how large the teeth/как велики клыки

      Гарри ненавидел, когда за ним наблюдали.       Что, само по себе, иронично. Всю его жизнь за ним наблюдали. Дамблдор, его мать, каждый чертов житель Годриковой Впадины на Медитациях. Но сильнее всего он возненавидел это, когда Нарцисса Малфой чинно устроилась в углу, сложив руки на коленях, и принялась наблюдать за тем, как Гарри преподает, с поистине ястребиной сосредоточенностью.       — Нам правда нужно повторять технику безопасности при обращении с палочкой, Гарри? Не можем ли мы заняться чем-нибудь еще? — заныл Линкс.       — А у тебя есть палочка? — сухо спросил Гарри.       Он изо всех сил старался игнорировать осуждающий взгляд Нарциссы, предпочитая обращаться к близнецам так же, как и всегда.       — Нет, но у тебя-то есть, — произнесла Лира, и ее жадный взгляд устремился к длинной палочке в его руке. Она уже целую неделю смотрела на его палочку именно так. Гарри бы ничуть не удивился, если бы она попыталась стащить ее у него, пока он спит.       Не то чтобы Гарри когда-нибудь позволил бы ей это сделать. Не теперь, когда у него наконец появилась своя собственная палочка.       Он не хотел плохо думать о палочке из боярышника с волосом единорога, которую ему подобрала Аврелия Медичи, но Гарри никогда не чувствовал себя настолько правильно и естественно, как когда держал в руках свою палочку из остролиста с пером феникса. В ней было нечто, заставлявшее его чувствовать себя полностью завершенным. Гарри ощущал золотистый, переливчатый отзвук песни феникса на языке, мелодичное созвучие вибрациям самой Магии. Иногда он напевал ее по ночам, предварительно наложив на дверь Заглушающие заклятья.       Он не думал, что такой день однажды настанет, но теперь он скучал по пению. Он скучал по нему, потому что, когда он не пел, песни, густые, притворные и вязкие, удущающие и нежные, медом обволакивали горло и накапливались в голосовых связках.       — Мы целую неделю только и делали, что повторяли технику безопасности, Гарри. Не думаю, что именно это мама имела в виду, когда сказала, что ты будешь нашим наставником, — пренебрежительно заметил Линкс. Он взглянул через плечо на Нарциссу, и та лишь вопросительно приподняла бровь.       Гарри выругался про себя.       — Ну вот и зачем ты ей это сказал, — пробормотал он. Близнецы ухмыльнулись ему, и Гарри взглянул поверх их голов на их мать. — Мадам Малфой, клянусь, я учил их не только технике безопасности.       — Я прекрасно знаю, насколько мои дети склонны приукрашивать истину, мистер Дурсль. Как я и сказала, я здесь в качестве наблюдателя. Ко мне не нужно обращаться, — произнесла Нарцисса, и в ее голосе прозвучало предупреждение, адресованное как Гарри, так и ее детям.       Лира и Линкс выпрямились.       — Я учил вас множеству других вещей. О существах и, э-э… теории, — запнулся Гарри, потому что он и правда пытался учить их теории, но это было трудно, когда он сам пытался преподавать по недавно прочитанным книгам, которые не всегда были в согласии с той Магии, что он знал.       — Но кому какое дело до теории?       — Это важно, — сказал Гарри, повторяя слова Гермионы как можно убедительнее. — Теория важна на случай, если вы ошибетесь и вам нужно будет понять, как исправить ошибку. Так вот, кто из вас может рассказать мне о Левитационном заклинании?       — О, Вингардиум Левиоса! — уверенно воскликнул Линкс.       — Нет, Вин-гар-диум Левиоса, — поправил Гарри, уголок его губ невольно дернулся. — Тяни звук «гар» дольше. Моя подруга постоянно меня так поправляла. Мы, наверное, слишком часто коверкали произношение и это страшно ее злило…       — Сколько вам тогда было лет? — рассеянно поинтересовалась Лира.       — Примерно столько же, сколько вам сейчас. Первые палочки мы получили в одиннадцать.       — Первые палочки? — подхватил Линкс.       Гарри поджал губы.       — Я никогда не менял палочку. Но моим друзьям иногда приходилось.       Таковы были издержки войны. Палочки иногда терялись. Гарри порой вспоминал первый раз, когда ему с Роном, Гермионой и Джинни пришлось защищаться. То были не какие-то опасные противники, — не Пожиратели смерти, а просто разведчики. Похитители, кажется. Тогда впервые Джинни лишилась своей палочки. Ей было пятнадцать.       — Расскажите мне подробнее о заклинании, — подстегнул он их.       — А нельзя нам просто попрактиковаться с твоей палочкой? — потребовала Лира.       Гарри вздохнул и отложил свою палочку на стол позади себя, покачав головой.       — Нет. Разве вы не хотите обогнать всех остальных, когда попадете в Хогвартс? Если вы уже будете знать материал, все будут считать вас жутко умными.       Оба близнеца горели желанием быть лучше других. Это была одна из черт, которую Гарри хотел помочь им искоренить. Он прокашлялся и раскрыл «Книгу заклинаний Миранды Гуссокл».       Он начал спрашивать их об изобретателе Левитационного заклинания (то, чего он и сам не знал до этого), о первом случае применения Левитационного заклинания (этого он тоже не знал) и о годе, когда оно было запатентовано. Гарри думал, что на самом деле знал это, но лишь потому, что однажды Гермиона загнала его и Рона в угол и заставила слушать ее пространную лекцию о патентах на заклинания и истории их создании.       Близнецы правильно ответили на каждый вопрос, и Гарри понемногу начал расслабляться. Он понял, что они действительно слушают его, даже притворяются, что заняты совсем другим. Он настолько успокоился, что почти забыл о присутствии Нарциссы в углу.       — Очень хорошо, — с мягкой улыбкой сказал Гарри. — На сегодня с Заклинаниями покончено. Что дальше, Зелья или Защита?       — Защита, — выпалили хором близнецы.       Гарри фыркнул.       — Хороший выбор. — В манере вести уроки зельеварения он пошел в мать; как ей было сложно объяснить свое врожденное понимание, ему было трудно найти и описать причины тому инстинктивному отвращению, которые он испытывал к этому предмету. — Я пойду, возьму книгу. Давайте сегодня займемся Темными существами, они вам, судя по всему, нравятся. Я даже позволю вам выбрать, о каком именно мы поговорим.       Гарри встал и направился к книжным полкам, которые он приспособил для их уроков, выпросив их у эльфов. Они были забиты книгами, которые он получил от Гермионы, и несколькими, которые нашел сам. Среди толстых фолиантов он припрятал одну знакомую — «Историей магии» Батильды Бэгшот. Это была книга, хранившаяся в самой глубине библиотеки Малфоев, нетронутая и стоявшая в совершенно другом разделе, отдельно от всех остальных книг по истории.       Гарри знал, что все в этой книге — правда.       Мисс Бэгшот не стала бы лгать. Он это знал.       Гарри как раз дотянулся до «Основ защиты от Темных искусств», как вдруг понял, что близнецы ведут себя слишком тихо.       — Мистер Дурсль, дети, — позвала Нарцисса.       Гарри обернулся, и глаза его расширились.       — Проклятье… то есть, Лира, что ты делаешь? — резко спросил он.       О Мордред. Маленькая стерва Лира Малфой стояла с его гребаной палочкой в руке.       — Думаю, у меня получится, — заявила Лира, нахмурившись и нацелив палочку на книгу на приставном столике.       — Нельзя пользоваться чужими палочками. Разве ты взяла бы мамину палочку, чтобы использовать ее? — спросил Гарри, делая осторожный шаг вперед. Он поморщился, когда Лира повернулась и небрежно нацелила палочку на него.       — Нет, конечно, нет. Но ты же не моя мама, — язвительно заметила Лира. — А Драко позволяет мне пользоваться своей палочкой.       — Это неправда… — пробормотал себе под нос Линкс.       Лира повернулась и прожгла его злобным взглядом.       — Да, позволяет.       — Осторожно! — крикнул Гарри, когда Лира сделала резкий взмах его палочкой.       — Я и так осторожна! — огрызнулась Лира, притопнув ногой, как избалованный ребенок, — каким она, собственно, и являлась, — повернулась и нацелила палочку Гарри на Линкса. Глаза Линкса расширились, когда кончик палочки вспыхнул фиолетовым.       Гарри не думал. Он даже будто бы и не дышал. Он просто двинулся.       Воздух вокруг него стал горячим и тяжелым, потянуло электрическим ароматом грозы, и Гарри, издав хриплый, незавершенный возглас, одной рукой отшвырнул Линкса за себя, а другой сжал ладонь в кулак вокруг кончика своей палочки, принимая заклинание. Нарцисса опоздала на жалкие полсекунды, наложив Защитную сферу на Линкса, но было уже поздно.       Гарри разжал ладонь, с изумлением глядя, как исчезает заклинание, оставив на его влажной красной коже лишь белый волдырь.       — Я… — прошептал Гарри.       Лира уронила палочку с глухим стуком.       — Как…       — Что это было? — потребовала Нарцисса.       Гарри подхватил свою палочку и отступил на шаг, дрожа.       — Я не знаю… Я никогда такого не делал. Я никогда…       За исключением одного раза. Только одного раза.       Нарцисса прокашлялась и неспешно подошла к близнецам. Дети не съежились, как делали обычно, но выглядели пристыженными. Гарри поморщился, ожидая потока брани. Его челюсть отвисла, когда Нарцисса опустилась перед ними на колени и крепко обняла их обоих, пряча лицо между их плечами, а затем подняла на них широко распахнутые глаза, полные, однако ледяной строгости.       — Никогда в своей жизни вы больше не притронетесь к чужой палочке. А о том, чтобы насылать заклинание на собственного брата, особенно, если вы понятие не имеете, каков эффект этого заклинания, даже думать не смейте, — твердо произнесла Нарцисса. — Вы меня поняли?       Раздался хор «Да, матушка» и «Да, мама», близнецы наперебой закивали, и Нарцисса удовлетворенно кивнула в ответ. Она поцеловала Линкса в лоб, а Лиру — в щеку, после чего поднялась.       Нарцисса не подавала вида, что ее поступок выдал в ней слабость. Она выглядела столь же сильной, как и всегда, когда встретилась взглядом с Гарри.       — Прошу прощения, я не знаю, что это было, — сказал Гарри, и он говорил искренне.       Линкс мог пострадать из-за того, что он на минуту отвлекся. Он бы никогда себе этого не простил.       Выражение лица Нарциссы не выражало абсолютно ничего.       — Не позволяйте им снова прикасаться к вашей палочке, — предупредила она. Затем она взглянула на детей. — Впрочем, я надеюсь, они сами этого делать более не будут.       — Так точно, мадам, — быстро ответил Гарри.       Нарцисса кивнула.       — И… вы очень их защищаете, — сказала Нарцисса, словно была удивлена, что он в самом деле закрыл собой ее ребенка, готовый принять заклинание, лишь бы ни один из детей не пострадал. — И вы могущественны. Это пригодится.       — Пригодится? — медленно переспросил Гарри, внезапно чувствуя неуверенность.       — Через неделю состоится встреча Двора Темного Лорда с Двором Гриндевальда с Континента. Дети будут представлены. Вы поедете с нами, — объявила Нарцисса. Она даже не стала ждать его ответа, удалившись с прямой спиной и грацией, присущей ей всегда.       Гарри не удержался и окликнул ее:       — Но разве вы и ваш супруг не будете там? Зачем мне ехать? У вас же нет врагов здесь, в Лондоне.       Нарцисса обернулась, медленно оглядев его с ног до головы.       — Я забываю, что вы не из Лондона. Вы не имеете ни малейшего понятия, что творится здесь, или каковы обычаи при Дворе. Знайте: Двор — это стая голодных волков, особенно у Гриндевальда. Все только и ждут свежего запаха крови. Есть мы, и есть они. И все, кто не Малфой — враги.       Когда Кричер начинал ворчать, раздраженный тем, что Рон просто бестолково путается под ногами, а Регулус бродил по залам словно призрак и никак не реагировал, Рон уходил на блошиный рынок. Он бывал там так часто, что уже знал владельцев лотков по именам. Он знал Гестию Джонс, продававшую принадлежности для зельеварения; знал Дедала Диггла, у которого был собственный магазин на Косом переулке, но раз в неделю он закрывал его и отправлялся продавать подержанные книги по дешевке здесь; знал Малпиппера и Бэтворси, Беннетта и Куинси.       И они тоже знали его. Все они улыбались и махали ему в ответ. И если пару недель назад Рон бы подумал, что это из-за того, что Луна шла рядом, то теперь ему начинало казаться, что они считали его самого кем-то вроде друга. Прошло почти два месяца, и, пусть Рон ни на йоту не приблизился к разработке плана побега, но он кажется нашел себе место, где не сходил каждую секунду с ума от ужаса.       — А почему у тебя нет своего лотка? — спросил Рон, пока они разглядывали цветочный прилавок. Луне нужны были еще цветы — она плела из них венки, которые, вроде, позже собиралась зачаровать и подарить детям.       — Я пишу картины на заказ, — ответила Луна.       — И это твой единственный источник дохода? — хмыкнул Рон.       Луна покачала головой.       — Нет. Никто из нас… на самом деле не зарабатывает на жизнь. У нас здесь что-то вроде общины. Мы делимся всем. Мы все вносим свой вклад. Большая часть нашего дохода поступает от высших каст, которые осмеливаются заходить сюда — полукровки, в основном. Ну и некоторые чистокровные, которые мнят себя смельчаками, решившимися спуститься к беднякам и грязи.       Рон кивнул про себя, бросив на нее оценивающий взгляд, потому что он успел точно понять о Луне одну вещь: она говорит многое именно тем, о чем умалчивает. Он никогда не был силен в расшифровке скрытых среди строк смыслов; его не сильно волновали книги, чрезмерно усложненные просто ради самого усложнения. Но в тонком искусстве диалога Рону не было равных. Впрочем, подобному нельзя было не научиться, родившись в такой огромной семье, как его. Поэтому он очень хорошо умел понимать, когда его мягко подводят к чему-то.       — А какой вклад вносишь ты? — спросил Рон.       Луна улыбнулась.       — Истории. Какой вклад вносил ты в Годриковой Впадине?       Рон не стал спрашивать, откуда она так много знает.       — Защиту, — честно ответил Рон. — Прежде всего прочего, я был щитом.       Чем старше он становился, тем яснее понимал, что в этом было что-то неправильное. Размышляя об этом, он осознавал, что его воспитали солдатом. Копьем. Щитом. Говорить подобное ребенку, растить его с такими мыслями, наверняка, было неправильно. Но именно эти слова сделали Рона таким, какой он есть. Возможно, из-за этих слов он оказался в такой ситуации.       — Для кого? — продолжала расспросы Луна.       — Для тех, кого я бы защищал в любом случае, даже если бы меня и не заставляли, — честно сказал Рон, потому что Гарри был не просто его лучшим другом. Гарри был его братом. — Для избавления.       Гарри был и этим тоже, но Рона это волновало меньше.       — Интересно, — тихо проговорила Луна. — А теперь? Что ты вносишь здесь?       — Дружбу, — Рон подмигнул ей. — Отвлечение.       — Отвлечение? — рассмеялась Луна.       — Ну, мы ведь за этим играем в волшебные шахматы. Это не особо сложно. По крайней мере, не для меня, — поддразнил Рон. — Мы просто отвлекаемся от… всего этого.       Луна закинула голову и рассмеялась. Рон лениво ухмыльнулся, и она выбрала еще несколько цветов, заплатив за них всего парой сиклей и обещанием принести ужин, которого бы хватило на всю семью Фиддлвуд, состоявшей из пятерых детей.       — И что ты будешь с ними делать? — поинтересовался Рон.       — Ну, белый вереск для защиты, укроп дарует силу против зла, а маргаритки… маргаритки означают надежду. Я подарю их детям, после того, как высушу и сплету венки. Они будут готовы через неделю, — сказала Луна.       Рон хмыкнул в ответ.       — Это же будет в полнолуние, да? — спросил он как можно небрежнее. Ему было интересно, знает ли она, что это значит.       Луна не ответила, потому что появился он.       Тот самый мужчина, который тогда помахал Луне.       Но на этот раз он действительно остановился, замерев на краткий миг, и тут же подбежал к Луне. Луна прокашлялась, поправляя и теребя свою одежду. Мужчина протянул руку, схватил ее за плечи, но почти мгновенно поставил ее обратно на ноги и немного отступил. Первое, что Рон заметил — мужчина был на голову выше Луны. Второе, что Рон понял, так это то, что и он сам был выше этого мужчины, а значит, в случае чего, преимущество будет на его стороне.       — Луна, мы снова встретились! — произнес мужчина с легкой улыбкой, глядя лишь на нее так, словно всего остального мира не существовала. Он сделал шаг ближе; его глаза были прикованы к ней, будто он не мог и представить, что можно смотреть куда-то еще.       — Привет, — сказала Луна. И затем она дважды моргнула и произнесла: — Привет.       — Ты это уже сказала, — встрял Рон, потому что не мог удержаться.       Луна резко вдохнула и один раз кивнула.       — Ах, это Невилл. Невилл Лонгботтом. А Невилл, это… это Рон.       Невилл повернулся, чтобы взглянуть на него. По-настоящему взглянуть. Рон ждал, что тот как-то отреагирует на общение с вассалом — он, в своей роскошной мантии, явно был чистокровным. Но Невилл просто улыбнулся ему.       — Приятно познакомиться, — сказал он, протягивая руку. Рон, с отвисшей челюстью, взял ее, и Невилл пожал ее так, словно Рон ничем не отличался от него. — Вы были с Луной на прошлой неделе, верно? Ходили в Аптеку.       Теперь он выглядел немного иначе. Он напрягся, и это напряжение Рон узнал. Он сам когда-то вел себя так, когда думал, что Гермиона влюблена в Гарри, в те времена, когда они были глупыми детьми, еще даже подросткового возраста не достигшими.       — Да, но только потому, что я все еще теряюсь на Косом переулке, — твердо сказал Рон. Он улыбнулся Луне, и та в ответ широко улыбнулась ему, толкнув его в бок. — Мы нечасто видим здесь… таких, как вы.       — Не веди себя так, словно ты всегда здесь жил, — поддразнила Луна с улыбкой. — Невилл может и чистокровный, но он знает этот блошиный рынок, и все здесь знают его.       Рон приподнял бровь.       — Вот как?       — О да, я хожу сюда с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы тетя разрешила мне выходить из дома, — сказал Невилл с легким смешком. Луна фыркнула себе под нос, покачала головой и уперла руки в бока, обретая большую уверенность.       — Итак, что ты здесь делаешь сегодня? — дразнящим тоном спросила Луна.       — А разве есть какой-то конкретный день, когда он сюда приходит? — насмешливо поинтересовался Рон, приподняв бровь.       — Полнолуния и новолуния, — небрежно сказал Невилл.       Рон замер. Это были важные ночи для Магии. Ночи Медитаций, дни, когда пел Гарри.       — А это… — начал Рон.       Луна схватила его за рукав, дернула один раз и покачала головой, с легкой улыбкой на лице.       — Просто подожди, — предостерегла Луна. Она повернулась обратно к Невиллу, теперь более раскованная, и наклонилась вперед. — Так что ты здесь делаешь? — спросила она снова.       — Ищу тебя, собственно, — сказал Невилл.       Луна затаила дыхание, когда он это произнес.       — Вот как?       — Мне нужно кое-что сделать на рынке, но я хотел спросить, не могу ли я заказать у тебя рисунок, — сказал Невилл. И затем он скрестил руки на груди. — Но я вижу, ты занята.       — О, не обращай на меня внимания… — сказал Рон, поднимая руки.       — Да, но… я просто показываю ему окрестности. Знакомлю с остальными. Присоединишься к нам? — предложила Луна.       И Рон был совершенно ошеломлен и сбит с толку, когда они продолжили бродить по блошиному рынку, и его представили каждому до единого из владельцев прилавков. И все они приветствовали чистокровного Невилла Лонгботтом с улыбкой, окликая по имени.       Драко не часто искал общества Гарри Дурсля.       По крайней мере, он старался не делать этого. Не после той первой ночи, когда он наблюдал, как вассал пел его брату и сестре, каким-то образом зачаровав их. И уж тем более он не искал его общества после того, как эта его грубая подружка, Гермиона Грейнджер, оскорбила его. В этом не было смысла. Гарри и Драко не были друзьями. Где был Драко, а где — дружба с вассалом и грязнокровкой.       Но. Но.       Они были союзниками.       Так что нет, он не искал общества Гарри. Но он снова использовал балкон Гарри, чтобы пробраться обратно в дом поздней ночью.       Он вскарабкался по стене, как и в прошлый раз, даже не утруждая себя тем, чтобы оправить мантию, распахнул двойные двери и затем резко захлопнул их за собой.       Гарри находился там же, где и в первую ночь, — стоял на коленях перед импровизированным алтарем из свечей.       — Разве ты не занимаешься ничем другим, кроме… чем ты вообще занимаешься? — протянул Драко, прохаживаясь по комнате Гарри так, словно она принадлежала ему. Впрочем, так оно и было на деле.       — Общаюсь, Драко Малфой, — вздохнул Гарри.       — Почему ты всегда называешь меня по полному имени? — требовательно спросил Драко. По какой-то неясной причине это выбивало его из колеи.       — Потому что ты не единственный Малфой, и называть тебя просто «Драко» — странно. — Гарри отвернулся от своего алтаря и окинул Драко пристальным взглядом с ног до головы. — А ты выглядишь так, будто хорошо повеселился.       Щеки Драко вспыхнули.       — Я… я не…       — Мне на самом деле все равно, — сказал Гарри. Он покачал головой, глядя на Драко. — Ну, занимался ты сексом. Кому какая разница.       Драко сглотнул, потому что все еще не был уверен, стоит ли ему вообще вслух признавать то, чем он занимался с Блейзом. Даже если все об этом и так знают и лишь из вежливости делают вид, что не знают. По крайней мере, Драко был уверен, что Панси знает, потому что она — Панси и знала все секреты на свете, а Тео знал, потому что знал Драко как облупленного. Драко не был уверен насчет Дафны, и был уверен, что Винсент и Грегори слишком тупы, чтобы понять, что происходит.       — Все, кто постарше, этим занимаются, — честно сказал Драко. Он взглянул на него. — В Годриковой Впадине правда всем все равно?       — Я же говорил: удовольствие у нас почитают. Моя мать обучала всех подростков противозачаточным заклинаниям, как только у них начиналось половое созревание, — сказал Гарри, и впервые его щеки слегка покраснели.       Может быть, у него все же было какое-то понятие о приличиях.       — Так… ты занимался сексом? — прямолинейно спросил Драко.       Гарри покачал головой, и его уши вспыхнули.       — Э-э… нет. Тебе больше не о чем меня спросить?       — Я думал, удовольствие у вас почитают, — поддразнил Драко, не сдержавшись. Он не хотел быть единственным, краснеющим от стыда, особенно когда это у него болела задница.       — Так и есть! — взвизгнул Гарри. — У меня просто никогда не было возможности… почтить его самому. У меня были другие дела, помимо поцелуев с какими-то мальчиками.       Значит, Гарри тоже целуется с мальчиками. Драко сглотнул, вспомнив голодный взгляд, который Блез бросил на их вассала.       — Какие другие дела? — спросил Драко, чтобы отвлечься. Гарри покачал головой, и Драко заинтересовался еще сильнее. — Это… это как-то связано вот с этим?       Он показал на зажженные свечи, алтарь, на то, как палочка Гарри лежала там, подобно священной реликвии.       — Вроде того, — нехотя признался Гарри, словно даже этот неполный ответ чего-то ему стоил.       Драко сузил глаза и сделал шаг ближе.       — Это связано с песней, которую ты пел близнецам? С той, что усыпила их без всякой магии?       Гарри теперь промолчал, просто глядя прямо на него. Не в первый раз Драко пожалел, что не владеет легилименцией.       — А ты… ты научишь меня той песне? — неуверенно спросил Драко. Он не сказал Гарри, зачем ему может понадобиться ее выучить, но Гарри, похоже, и так понял, склонив голову и глядя на Драко без осуждения или подозрения. Лишь с чрезмерной осторожности, в которой Драко не мог его винить.       — А с чего бы? Ты был груб с моей подругой, — протянул Гарри.       Проклятье. Он не думал, что Гарри вспомнит о ней.       Драко сморщил нос.       — Она сама была груба.       — Она была напугана, — парировал Гарри. Затем он усмехнулся: — Не тобой, конечно. Ты просто молокосос. Но она — вассал Беллатрисы. Она не хочет ее гневить.       Драко тоже не хотел бы гневить тетю Беллу. Она была к нему чуть более снисходительна, и, хотя он не ее любимцы-близнецы, но, по меньшей мере, не ее неповоротливая подопечная, которую она таскает на свои званые ужины. Гермиона Грейнджер, хотя и очень мила — возможно, она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел, — была грязнокровкой. Этого одного было достаточно, чтобы вызвать гнев Беллатрисы.       — Я… я не знаю, как… разговаривать с незнакомыми людьми, — с трудом выдавил Драко.       — Может, попробуй проявить уважение, — парировал Гарри. — Это бы очень помогло.       Драко мрачно посмотрел на него, но вассал не отступил. Здесь, в своей комнате, стоя на коленях перед алтарем, который он соорудил собственноручно, он казался менее робким.       — Песня связана с этим, не так ли? — снова спросил Драко, лениво показав на алтарь. — И со всем тем, о чем ты очень стараешься мне не рассказывать.       Гарри выпрямился, склонив голову набок.       — Ты правда хочешь знать?       — Я бы не спрашивал, если бы не хотел, — выплюнул Драко. Он ненавидел, когда от него что-то скрывали, и ненавидел еще сильнее, когда это делал вассал.       Гарри усмехнулся.       — Да, связана. Это была магия. И магия.       Он снова произнес это именно так, будто было само слово было с большой буквы.       — Что ты имеешь в виду? Магия? — спросил Драко.       — М-а-г-и-я. Магия, — повторил Гарри. Он наклонился вперед, складывая руки на коленях. — Песня была своего рода заклинанием, и ему нельзя научить. Не всей магии можно научить.       — Как… Парселтанг? — спросил Драко.       Гарри нахмурился.       — Не совсем. Парселтанг можно унаследовать. Это — нет.       — Как так? Что в тебе особенного? Что такое Магия? — переспросил Драко. С каждым словом Гарри он словно все больше запутывался. Драко замер в дверях и сделал еще один шаг вперед, только когда Гарри поманил его к себе.       Драко медленно пошел к нему, пока не оказался прямо перед Гарри, а затем осторожно опустился на колени в метре от него. Он наблюдал за Гарри, и Гарри закрыл глаза, выдыхая через нос. Когда он снова открыл глаза, Гарри смотрел прямо на него. Взвешивал, рассказывать ли свои секреты.       — Я никому не расскажу, — тихо сказал Драко, и он говорил искренне, даже если Гарри и не верил ему.       — Магия — это все и повсюду. Магия — это начало и конец. Она — причина того, что мы имеем то, что имеем. Землю, воздух, воду. Нашу магию. Она — Творец. Затем есть Хаос, и затем… — страстно произнес Гарри, а затем резко оборвал себя и рассмеялся. — Ты должен почувствовать это сам. Ты не поверишь мне.       Он был прав. Драко не верил ему. Гарри всегда был будто бы немного не в себе, но сейчас, говоря о магии как о живой, дышащей сущности, почти что божестве, он звучал безумно. Глаза Гарри горели фанатичной, глубокой верой, и Драко стало интересно, все ли в Годриковой Впадине так думают. В таком случае, они не просто предатели: они еще и сумасшедшие, подумал он.       — Я верю, что ты веришь в то, о чем говоришь, — сказал Драко, потому что знал, что не стоит злить сумасшедших. — Все в Годриковой Впадине так думают?       Гарри закусил нижнюю губу и отвел взгляд.       — Я расскажу тебе больше… я даже покажу. Но мне нужно прочувствовать то, что за пределами защитных камней, — сказал Гарри.       Драко застыл.       Гарри хотел, чтобы он ослабил его связи с защитными камнями.       Отец Драко всегда говорил: он слишком легко доверяется людям.       Драко замолк и резко вскочил на ноги.       — Ты забываешься, грязнокровка, — холодно произнес он, глядя сверху вниз на Гарри.       Гарри поднял на него взгляд, и его глаза сверкнули при этом слове.       — Ты знаешь, почему я ненавижу это слово? — спросил Гарри.       — Нет, и мне все равно, — выплюнул Драко. — Больше не смей даже заговаривать со мной о защитных камнях.       Гарри повернулся к Драко спиной, словно тот не представлял никакой угрозы. Драко выбежал прочь.       В ту ночь Драко не спал. Вместо этого он пребывал в полусонном состоянии, и золотистые переливы волн песни не давали ему погрузиться в сон без сновидений.       — Мы можем передохнуть? Поиграть? — потребовал Линкс, прервав его, когда Гарри в очередной раз пытался прочесть лекцию о технике безопасности при варке зелий.       — Ваша мать не верит в необходимость игр, — холодно ответил Гарри. Теперь он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы говорить такое. Спустя месяц преподавания он получил больше свободы — за ним больше не следили, ему доверяли присматривать за детьми, защищать их. Они верили, что он следует правилам, — все шло в точности, как и задумывала Гермиона.       Но это не означало, что следовали правилам дети. Несмотря на их новообретенную дружбу, они все равно оставались своенравными детьми. Иногда им нравилось устраивать ему неприятности, — Гарри, однако, думал, что делали они это из желания привлечь внимание отца. Люциус Малфой был занятым человеком; Гарри видел его всего несколько раз за месяц своего пребывания в Малфой-маноре в качестве вассала.       — Ну, мы ей не расскажем, — подала голос Лира.       Гарри хмыкнул.       — Угу, конечно. Во что вы хотите поиграть?       — А какие игры ты знаешь? — восторженно спросил Линкс.       — Много… — начал Гарри и затем замолчал, когда Лира наклонилась, чтобы прошептать что-то на ухо Линксу. Она почти не дышала, и ее слова звучали чуждо для уха Гарри: такова была еще одна странная черта близнецов — у них был свой собственный язык, представляющий из себя мешанину из пропущенных слов и секретных кодов. Они снова болезненно напомнили ему Фреда и Джорджа.       — Давай сыграем в шахматы. Мы вдвоем против тебя, — предложил Линкс.       — Это как-то нечестно, — сказал Гарри, и уголок его рта дернулся.       — Что? Боишься, что две десятилетки тебя победят? — ехидно протянула Лира.       Гарри закатил глаза, достал свою палочку и призвал шахматную доску и фигуры. Он поставил ее на стол и придвинул свой стул так, чтобы оказаться между ними.       — Нет. Я на регулярной основе проигрывал одному стратегическому гению. Думаю, я справлюсь с двумя малышами, — в тон ей ответил Гарри с легкой ухмылкой на лице. — Расставляйте фигуры.       Лира и Линкс пристально посмотрели на него, явно недовольные такой снисходительностью. Они быстро расставили фигуры на доске, тихо споря между собой о стратегии, не замечая никого и ничего вокруг, даже когда шахматные фигуры начали переговариваться между собой, привлекая внимание близнецов, а также поминутно оскорбляя Гарри.       Гарри закатил глаза, когда один из Слонов назвал его неуклюжим бабуином, а Конь попытался откусить крошечный кусочек кожи с его большого пальца.       — Белые ходят первыми. Тебе это преимущество понадобится, — заявил Линкс.       Гарри рассмеялся.       — Пешка на E4.       — Пешка на D5, — скомандовала Лира.       Гарри даже не нужно было отвечать. Его пешка взяла инициативу в свои руки и треснула черную пешку так сильно, что та разломилась пополам и, пошатываясь, убралась с доски. Близнецы начали перешептываться, но по тому, как они смотрели на Гарри, он понял, что они хотят сказать что-то, не имеющее к шахматам никакого отношения.       — Что такое? — спросил он, приподняв бровь. — Уже сдаетесь?       — Нет, — выплюнула Лира, и затем замолчала, с неуверенностью глядя на Линкса.       — А что плохого в слове грязно… Ну, в этом слове? — неожиданно спросил Линкс.       Гарри замер и отложил свою пешку в сторону. Он проигнорировал ее оскорбленный писк, вместо этого глядя на близнецов, застывших изваяниями по другую сторону стола. Он не был уверен, что сказать. Ни Лира, ни Линкс не смотрели на него, но они ждали. Словно они долго собирались с духом, чтобы задать этот вопрос.       — Вы знаете, что оно означает? — спросил Гарри.       Линкс повел плечом.       — Мама и папа его используют.       — Им тоже не стоит его говорить, — твердо сказал Гарри. Лира и Линкс выглядели напуганными самой мыслью, что их родители могут ошибаться. Гарри выпрямился и нервно поерзал. — Ладно… смотрите. Когда я был ребенком, у меня была игрушечная метла.       — И у нас! И у нас была! Какой марки была твоя? Наша была Молнией! — весело воскликнула Лира. И затем надулась, покачав головой. — Я свою сломала, но ничего, Линкс разрешает мне покататься на своей.       По лицу Линкса Гарри понял, что это решение было принято не им.       — Она была не из магазина. Ее сделал друг семьи. У нас в Годриковой Лощине не было таких хороших вещей, — сказал Гарри.       — Мне жаль, — сказал Линкс, и он звучал искренне.       Это даже заставило Гарри улыбнуться. Он сдержал смех, не желая, чтоб они ненароком решили, что он насмехается над ними.       — Не стоит. Ничего по-настоящему важного мы не были лишены, — твердо сказал Гарри. — Так вот, я рассказывал историю. У меня была игрушечная метла. Мой крестный… он умер, когда я был совсем маленьким, даже младше, чем вы сейчас. Так вот, мой крестный подарил ее мне, когда мне исполнилось три. Моя мама не хотела, чтобы я на нее садился. Она велела моему отцу и моим крестным, обоим, не пускать меня на нее или следить за мной в оба глаза. Они поступили с точностью до наоборот, я упал и ушибся. Чья это вина?       Линкс нахмурился и посмотрел на Лиру, словно вопрос был загадкой.       — Ну… ты же был малышом. Это была не твоя вина, — сказала Лира.       — Но это же он упал, — настаивал Линкс.       Лира покачала головой.       — Да, но он был ребенком. Его родители… ну, в основном, его отец должен был за ним следить. Учить его быть осторожным.       — Очень хорошо, Лира. Это десять очков… Когтеврану, — с улыбкой сказал Гарри.       Лира фыркнула.       — Я буду слизеринкой, как мама, папа и Драко, — твердо заявила она.       — Слизеринкой? Не пуффендуйкой, не когтевранкой, или даже… Гриффиндоркой? — насмешливо переспросил он.       Близнецы подпрыгнули, словно название последнего факультета было ругательством. Гарри знал, что факультеты были для него лишь красивыми словами; Хогвартс всегда был просто фантазией. В Годриковой Впадине мало кто помнил времена, когда любой обладатель палочки мог свободно поступить в Хогвартс, при наличии одного лишь желания. Но он знал истории. Ему было интересно, насколько они отличаются от историй, которые знали эти дети.       — Никогда, — выплюнул Линкс. — Мама и папа говорят…       — Ну, мой отец сказал моей матери, что я не упаду с метлы в три года. Он ошибся. Понимаете, о чем я? — перебил Гарри.       Линкс глубоко нахмурился, повертел кружева на своих манжетах, а затем медленно поднял взгляд на Гарри.       — Ты говоришь, что мама и папа могут ошибаться, — понял Линкс.       Лира открыла рот, шокированная самой этой мыслью.       Гарри кивнул.       — Родители могут ошибаться. Родители могут совершать ошибки. Именно поэтому очень важно, чтобы вы формировали собственное мнение. Сколько маглорожденных вы на самом деле встречали в своей жизни, Лира? Линкс?       — Только тебя, — призналась Лира. — Но ты нам нравишься.       — Если я вам нравлюсь, тогда почему вы называете меня словом, которое означает «замаранная кровь»? — бросил вызов Гарри.       — Это что, оно так и означает? — спросил Линкс.       Гарри кивнул.       — Используя это слово, вы все равно что заявляете, что я, как личность, имею меньшую ценность, чем вы из-за моего статуса крови. Ваши родители говорят вам, что быть чистокровным означает быть умным, хорошим и могущественным, да? — с вызовом спросил Гарри. — Я не чистокровный, но я могущественный, разве нет? Значит, это не всегда правда. Поэтому нам нужно проявлять уважение ко всем. Мы называем волшебников с родителями-магглами маглорожденными. Не грязнокровками.       Лира и Линкс переглянулись, и Гарри понял, что посеял в них сомнение. Они больше ни в чем не были уверены, и это было хорошо. Гарри хотел, чтобы они сомневались, чтобы могли формировать мнение самостоятельно.       — Так… нам стоит называть тебя маглорожденным? — с сомнением спросила Лира.       Гарри закусил нижнюю губу и наклонился к ним с прозрачной улыбкой.       — Ну… я открою вам секрет. Только между нами троими, — сказал Гарри. Он помолчал, и близнецы, полные нетерпения, быстро закивали. Им понравилась идея хранить секрет ото всех. — Я вовсе не маглорожденный. Я полукровка.       Так они проводили свои вечера.       В кабинете Люциуса, в расслабленной недосказанности. Единственный свет исходил от свечей, расставленных по комнате. Люциус сидел за своим столом, разбирая бумаги. Недалеко от него, на софе, устроилась Нарцисса — босоногая, с разметавшимися по плечам волосами; длинные золотые шпильки с жемчугом небрежно валялись на чайном столике. Она предавалась своему единственному пороку — сигаретам. Скверная магловская привычка, которую ее мать выбила бы из нее, если бы только узнала. Беллатриса терпеть ее не могла. Называла плебейской.       Нарцисса не могла остановиться, хотя и соглашалась с этим.       Люциус снова издал тихий, недовольный звук.       — Что такое, любовь моя? — тихо проговорила Нарцисса, выпуская дым из ноздрей, словно дракон.       — Работа, — пробурчал он. Он не стал вдаваться в подробности. Он никогда этого не делал, когда впадал в такое состояние, сосредотачиваясь на решении проблемы до такой степени, что забывал обо всем остальном.       — Ты вечно работаешь, — вздохнула Нарцисса.       — Я бы остановился и занялся чем-нибудь поинтереснее, но ты ведь заканчиваешь свою мерзкую сигаретку, — рассеянно сказал Люциус.       Нарцисса закатила глаза.       — Все дамы во Франции так делают. Это от кутюр, — вздохнула она.       Люциус резко поднял на нее взгляд.       — Мы в Англии. Мы англичане. Все волшебники во Франции — безмозглые идиоты под Империусом, преданные своему Темному «Повелителю» и его видениям нового режима, — насмешливо сказал Люциус.       Нарцисса тихо шикнула.       — О, моя любовь сегодня зла, — прошептала Нарцисса, снова затягиваясь. — Разве ты не веришь в послание Темного Повелителя и его Альянса?       Люциус фыркнул.       — Я не верю и в детские сказки о Бузинных Палочках, хохочущих горшках или волосатых сердцах, так что нет.       Нарцисса снова рассмеялась, потому что помнила одну из них — еще одну встречу Дворов, куда более интимную, чем ту, что предстояла им завтра; ту, на которой им пришлось высидеть один из «припадков» Гриндевальда. Он буйствовал и неистовствовал, с бледным лицом, с мундштуком кальяна во рту, и говорил о видениях, которые проецировал на потолки, — полнейшая колесница. Его аколиты безумствовали вместе с ним — даже суровая Винда Розье, его регент на континенте.       Это было унизительно.       — Он одарен долголетием, — признала Нарцисса.       — Потому что наш Повелитель позволяет ему жить, — поправил Люциус.       Нарцисса была не так в этом уверена.       Нарцисса не понимала, как Темный Лорд смотрит в лицо Гриндевальду, и удерживается от убийства. Она не понимала и причин, но не ее это дело — задавать вопросы Темному Лорду.       Немногие могли позволить себе такое, и она определенно не была одной из них, не имея даже Метки на руке.       — Довольно о Гриндевальде. Что тебя беспокоит? — неохотно сменила тему Нарцисса.       — Гринграсс, — рявкнул Люциус. — Устроила нам экстренный вызов на рассвете и швырнула 150-дюймовое законодательное предложение, ожидая, что мы проголосуем завтра же. Я уже собрал группу оппозиции. Я заставлю ее защищать каждый подпункт этого проклятого законопроекта, прежде чем позволю ему пройти. Темного Лорда даже не было там. Представь, проводить заседание без Верховного Чародея Визенгамота, когда он в стране.       — У вас был кворум? — спросила Нарцисса.       Люциус простонал, откидываясь на спинку кресла.       — К несчастью. — Он потер рукой глаза.       Нарцисса вздохнула и потушила сигарету в мраморной пепельнице. Навела палочку на рот и освежила дыхание, давно привыкнув к вкусу мяты.       — Гвендолин всегда была… упорной. Упрямой, — признала Нарцисса.       А она ведь училась в школе с этой девчонкой.       — Разве она не была пуффендуйкой? — выплюнул с презрением Люциус.       — Ну, факультеты — это лишь ориентиры. Они не определяют всю нашу сущность, — сказала Нарцисса. Она знала это лучше других. Она была слизеринкой до мозга костей, но прекрасно подошла бы и Когтеврану. Она это знала.       — Темный Лорд останется здесь на неопределенное время. Ему нужно укрепить власть над Англией, перекроить ее путь. Он хочет править. В одиночку, — твердо сказал Люциус. Он взглянул на Нарциссу широко раскрытыми глазами, когда она, плавно поднявшись с кушетки, приблизилась. Ее руки легли ему на плечи, и она стала давить, сильно и уверенно, массируя их. Люциус застонал, ощущая, как медленно уходит напряжение. — Если бы он действительно правил, Орден был бы раздавлен уже давно.       — Думаешь, они живы, потому что Гриндевальд позволяет это? — спросила Нарцисса.       — Я знаю, что это так. Северус говорит, что… сильнее, Цисси, — попросил Люциус. Нарцисса крепче вдавила грани ладоней. — Северус говорит, что у Гриндевальда и Дамблдора есть связь с детства. Гриндевальд… полная хрень, но когда-то он был могущественен. Но это неважно. Когда Темный Лорд воцарится в истинном праве, он уничтожит чумную Годрикову Впадину.       Нарцисса не стала вспоминать ту летнюю ночь много лет назад. То лето восемнадцать лет назад, когда Темный Лорд отправился в Годрикову Впадину и был низвергнут, границы его власти отступали все дальше по мере того, как его самого отбрасывало назад.       — Темный Лорд восторжествует, — сказала вместо этого Нарцисса. — На войне. Среди своих Рыцарей. В публичном театре политики…       Ее слова повисли в воздухе, напоминая Люциусу о его делах.       — Гвендолин Гринграсс — заноза в моей заднице, — прошипел Люциус.       — Успокойся, любовь моя, — прошептала Нарцисса, продолжая массировать его плечи. Она наклонилась, прижавшись носом к его щеке. — Я найду способ решить эту проблему. Планы нашего Повелителя первостепенны. Мы не допустим их отсрочки.       — Но что, если…       — Нет, любовь моя, — прошептала Нарцисса, прижавшись губами к его губам. Руки Люциуса почти мгновенно опустились на ее талию, и он потянулся навстречу ей, жадно впуская ее язык в свой рот. Нарцисса отстранилась, тихо рассмеявшись. — Что ты делаешь?       — Ты прерываешь то, чем я хотел бы заниматься, — с улыбкой сказал Люциус, и пусть смешливые морщинки пролегли в уголках его глаз, он все еще был тем семнадцатилетним мальчишкой, в которого она влюбилась, когда ей было четырнадцать, и она подглядывала за своей старшей сестрой и ее друзьями.       Камин вспыхнул изумрудным, и Нарцисса отстранилась от мужа. Люциус простонал, потому что знал, кто придет. Лишь немногие имели прямой доступ в его кабинет. Нарцисса не могла сдержать улыбку, когда сквозь пламя шагнула ее старшая сестра. Она выглядела так, словно вовсе не собиралась ложиться спать, все еще затянутая в облегающее черное платье и корсет — она всегда была смела в моде.       Зеленое пламя облизало за шлейф платья Беллатрисы, и она перебросила свои черные кудри через плечо.       — Доброе утро, дорогие, — сказала она с оттенком иронии, пересекла комнату, поцеловала Нарциссу в щеку, оставляя пурпурный след помады, а затем громко чмокнула и Люциуса.       Люциус застонал и отпихнул ее.       — Беллатриса, прошу, — пробурчал он. Нарцисса рассмеялась, вытирая помаду с его щеки. Беллатриса ухмыльнулась и лениво плюхнулась в кресло напротив него.       — Вы скучали по мне, да? — спросила Беллатриса.       — Ну как же иначе. Ты ведь так редко здесь появляешься, — проворчал Люциус.       Нарцисса улыбнулась. Они были полными противоположностями друг друга. Они были лучшими друзьями, пусть и не желали признавать этого. В целом мире она не любила никого так сильно, как их двоих.       — О чем мы беседуем? — спросила Беллатриса.       Люциус прокашлялся и взглянул на Нарциссу.       — Гвендолин Гринграсс, — быстро сказала Нарцисса. — Она препятствует повестке нашего Повелителя.       Беллатриса рыкнула.       — Сучка, — выплюнула она.       — Именно, — согласился Люциус. — Она верит, что то, что она делает… служит великому благу волшебной Британии.       — Кто может судить об этом лучше нашего Повелителя? Он вообще-то родом из волшебной Британии, — фыркнула Беллатриса. Она повернулась к Нарциссе, и, несмотря на поздний час, ее глаза были сияли маниакальной энергией. — Цисси, тебе стоило бы послушать ее на заседаниях. Противостоит самому Темному Лорду. Бросает ему вызов и ставит под сомнение его слова.       — И чем же он ей ответил? — с любопытством спросила Нарцисса.       Беллатриса посещала заседания от имени Блэк. Их кузен никогда не выходил, вечно сидя в доме.       — Ничем. Он никогда не удостоит ее ответом. О, тебе стоит видеть, как ее это сводит с ума, — сказала Беллатриса, жестоко усмехаясь. Улыбка, однако, быстро сошла с ее лица: — Она внесла новый законопроект, полагаю, поэтому Люци в таком настроении.       — Я не в настроении, — выплюнул Люциус.       Беллатриса продолжила, игнорируя его:       — Она хочет пересмотреть Хартию прав Визенгамота.       Нарцисса резко вдохнула.       — Ее не пересматривали с…       — До Раскола, — закончила Беллатриса кивком. — Она хочет ограничить полномочия Альянса в Англии.       — Что ж, это хорошо, — признала Нарцисса, но ждала, потому что этим дело явно не могло ограничиваться.       С Гвендолин всегда было что-то еще.       — Она хочет, чтобы большая власть в принятии решений и создании законов принадлежала Визенгамоту. Она хочет… снова избирать Министра, — выплюнул Люциус.       Глаза Нарциссы сузились, и она не смогла сдержать гортанный рык:       — Нет.       — Именно что нет, — пробормотал Люциус.       Беллатриса резко встала, сложив руки за спиной, и принялась расхаживать по комнате, словно раздраженное животное в клетке.       — Эта страна принадлежит Темному Лорду. Он… он сражался за нее. Он заложил наши жизни ради нее.       Нам всем есть что терять, подумала Нарцисса. Ее дом, ее комфорт, будущее ее детей. Все это зиждется на их успехе в поддержке Темного Лорда. На воплощении планов Темного Лорда.       — Я найду, как ее остановить, — сквозь зубы процедила Нарцисса; лицо ее было напряженным и мрачным.       Гвендолин Гринграсс не была особо красивой женщиной. Она была одержима работой. Упряма. Хитра и слишком умна. Себастьян Гринграсс не был мужчиной, который хотел бы партнершу, женщину, равную себе. Нарцисса знала, что мужчины, которые женятся на таких женщинах, как Гвендолин — таких, как сама Нарцисса, — либо поднимаются до их уровня, либо ищут кого-то попроще.       А Себастьян Гринграсс был простым, язвительно подумала она. Простым, как его глупенькие дочки.       Нарцисса могла бы убивать драконов, если бы только захотела. Она могла сжечь имя во сне.       — Завтра встреча Дворов. Мы все сыграем свои роли, — прошипела Беллатриса. Она прочистила горло, скрестив руки на груди, и уставилась в ночную тьму. — Она будет там. Но перед кем она склонится? Вот в чем вопрос.       — Это определит наш курс, — согласился Люциус.       Это был договор между троими. Они не намеревались подводить; ни друг друга, ни своего Повелителя.       На мгновение воцарилась тишина. И затем Беллатриса внезапно повернулась к ним.       — Как вы думаете… как вы думаете, наш кузен будет там? — наконец спросила Беллатриса.       — Регулус? — переспросил Люциус. — Его не видели целую вечность.       Беллатриса усмехнулась.       — Я знаю. Но Темный Лорд одарил его вассалом. Он все еще в фаворе. Значит, его пригласят. Думаете, он станет увиливать от этой обязанности? Терпение Темного Лорда не бесконечно.       Нарцисса поджала губы.       — Я не думаю, что именно терпение удерживает палочку нашего Повелителя.       — Тогда что? — потребовала Беллатриса.       Люциус покачал головой       — Мы не будем подвергать его сомнению…       — Я и не подвергаю, — прорычала Беллатриса, оскорбленная самой этой мыслью.       — Регулус и наш Повелитель, должно быть, заключили сделку. Время покажет, будет ли он там, — сказала Нарцисса.       Она лишь надеялась, что права. В конце концов, они с Беллатрисой уже потеряли слишком много родных. Они не могли потерять еще кого-то.       Иногда Рон слышал ночью звуки.       Нечасто что-то прерывало его сон. Рон всегда мог похвастаться на редкость крепким сном. Мама жаловалась на это так часто; Гарри и Джинни подтрунивали, а иногда Гермиона использовала это в своих… определенных целях. Рон был не против.       Но в этом доме стены казались живыми, и они стонали.       Это был не Кричер. Рон знал звуки, которые издавал Кричер. Его ворчание и рычание стали для Рона приглушенным фоновым гулом. Это не имело особого значения.       Сначала Рон думал, что тихий вой в стенах — это трубы.       Сначала. Он мог спать, несмотря на трубы, плюющиеся и нагревающие воду в стенах. Он задавался вопросом, не принимает ли Регулус душ поздно ночью, или, может быть, это Кричер встал постирать белье.       А затем он начал слышать это в коридорах.       Рон выскользнул из кровати, натянув пару толстых шерстяных носков. Они были ручной вязки, как у его матери, но выглядели дороже всего, что он когда-либо носил. Он плотно запахнул халат, взял палочку с прикроватной тумбочки и протер сонные глаза. Он двигался медленно, крадучись, чтобы не скрипеть половицами, потому что, несмотря на то, что они были старыми и местами прогнившие, Рон думал, что полы, возможно, тоже живые.       Он приоткрыл дверь и, подняв палочку, прошептал:       — Люмос.       Кончик засветился мягким белым светом, и Рон тихо выскользнул из спальни. Его комната была втором этаже, двумя этажами ниже Регулуса. Он не думал, что перемещение по дому разбудит его, но Рон не был уверен, что Регулус вообще спит.       Этот мужчина всегда выглядел изможденным.       Рон поднялся по первому длинному узкому лестничному пролету. Он пропускал каждую четвертую ступеньку, потому что помнил, что на этом этаже они скрипят. На следующем этаже — каждую третью. Рон теперь знал этот дом, знал, когда он двигается и меняется, и знал, что сейчас он спал, если не считать звука в стенах. И по мере подъема он понял, что дело не просто в том, что звуки были в стенах.       Они исходили откуда-то.       Они исходили из комнаты, в которую ему было запрещено входить, подумал Рон.       Оказавшись на четвертом этаже, он прошел мимо двери Регулуса, затаив дыхание. Даже единый вздох мог разбудить его.       Глаза Рона давно привыкли к темноте дома Блэков. Его даже не пугали эти гребаные головы эльфов на стенах. Он проскользнул мимо комнаты Регулуса, приглушая свет на кончике палочки полой халата.       Затем была последняя лестница.       У той шаткой старой двери плавала единственная зажженная свеча, а пыль на серебряной дверной ручке блестела, как пыльца пикси.       Она словно звала Рона, пока он поднимался по лестнице. Его нога наступила на скрипучую шестую ступеньку, и он замер, сипло вдохнув. Он выдохнул, не услышав ничего через тридцать секунд, и продолжил путь наверх.       Стоны внезапно прекратились, и Рону показалось, что он слышит, как за дверью что-то шевелится. Он протянул руку.       — Что трусливый выродок делает?       Рон резко вдохнул, и отдернул руку от серебряной ручки. Он обернулся, чтобы увидеть домового эльфа, который презирал его из-за его странной веры в превосходство чистой крови.       — Я подумал, что… я услышал что-то в стенах, но это не стены, это за дверью, — залепетал Рон. — Я подумал, может, еще один боггарт, но…       — Трусливый выродок должен перестать говорить с Кричером, пока не влип в еще большие неприятности, — прошипел Кричер, подбираясь по лестнице, и его тонкие пальцы вцепились в ткань халата Рона, дергая за нее. Рон придержал его, чтобы он не развязался.       — Неприятности? Я же ничего не делал…       — Тебе вообще не положено иметь палочку. Хозяин Регулус слишком доверчив, но он увидит. Он увидит, что Кричер был прав, — пробормотал Кричер с садистским удовольствием. И затем он щелкнул пальцами, и весь дом, казалось, проснулся.       Рон резко вдохнул, когда свечи на стенах разом вспыхнули, а часы забили. Он затаил дыхание, услышав движение в доме, и затем дверь этажом ниже распахнулась.       — Кричер? — послышался сонный голос Регулуса.       — Наверху, хозяин Регулус. Я поймал трусливого выродка, который шнырял, где не следует, — выплюнул Кричер.       На мгновение воцарилась тишина, и после Регулус быстро вылетел из своей комнаты. Он стоял внизу лестницы, глядя наверх, и его глаза были дикими, почти безумными. Кричер буквально подпрыгивал от возбуждения, пока Регулус медленно поднимался, а Рон сделал неуверенный шаг назад, подняв палочку.       — Как ты смеешь… — выплюнул Кричер.              — Все в порядке, Кричер. Все в порядке, — твердо сказал Регулус. Он поднял руки, обе пустые. — У меня нет палочки, Рональд. Ты можешь опустить свою.       — Я подумал… я что-то услышал, — пролепетал Рон.       Регулус медленно кивнул.       — Возможно, ты и услышал, — признал он.       Кричер фыркнул.       — Хозяин, разве вы не накажете его? — требовательно спросил он.       — Нет, Кричер. Ступай в постель, пожалуйста, — твердо сказал Регулус. Кричер с возмущением уставился на него, а затем потянулся, чтобы выкрутить себе ухо, словно наказывая себя за недобрые мысли. Регулус смотрел на это с печалью.       Кричер больше ничего не сказал, и исчез в клубе дыма и ворчания, оставив двух волшебников наедине.       Рон просто смотрел, гадая, для чего Регулус избавился от свидетеля. Это был тот самый мужчина, который убил его дядю Фабиана. Рону так и не довелось встретить Фабиана, и ему говорили, что он лишь мельком видел Гидеона, который вскоре тоже погиб. Никто не знал, что случилось с Фабианом. Знает только этот мужчина.       Может, они не узнают, что случилось и с ним.       — Я не причиню тебе вреда, — сказал Регулус.       — Извини, но я не верю тебе, — слегка истерично ответил Рон.       Регулус сглотнул.       — У меня нет палочки. У меня нет защиты. Ты мог бы убить меня и уйти, — признал Регулус. — Но я бы не хотел этого. Я хотел бы, чтобы ты остался здесь, в безопасности от Темного Лорда.       — Какое дело Лорду Волдеморту до меня?!       — Никакого, но… он ожидает, что я тебя сохраню. Помнишь, ты — мое наказание, — прошептал Регулус.       — Каким образом? — спросил Рон.       — Я говорил тебе… он не хочет, чтобы я раскаялся. Он хочет, чтобы я страдал. И я страдаю. Я страдаю каждый день в этом доме. Но я согласен на страдания. Я сохраню тебя в живых, — резко сказал Регулус. Он вздрогнул и прошептал: — И однажды я освобожу тебя. Может быть… может, не из Лондона, не думаю, что смогу один, но у меня был вассал до тебя. Я устроил его на работу. Я помог ему снять хорошую квартиру. Он даже встретил хорошую девушку. Она… дочь аколита, так что и его скоро повысят. Я могу помочь тебе, но просто… не… не ходи за ту дверь.       — Что за дверью?       Тело Фабиана? Тайный эксперимент? Другой вассал?       — Мои сожаления. Все до единого, — прошептал Регулус, и он звучал так сломано, что с равным успехом за дверью в самом деле могло скрываться любое из предположений Рона или ни одно из них.       Все, что он знал, — что бы ни было за той дверью, это причиняло боль, а Регулус был к нему добр.       — Ладно… — прошептал Рон. — Я не… я не буду смотреть.       — И я ценю это, — с искренностью сказал Регулус. Он медленно пошел вниз по лестнице, ожидая, что Рон последует за ним, так тот и поступил. Рон прокашлялся, спускаясь вниз по ступеням, и из последних сил заставляя себя не оглядываться.       — Мне правда жаль, — тихо сказал Рон.       — Ты был любопытен, — признал Регулус. — Я не дал тебе реальной причины держаться подальше. Но я верю, что ты сделаешь это. А теперь ступай в постель, Рональд.       — Я не ребенок… — запротестовал Рон и уже знал ответ Регулуса до того, как закончил ныть. Для Регулуса, несмотря ни на что, он был ребенком; просто ребенком, который, по жестокой шутки судьбы, оказался посреди войны.       — Это не имеет значения. Ступай в постель. Завтра важный день, — твердо сказал Регулус.       Рон замер.       — Важный день?       — Да. Завтра мы посетим собрание Дворов.       Лунный свет мерцал и извивался, и Гарри не мог дышать. Ему тринадцать. Его учили множеству способов убить волшебников, и все же он задыхался от собственного ужаса. Крики становились все громче, и Гарри чувствовал больше, слышал больше, видел больше. Магия поднималась в его горле песней, но это был чужой голос, который требовал вырваться наружу.       — Прекратите… — хрипло позвал Гарри.       Но они не слышали его сквозь свою ярость.       — Он всего лишь ребенок! — проревела Лили, вмешиваясь в спор Муди и Дамблдора. — Он мой сын.       — Он — Чтец! — рявкнул Муди в ответ, даже не думая уступить. — Его долг — служить. Уничтожить Гриндевальда и Волдеморта.       — А мой долг — защищать его. От вас и от любого, кто захочет его использовать!— взревела Лили.       Руки Джеймса сжались на ее плечах; он попытался оттащить ее назад.       — Пожалуйста, Лили… они не используют… не перенапрягайся, ты заболеешь, — прошептал он, пытаясь успокоить ее.       Гарри уже видел, как она исхудала, видел болезненную бледность ее кожи, видел ее черные, затопившие радужку зрачки. Но ее хватка на палочке не дрогнула. Она сделала еще один шаг вперед, намереваясь встать между ними и Гарри, словно его нужно было защищать от его же учителей.       — Мне все равно, — исступленно прорычала Лили. — Вы не будете учить его переносить боль. Джеймс, они пытали его!..       — Мы хотим убедиться, что он будет в состоянии сохранить секреты Чтеца, — настаивал Дамблдор. — Это была не пытка. Мы выстраиваем его защиту.

(и так, и не так. они учили его боли. тому, что не все, сходящее с его уст,

— песня. порой… порой это был крик. и этот звук, как он узнал, тоже священен.)

      — Он должен быть… он должен быть с друзьями. Он должен веселиться. Он должен быть ребенком, — прохрипела Лили, протягивая руки к Гарри. Не пальцы вцепились в рукав его футболки. Она смотрела на него с яростью львицы в глазах. Это была любовь зверя. Любовь матери.       Какая великая, какая ужасная вещь.       Гарри знал, что для этой любви есть песни. Он знал, что его мать однажды пела песню о своей любви, когда ему было одиннадцать и он был еще наивным мальчиком. Он знал, что это была могущественная песня, достаточно сильная, чтобы сместить законы пророчества, отмеченного во времени момента.       — Он не просто ребенок. Он — Чтец, — твердо сказал Дамблдор. И затем он повернулся к Гарри. — Но нам жаль, что мы причинили тебе боль. Ты не был готов.       — Был, — пролепетал Гарри. — Готов.       Это не ощущалось ложью, даже если легилименция причиняла боль. То, как они пытались силой проникнуть в его разум, все, что он чувствовал, — молнии, огонь, жар чего-то, прокладывающего себе путь по его горлу. Империус ощущался цепями, опутывающими его конечности, когда они пытались приказать ему: «Прыгай, Гарри», «Пой, Гарри», «Будь Гарри».       — Ты не должен быть готов, — проревела Лили. Она подняла палочку. — Вы должны уйти.       — Лили, ты не в состоянии драться с нами обоими, — нетерпеливо сказал Муди.       Лили фыркнула.       — Хочешь поспорить?       И затем она взмахнула палочкой над головой, и Гарри почувствовал, как его оттащило за нее; теперь он стоял, надежно закрытый телами и Джеймса, и ее. Джеймс выхватил свою палочку, бледный.       — Джеймс, — предупредил Муди.       Джеймс покачал головой.       — Она моя жена, — твердо сказал он.       Дамблдор все еще не вынимал свою палочку.       И затем, прямо посреди их гостиной, развернулась настоящая дуэль. Гарри пригнулся, когда красное заклинание пронеслось мимо его родителей, разбив стекло на одной из движущихся фотографий. Семья на фото разбежалась, раскрыв в ужасе рты. Гарри поморщился, когда Лили, извернув палочку, попала Муди в бок, с грохотом швырнув его на пол. Дамблдор отступил; его глаза метались туда-сюда, пока Джеймс поднимал щит вокруг Лили, а она тяжело выдыхала, восстанавливая дыхание.       Щит треснул под очередным залпом заклинаний от Муди, каждое из которых летело в них с намерением обездвижить.       Муди, как и Дамблдор, был учителем Гарри. Но он также был первым учителем Лили и Джеймса. До того Джеймс возглавил Орден, командиром был Муди.       — Довольно игр. Я положу этому конец, — прорычал Муди. — Империус.       И затем Гарри побежал, прорываясь вперед, стоило ему только увидеть, как кончик палочки Муди вспыхнул болезненно-желтым, цветом проклятья Империус. Он проскользнул между Джеймсом и Лили и услышал, как его мать кричит его имя, но ничто не было громче Магии.       Она была повсюду. Жалила его кожу, прилипала к легким, оседала на дне сердца. Гарри протянул руку, его пальцы сомкнулись на палочке Муди, и он ахнул, когда магия пронзила его, закружилась вокруг, и он запрокинул голову, почувствовав горячую жидкость на лбу, у линии волос.       Глаз Муди расширился, а его электрически-синее магическое глазное яблоко бешено завращалось в глазнице.       — ХВАТИТ! — крикнул Гарри.       Мир замер, словно по его команде.       Гарри отшатнулся, разжал пальцы, и то тяжелое напряжение, гнетущая тяжесть в комнате, треснуло пополам, словно старое гнилое яйцо.       Слышно было только его собственное прерывистое дыхание.       — Гарри, — прошептал Дамблдор, застывший между отчаянием и благоговением.       Лили опустилась на колени, уронив палочку с глухим стуком, и поползла вперед, пока Гарри шатался. Лили поймала его, когда он падал, и Гарри сжался, пока мир становился все громче и громче, волны обрушивались на волны, неразборчивые голоса заполняли его голову. Все взывало к нему. Ее руки провели по его лбу и окрасились в красный.       — Уходите, — прошептала Лили. Ее пальцы дрожали, когда она со жгучей виной и ненавистью уставилась на свою руку, словно это она была причиной всему. И затем она посмотрела на Джеймса. — Выгони их! ВЫГОНИ ИХ!       — Альбус… Аластор, вам нужно уйти, — пробормотал Джеймс.       Гарри слышал их будто бы сквозь долгий тоннель, но он ускользал, терял себя, уходил. Он приоткрыл один глаз и, кажется, услышал, как Муди, ворча, заковылял прочь. Но Дамблдор задержался.       — Аластор не должен был этого делать, — твердо сказал Дамблдор. — Приношу свои извинения.       — Ты ему потворствуешь. Я больше никогда не хочу видеть тебя в нашем доме, — прошипела Лили. — Там, снаружи, он может быть Чтецом, если захочет. Но здесь… это его святилище. Ты не осквернишь его больше никогда, Альбус Дамблдор, иначе я убью тебя сама.       Джеймс резко вдохнул.       — Лили, прошу… прошу… — пробормотал он, звуча изможденно. — Альбус, выйдем. Поговорим.       — Гарри, мне искренне жаль, — сказал Дамблдор.       Гарри покачал головой, и уткнулся лицом в плечо матери, размазывая кровь по ее розовой блузке, пытаясь заглушить песню о твердый выступ ее костей. Дверь закрылась, и ему показалось, что он слышит, как отец кричит.       На мгновение воцарилась тишина.       — Величайшая сила, которой ты обладаешь, Гарри — это способность любить. И прощать, — сказал Дамблдор по ту сторону.       Его отец снова повысил голос, и они отошли подальше.       Гарри прижал руки к ушам. Он хотел заглушить все, даже переливы песни Магии, той песни, что забивала ему горло и затрудняла дыхание. Она сгущалась туманом в горле и ослабела только тогда, когда он почувствовал знакомые руки, охватывающие его запястье, оттягивающие его руки от ушей.       — Он не ошибается, — с горькой усмешкой сказала Лили Поттер. Она бросила яростный взгляд на дверь, а когда снова посмотрела на Гарри, ее взгляд был полон нежности. — Величайшая сила, которой любой из нас обладает — это сила любви и прощения.       — Но? — прохрипел Гарри, потому что в каждом уроке Лили всегда было «но».       Лили покачала головой.       — Но он не будет манипулировать тобой здесь, в твоем доме. И я не могу простить ему этого. Может, это и лицемерно, но я растила тебя так, чтобы ты не повторял моих ошибок. А это твой дом, мой дорогой. Магия привела тебя сюда. Это то, что делает Магия.       Гарри закрыл глаза и кивнул, уткнувшись лицом в ее шею.       — Мама… Мне так… страшно, — прошептал Гарри. — Они хотят от меня чего-то, что, я не думаю… я не думаю, что Магия предназначила это мне.       Это было одним из его самых глубоких сомнений, которое он никогда не высказывал вслух; которое он слишком боялся произнести.       — Что, если Она ошиблась насчет меня?       Лили посмотрела ему в глаза.       — Она не ошиблась, — прошептала она.       — Но ты называешь пророчество Проклятием…       — Потому что так оно и есть, — выплюнула Лили. Она выпрямилась и схватила Гарри за подбородок, заставляя поднять голову и заглянуть себе в глаза. — Гарри Поттер, твоя судьба принадлежит тебе самому. Ты возьмешь ее за глотку и создашь ее самостоятельно. Никакая сила — ни Хаос, ни Проклятие — на Земле не изменит этого.