дает тебе много свободы, да? Обычно вассалы не покидают дома своего хозяина как минимум первые три года. Ты счастливчик.       Рон начинал осознавать это все больше и больше.       — Да, — согласился он, — он довольно сносный.       Луна кивнула.       — Так чем ты хочешь заняться сегодня?       — Я бы хотел сначала взять все из аптеки, а затем... может, ужин у тебя дома? — предложил Рон. Он уже ужинал у нее дома, и хотя Ксенофилиус и мама Шеймуса готовили не так замечательно, как мама Рона, это все равно была настоящая домашняя еда, и куда лучше, чем то, что готовит Кричер.       — Звучит здорово. По тебе скучали в Ноевом Ковчеге, — сказала Луна.       И хотя он знал ее недолго, Рон мог действительно в это поверить. Рон хотел этого, во всяком случае. Он хотел узнать всех этих людей — Шеймуса, Дина и некоторых других людей его возраста, которые бывали в доме, таких, как Терри Бут, Анджелина Джонсон, Алисия Сниппет и Фэй Данбар. Блошиный рынок и все остальное в Горизонт-аллее были единственным, что ощущалось как дом с тех пор, как он оказался во всем этом кошмаре, и единственным, что отвлекало его от мыслей о том, что показал ему боггарт.       Они шли вместе по блошиному рынку в быстром темпе, и на этот раз Рон действительно обращал внимание. В основном здесь жили семьи. Он увидел Шеймуса, сидящего за одним прилавком и продающего чары в форме кельтских узлов. Рон узнал их только потому, что видел их в книгах, изображающих старые пути.       — Кельтские узлы, а? — осторожно спросил Рон.       — Защитные заклинания, — медленно сказала Луна. Она хитро посмотрела на Рона. — Семья Шеймуса из Старой Страны. Как моя мать. Но не совсем как моя мать.       — Твоя мать? — спросил Рон.       — Она потеряна теперь. Она не вернется. Тройная смерть заявила на нее свои права, — сказала Луна и не стала объяснять. Рон тоже не спросил ее, просто оставив тему. — Но она знала Магию и не знала вовсе.       Луна продолжала идти, но Рон остановился посреди улицы. Луна отошла на несколько метров, прежде чем обернуться посмотреть на него, ожидая. Рон поспешил обратно к ней.       — Магию? — выпалил он. — Вы все знаете...       — Ты обнаружишь, что некоторые из нас здесь помнят, а память никогда не умирает, так же, как и Магия. Она просто... ждет. Спящая, — сказала Луна, глядя на небо, пока они шли ко входу и выходу из Горизонт-аллеи. Они проскользнули внутрь, и молниеносно мир стал немного более пустым и тусклым. Часть радости Рона растворилась. — Что ты помнишь?       И Рон задумался. Он помнил так много, слишком много. Его детство было пронизано горем. Потеря братьев висела над ним подобно призраку. Нет, не призраку. Призраки не несли вреда. Его детство было злобным полтергейстом. Оно было вездесущим.       — И я кое-кого потерял. Брата, Перси. И Билла. Оба оставили нас. По разным причинам, — признался Рон, качая головой. Он глубоко вздохнул. — Я не помню их лиц.       — Помнишь, — настаивала Луна. — Память долга. Она никогда не умирает. Это старая песня.       То, как она произнесла слово «песня», было нечто оглушительно громкое.       — Ты... поешь? — спросил Рон.       Луна ухмыльнулась.       — Нет. Но, думаю, мы оба знаем кое-кого, кто поет.       Рон хотел спросить ее, откуда она знает. Он не стал.       Вместо этого он рассказал ей, пока они шли по Косому переулку, о том, как их захватили. Он рассказал ей больше, чем следовало; о том, что хотел найти Шляпу и Меч тоже. Он рассказал ей о своей сестре и Гермионе, и лишь немного о Гарри. Они говорили о том, как его поставили на колени, как его пытали и как он оказался вассалом у Регулуса Блэка.       Когда Рон произнес его имя, Луна склонила голову.       — У него уже был вассал прежде, — сказала Луна. — Тот мужчина, который напомнил тебя мне.       — Тот, что работает в Гринготтсе? — спросил Рон, глядя на большое белое здание банка.       Луна кивнула.       — Да, один из немногих волшебников, с которыми гоблины будут разговаривать. Думаю, Регулус устроил его на эту работу. Они до сих пор поддерживают связь. Тебе стоит спросить о нем, — сказала Луна.       — Зачем? — переспросил Рон, потому что знал, что Луна немного не в своем уме, но она все говорила не просто так. Он выучил это за короткое время знакомства с ней.       Но у Луны так и не выпало возможности ответить. Когда они приблизились к Аптеке, дверь распахнулась, и на пороге показался мужчина. И Луна практически проглотила язык, замирая в своей невероятно яркой мантии. У Рона тогда вспыхнуло осознание, что они оба выглядели как члены низшей касты. Рон не носил обычные мантии вассала: Регулус дал ему мантии, которые зачаровал под рост Рона, и они выглядели пусть и дорого, но очень просто. Но мантии Луны были явно сшиты вручную, из ярких, сияющих тканей, и они хорошо сидели на ней, но все равно были далеки от мантий элиты.       Мужчина, однако, казалось, этого не заметил.       — Луна, — сказал мужчина, расплываясь в улыбке. Он был хорошо одет, слишком хорошо, чтобы быть даже полукровкой, так что он определенно был чистокровным. Но он казался таким искренним в своем приветствии и доброте; мягкая улыбка осветила его круглое лицо.       Рон посмотрел на Луну. Луна открыла рот, а затем закрыла. Она не покраснела или что-то вроде того, но Рон почувствовал смутное ощущение, что она, может быть, совсем капельку смущена. Рон моргнул, потому что не думал, что Луна способна чувствовать смущение.       — Привет, — прошептала она, тихо и мягко, и затем мужчина исчез, скрывшись от Аптеки, к которой они только что подошли.       Повисло молчание, пока Рон просто смотрел на Луну, а она смотрела вслед тому мужчине.       — Кто это был? — выпалил Рон.       — Никто, — мягко сказала Луна.       Это не звучало как «никто». Она все еще смотрела, пока не осознала это, а потом повернулась к Рону и попыталась улыбнуться ему. Она собиралась попытаться отвлечь его, но Рон знал эту игру, возможно, слишком хорошо: Гермиона становилась такой, когда слишком глубоко уходила в свои мысли.       — Нет, давай, — игриво сказал Рон, потому что не мог думать о ней без гложущего чувства, что сломается под тяжестью горя, которое он пытался игнорировать большую часть времени. — Чистокровный, Луна? Откуда ты вообще его знаешь?       — Это... это ничего, — настаивала Луна, краснея. — Он просто купил... колоду карт таро, которые я однажды нарисовала. Его зовут...       Рон правда собирался слушать ее, услышать все, что ей только есть сказать...       Но потом Рон увидел его.       Гарри.       Гарри не видел его, и Рон не стал звать его, потому что тот стоял среди группы явно чистокровных, — светловолосой женщины и темноволосой женщины, которые выглядели родственницами и показались смутно знакомыми. Он был хорошо одет, но, разумеется, не так хорошо, как его спутники. Но он был одет в темно-зеленую мантию, которая, кажется, делала его даже привлекательным. И все же даже это не могло укротить ту природную дикость, присущую только Гарри Поттеру. Магия слишком тесна обвивала его, чтобы позволить этому случиться.       Рон хотел броситься к нему, утащить его, отбиваясь от них всех одной лишь своей палочкой. Но он не мог. Не если он хотел вытащить их отсюда живыми.       Живыми, осознал Рон. Гарри жив.       Если Гарри жив, значит, Джинни и Гермиона тоже могут быть живы.       — Здравствуйте?.. Привет? — позвал Гарри, неуверенно.       Позади него раздалось шипение Нарциссы.       — Что ты делаешь, неотесанный...       И затем послышался звук подъезжающей лестницы, и вот он появился, устроившись на ней. Гаррик Олливандер был пожилым мужчиной с гривой белых волос и большими ушами. Его бледные глаза были такими светлыми, что Гарри мог бы счесть его слепым, если бы тот не смотрел прямо на него.       — Я гадал, когда же увижу вас, — мягко произнес Олливандер, и Гарри понял, что этот человек знает, кто он. Чтец.       — Что вы имеете в виду, Олливандер? — резко спросила Беллатриса, испытывая дискомфорт от незнания.       Но Олливандер казался неприкасаемым, ибо уделил ей мало внимания, спрыгнув с лестницы.       — Мадам Блэк, орех, сердечная жила дракона, двенадцать с тремя четвертями дюйма. Негнущаяся, — объявил Олливандер. Он подождал, пока Беллатриса разок резко кивнет, прежде чем повернуться к Нарциссе. — А мадам Малфой. Пихта, волос единорога, десять дюймов. Достаточно упругая.       Олливандер приблизился, его взгляд не отрывался от лица Гарри. Гарри едва не отступил на шаг, но устоял на месте и наблюдал.       — Немного староват для получения палочки, но, впрочем… — сказал Олливандер, отворачиваясь и направляясь к одному из стеллажей.       — Мою палочку конфисковали, сэр, — торжественно сказал Гарри. Он не смел оглянуться на Нарциссу, чтобы направить на нее обвинение. Он знал, что что бы ни случилось с той старой палочкой, ее больше нет. Но Олливандер не выглядел возмущенный этой мыслью. Он казался скорее восторженным.       — Какая у вас рука ведущая? — спросил Олливандер.       — Правая, сэр.       Олливандер вернулся с узкой коробкой и поставил ее перед ним. Он посмотрел на Гарри, внимательным взглядом окинул его правую руку и кивнул себе, прежде чем широко жестом указал на коробку. Это отличалось от того, как Гарри выбирал свою первую палочку. Дамблдор помог ему выбрать первую палочку; нечто мощное, нечто созвучное Магии, а не его личной магии. Она хорошо ему служила.       — Что ж, взмахните ею, — скомандовал Олливандер. — Бук и сердечная жила дракона. Девять дюймов. Хорошая и гибкая.       Гарри вздрогнул и потянулся к палочке. Он взмахнул ею, думая ни о чем, кроме, разве что, зова к Магии, чтобы проверить, услышит ли Она его с палочкой в руке.       Вместо этого раздался взрыв. Коробки за коробками с палочками взлетели со стеллажей, и Гарри почти мгновенно выронил палочку, широко раскрыв глаза.       — Видимо, нет, — протянул Олливандер.       Беллатриса фыркнула.       — Ты уверен, что ты волшебник, мальчик? — насмешливо спросила она.       — Какой позор, — сказала Нарцисса.       Гарри, не оборачиваясь на них, закатил глаза, пока Олливандер ушел за другой палочкой. Он ждал, барабаня пальцами по прилавку, и вздыхая про себя. И затем, наконец, старик вернулся с другой коробкой, короче предыдущей.       — Возможно, вот эта, — сказал Олливандер. — Клен и перо феникса. Семь дюймов.       На этот раз Гарри не стал медлить. Вместо этого он открыл коробку и взял палочку, резко взмахнув ею. Стеклянная ваза в углу магазина, позади Беллатрисы, разлетелась на осколки. Она снова фыркнула, и Гарри ахнул, когда Колющее резко ударило его в спину, заставив упасть вперед. Оно было острее любого Колющего заклятия, которое он когда-либо испытывал.       — Мадам Блэк, я прошу не использовать заклинания в этом магазине. Палочки чувствительны, — холодно сказал Олливандер. А потом он посмотрел на Гарри с доброй улыбкой. — Нет, нет, определенно нет. Неважно.       Гарри ждал, что Беллатриса швырнет в Олливандера вспышкой знакомого зеленого смертельного проклятия, но она не сделала этого. Вместо этого Нарцисса прошептала что-то на ухо сестре, и Беллатриса встала у дальней стены, пока Олливандер обшаривал полки в поисках другой палочки. Олливандер взглянул на Гарри, но не встретился с ним глазами. Вместо этого он уставился на лоб Гарри. Гарри потянулся, чтобы натянуть челку на шрам.       — Интересно... — услышал Гарри.       Он наблюдал, как Олливандер достает коробку с полки. Он нежно покачал в руках, точно любимое дитя. Она была стара. Старше любой другой коробки, что Олливандер доставал для него, понял Гарри. Он положил ее и открыл. Она была красивой, и сердце Гарри пропустило удар.       — Остролист. Перо феникса. Одиннадцать дюймов. Хорошая и податливая, — прошептал Олливандер заговорщически.       Гарри почти не хотел прикасаться к ней. Но он все же это сделал.       Когда Гарри сжал эту палочку, палочку из остролиста, что-то омыло его. Магия пронеслась по магазину — словно песня феникса, отзвучавшая эхом под свист ветра. Она мягко коснулась его, и глаза Гарри защипало от слез: он чувствовал ее впервые с тех пор, как оказался здесь.       — Что... — прошептала Нарцисса, и Гарри повернулся к ней, часто моргая, чтобы не заплакать. Нарцисса выглядела встревоженный, обхватив себя руками и прижавшись к сестре. Беллатриса достала свою палочку, уставившись на Гарри страшными глазами.       — Любопытно... очень любопытно, — объявил Олливандер.       — Простите... что любопытно? — спросил Гарри, снова сглотнув.       — Я помню каждую палочку, которую продал, — сказал Олливандер. — Так вышло, что феникс, чье перо находится в вашей палочке, дал еще одно перо. Всего одно другое. Любопытно, что эта палочка выбрала вас, когда ее брат...       Олливандер остановился, уставившись на Гарри, ожидая, пока тот спросит.       — Кому принадлежала та палочка? — спросил Гарри.       — Мы не произносим его имени. Палочка выбирает волшебника. Не всегда ясно, почему. Но я думаю, что мы можем ожидать великих вещей от вас. В конце концов, Темный Лорд творит великие дела. Ужасные... но великие. Я с нетерпением жду, чтобы увидеть от вас больше, — сказал Олливандер, а затем наклонился, чтобы прошептать: — ...Чтец.       Ночь была темной, а поместье Риддлов — еще темнее.       Она была одной из немногих, кому разрешено здесь бывать, одной из немногих, кто вообще знал о его существовании.       Поместье Риддлов находилось в бывшем маггловском городке — ныне завоеванном — и снаружи выглядело заброшенным. Лишь внутри оно казалось живым: парящие канделябры, хрустальные люстры, стены зеркал превращали поместье в настоящий проклятый Версаль, захваченный привидениями. Беллатриса двигалась словно один из его многочисленных призраков, следуя за молодым человеком, который вел ее через лабиринт.       — Он не спит? — спросила Беллатриса.       Барти оглянулся через плечо, приподняв бровь.        — Ты думаешь, наш Лорд спит?       — Думаю, ты один из немногих, кто бы это знал, — сказала Беллатриса и попыталась скрыть свою ревность, но плохо справилась.       Барти рассмеялся.       — Я не тот, кто согревает постель нашего Лорда, — парировал он. Он всегда смеялся в ответ на ее колючую язвительность. От этого она чувствовала себя высмеянной малолетней девчонкой, несмотря на десятилетия разницы между ними.       — Ну и я нет, — выплюнула Беллатриса.       Уже нет, — поправила она про себя. Кто-то новый занял это место. Кто-то даже безумнее ее.       — Его здесь нет, если ты об этом беспокоишься, — пропел Барти. Он рассмеялся, когда Беллатриса послала в него Круциатус, легко уклонившись. Он обернулся посмотреть на нее, идя спиной вперед, и так же быстро перестал смеяться. — Но ты потревожила его. Лучше бы это было важно.       — Так и есть, — холодно сказала Беллатриса.       Барти даже не постарался скрыть недоверия к ее словам, но он внезапно свернул направо и толкнул дверь. Та распахнулась внутрь, и Беллатриса замерла в дверном проеме.       Она видела лишь массивную спинку кресла, обращенного к камину, длинные вытянутые ноги и тяжелое тело змеи, обвивающей одну из этих ног, прежде чем скрыться в колыбели спинки кресла. Мгновение никто ничего не говорил, и затем Беллатриса с трудом сдержала болезненное шипение, когда Темная метка на ее левой руке начала жечь.       — Беллатриса. Иди сюда, поприветствуй своего Лорда, — произнес Темный Лорд Волдеморт.       Беллатриса поспешила вперед, обходя кресло. Она тут же опустилась на колени и посмотрела на своего Лорда.       Он сидел перед ней, великолепная картина Рекс-Императора. Она думала, он должен выглядеть уязвимым, в черных брюках и черной рубашке, расстегнутой достаточно, чтобы обнажить горло. Он был бос, и Беллатриса вдруг подумала, что хотела бы сидеть здесь у его ног вечность. Она посмотрела на него, на Нагайну, обвивающую его плечи, и шипящую ему на ухо.       Темный Лорд протянул руку, и Беллатриса наклонилась вперед, прижав щеку к его ладони, прежде чем снова сесть на колени, поднимая на него взор. Она всегда трепетала перед ним. Всегда.       — Белла, моя самая верная, — прошептал Темный Лорд. В дверях раздалось шипение, и они оба знали, что это Барти. Уголок рта Темного Лорда дернулся, он откинулся в кресле и позвал: — Барти, ты можешь идти.       Наступила короткая пауза, и дверь со скрипом закрылась. Беллатриса могла поспорить, что он замер прямо за дверью, пытаясь подслушать, словно это не ему Темный Лорд доверяет свои тайны так легко, о чем Беллатриса, Люциус или даже та стерва никогда не смогли бы даже мечтать.       — Зачем ты пришла, Белла? — произнес Темный Лорд.       — Мой Лорд... ваша палочка... не единственная в своем роде, не так ли? — спросила Беллатриса, потому что не хотела ошибиться. Она хотела быть осторожной.       Темный Лорд приподнял идеально очерченную бровь.       — Разве нет?       — Олливандер, старик, говорит, что нет. Нарцисса и я взяли ее вассала к Олливандеру. Его прежняя палочка была непригодна. Палочка, которая выбрала его... Сестра вашей палочки. Та же сердцевина. Перо феникса. От того же феникса, — сказала Беллатриса, ее голос стал ледяным.       Пока она говорила, Темный Лорд все больше выпрямлялся в кресле. Его багровые глаза вспыхнули, пока он смотрел мимо нее, в пылающий камин.       — Что ж, что ж, Гарри Дурсль... — прошептал он в воздух, — сколько еще секретов ты хранить?