how large the teeth/как велики клыки

      — Разве он не слишком хорошо одет для вассала?       — Нет, любовь моя, он выглядит вполне подобающе для наставника.       — Но ему не подобает говорить в присутствии Темного Лорда.       — Он даже не приблизится к нему, любовь моя.       Гарри привык, что о нем говорят так, будто его нет рядом. Так часто бывало в Годриковой Впадине, а сейчас — и того чаще. Это не значит, что ему это хоть каплю больше нравилось. Он делал вид, что не замечает, поправляя плащ Линкса и подтягивая кружевной носочек Лиры, сползший к щиколотке. Он встал перед ними на колени, но они даже не смотрели на него: их глаза были широко раскрыты и прикованы к огромному особняку, перед которым они стояли.       — Лира, Линкс, вы будете вести себя хорошо, да? — быстро проговорил Гарри. — Пожалуйста, не подведите меня.       — Гарри, Гарри, он такой большой! Даже больше, чем Манор, — прошептала Лира с благоговением, тыча пальчиком.       — Не показывай пальцем, — одернул ее Драко, вплетая свои пальцы в ее и подтягивая ее вперед. — Это ужасно вульгарно.       Драко бросил на Гарри взгляд, будто тот как раз из тех, кто тыкает пальцем. Возможно, так и есть. Гарри крякнул и схватил Линкса, не позволяя ему вывернуться из своей хватки, когда тот вдруг начал упираться, словно испугавшись. Гарри посмотрел на спины Нарциссы и Люциуса Малфоев. Они шествовали по длинной усыпанной гравием дорожке под руку. Люциус опирался на трость, которая, как думал Гарри, ему была не нужна, а нос Нарциссы был так высоко задран, что Гарри сомневался, видит ли она землю. Они словно забыли о своих детях, подумал он со злостью. И поскольку Малфои были отвратительны и хотели доказать ему обратное, Люциус обернулся, и холодность его выражения смягчилась на йоту.       — Дети, мама и я хотим поговорить с вами, — позвал Люциус, высвобождая свою руку из-под руки Нарциссы и протягивая ладонь.       Лира вырвалась из хватки Драко, подбежала к отцу и запрыгнула к нему на руки. Люциус Малфой поднял ее и поцеловал в лоб, точно ничего не имел против таких проявлений привязанности. Линкс схватил руку Нарциссы, и оба родителя начали говорить с детьми тихими, но строгими голосами.       — Это поместье Плесень-на-Холмах, — сказал Драко, прямо-таки расцветая от гордости, будто это был его собственный дом.       — Поместье? — растерянно спросил Гарри, потому что это не был дом. Он бы никогда не назвал это домом.       Здание больше походило на массивного бегемота, уродливое и чрезмерно огромное. Камни выпирали неестественно, горгульи с блуждающими глазами венчали парапеты. Окна были еще больше, и каждое светилось желтым, как глаза василиска. Огромная лестница, ведущая не на первый этаж, а сразу на второй, поднималась к паре двустворчатых черных дверей, распахнутых настежь. Гарри знал, что внутри в самом разгаре прием, но не слышал ни звука.       — Когда-то здесь была деревня, — твердо сказал Драко, когда они начали долгий подъем.       Гарри пришлось подхватить подол мантии и сжать в кулаке, чтобы не споткнуться на ступенях. Он ненавидел свою мантию. Она была неудобной и явно слишком хорошей для его положения. Зеленая, плотно облегающая, с расходящимися лацканами над белой рубашкой того типа, что требует галстука, — он расстегнул верхнюю пуговицу в знак бунта, обнажив впадину горла. Это было почти как вызов. Они хотели пустить серебряную нить по подолу, но Гарри ненавидел эту идею — слишком по-слизерински для того, чтобы он мог чувствовать себя комфортно. И потому по подолу была вышивка золотом, складывающаяся в узор из фруктов, которых он никогда не видел. Это была его единственная парадная мантии, которая у него когда-либо была. Возможно, она бы ему даже нравилась, если бы ее купили не Малфои.       — Я буду единственным вассалом? — пробормотал Гарри, надеясь, что это не так. Ему не хватало Гермионы. И Джинни тоже. Он редко ее видел.       — Даст Мерлин, — проворчал Драко, а затем вздохнул, когда Гарри нахмурился. — Если и они будут, то не рядом с нами. Они будут на кухне: они должны проследить, чтобы ужин был приготовлен в точности по вкусу их господина и госпожи.       Гарри сделал мысленно отметку заглянуть на кухню хотя бы раз. Хотя бы под предлогом проверки, хорошо ли приготовили цыплят для близнецов.       Гарри окинул взглядом глубокий, подобный пещере, главный зал поместья Плесень-на-Холмах. Он был величественным, но все равно уродливым, словно дешевая подделка под что-то другое. Гарри не был уверен под что именно, но знал — чувствовал это, глядя на парящие свечи и величественную лестницу, — что это должно было быть где-то еще.       Они не стали подниматься по следующей лестнице, а двинулись на звук музыки. По мере продвижения по залам людей становилось все больше, и нарастающий гул струнной симфонии начал поглощать все внимание Гарри. А затем они прошли через еще одну пару двустворчатых дверей, и все стало таким ярким, почти ослепительным: люстры, усыпанные хрусталем, и горящие свечи с таким жарким огнем, что он казался белым. И куда бы Гарри ни повернулся, повсюду были люди.       — Что мы делаем? — спросил Гарри. Он взглянул на Драко, который смотрел прямо перед собой: его взгляд метался вокруг, словно стремясь запечатлеть все. — И кто все эти люди?       — Заткнись, — рявкнул Драко. Гарри нахмурился на него, ожидая ответа. Драко откашлялся и начал отвечать гораздо более мягким голосом, чем прежде: — Это два Двора и все, что между ними. Ты, наверное, понял, что сторонники Гриндевальда и сторонники Темного Лорда очень разные. Каждые несколько месяцев Дворы встречаются. Это помогает поддерживать союз.       Гарри помедлил.       — Сам Союз или… союз? — спросил Гарри, потому что думал, что это две очень разные вещи. Казалось, он угадал правильно, потому что Драко брезгливо фыркнул и закатил глаза.       — Как ты думаешь, каковы отношения между Гриндевальдом и Темным Лордом? — прошипел Драко. — Во всей Великобритании есть только один Лорд, и это Темный Лорд. Он самый могущественный человек во всем волшебном мире. Они работают вместе, потому что у них общие цели. Положение Гриндевальда обеспечено только потому, что Темный Лорд уважает его древнюю мудрость.       Дамблдор — самый могущественный человек во всем волшебном мире, — мгновенно пронеслось в голове Гарри, но он изо всех сил постарался взять под контроль свой язык. Наверное, лучше не упоминать общего врага Темного Лорда и Гриндевальда.       — Тогда почему Волдеморт… — начал Гарри.       Драко аж ахнул от возмущения:       — Как ты смеешь называть его так?! — выплюнул он.       Гарри едва не закатил глаза.       — Тогда почему «Темный Лорд» не главный? По крайней мере, в волшебной Британии?       — А разве это не так? — требовательно спросил Драко.              Гарри замедлил шаг, потому что никогда об этом не задумывался. Не всерьез. Он оглядел толпу внимательнее. Теперь, когда он присмотрелся, стало легче отличить сторонников Волдеморта от сторонников Гриндевальда. Последователи Волдеморта были элегантны и осторожны, все вращались вместе. Последователи Гриндевальда носили серебряные буквы «А» на серебряных цепочках на шее.       — Кто они? — сказал Гарри, кивнув подбородком в сторону одной группы. Они были знакомы, явно Пожиратели Смерти или, по крайней мере, близкие к ним. В конце концов, рядом с ними была Беллатриса Блэк.       — Ну, ты уже знаешь тетю Беллу, — нетерпеливо сказал Драко. — Там Август Руквуд. Он глава Отдела Тайн. Антонин Долохов, командир. Торфинн Роули.       Гарри кивнул и попытался быстро запомнить все имена. Он перевел взгляд на группу людей с кулонами.       — А они?       — Какая разница? — ответил вопросом Драко, и на его лице мелькнуло подозрение.       — Мне нужно знать, от кого держать близнецов подальше, — быстро сказал Гарри.       Драко отвлеченно кивнул, вытянув шею и высматривая кого-то.       — Ну, это Аполлина Делакур. Она француженка, но не просто аколит. Она одна из личных прислужниц Мастера Гриндевальда. Так, дальше там… Кассиус Белл. Гуннар Гримссон. Перси Уизли.       Дыхание Гарри перехватило.       — Перси кто? — спросил он. Он вытянул шею, пытаясь разглядеть затылок, на который указал Драко. Он не увидел огненно-рыжих волос, которые привык ассоциировать с Уизли — только тускло-медный затылок.       — О, он редко здесь бывает. Личный помощник Винды Розье. Вот на кого тебе стоит обратить внимание, — отмахнулся Драко.       Гарри не мог оторвать глаз от фигуры, которую Драко назвал Перси Уизли. Он щурился за очками, пытаясь заставить того обернуться. Перси лишь повернулся в профиль, и тогда Гарри пришлось отвернуться, чтобы скрыть лицо. Перси Уизли исчез три года назад.       Перси Уизли был в Лондоне. Перси Уизли перешел на сторону врага.       Перси Уизли мог опознать Гарри, если бы захотел.       Гарри попытался игнорировать бешено колотящееся сердце, держась спиной к Перси. Он стал взглядом искать Винду Розье и увидел, на кого указывал Драко. Суровая, худая женщина с острым подбородком и самой стильной прической, которую он когда-либо видел.       — Кто она? — спросил Гарри.       — Правая рука Гриндевальда. Его регент на Континенте последние семь лет, — со знанием дела сказал Драко.       Винда Розье парила у подножия помоста. Гарри не посмел поднять взгляд выше, вместо этого переведя его на противоположный конец помоста.       — А это Барти Крауч-младший. Знаешь… кажется, он когда-то был вассалом.       — Правда? — выпалил Гарри.       — Да, его отцом был Бартемиус Крауч. Бывший глава Управления магического правопорядка. Предатель. После этого он стал личным вассалом Темного Лорда, а теперь… теперь он его ближайшее доверенное лицо. Во время учебного года он преподает Защиту от темных искусств в Хогвартсе, — сказал Драко. Он звучал самодовольно от того, что все это знал.       Гарри почти стало жаль, что он собирается передать всю эту информацию Гермионе в надежде, что та сможет составить план. У него, кажется, начала складываться ясная картина. Но были еще и промежуточные люди. Те, что порхали туда-сюда, болтая с каждой группой, почти как миротворцы.       — А все остальные? — спросил Гарри.       Взгляд Драко потемнел. Он выпрямился. Прежде чем он успел ответить, Нарцисса и Люциус отвернулись от младших детей, закончив излагать правила их первого выхода в свет. Удовлетворенная тем, что еще раз повторила все близнецам, Нарцисса кивнула, и Драко шагнул вперед; на его лицо опустилась маска.       — Нейтральные семьи. Те, что в правительстве, без идеологии в костях. Их умы мелки. Их не научили мыслить шире. Их возглавляет Гвендолин Гринграсс, — осторожно сказал Драко. Он склонил голову и посмотрел на Гарри взглядом, который мог бы напугать, если бы он не смотрел смерти в лицо. — Смотри внимательно, Гарри. Твоя провинциальная деревушка — ничто по сравнению с этим.       Том сидел на троне, неподвижный, как и камень под ним. Он лениво моргал, принимая приветствия аколитов, и изъявления в преданности от своих Рыцарей. Он принимал все это и мельком поглядывал на Гриндевальда. Геллерт выглядел довольным, скользя взглядом по толпе, и Куини пристроилась у его бока, поднося для него вино. Том упоминал, как неприлично затаскивать свою маленькую служанку на помост, но Куини хмурилась и дулась, и в конце концов Геллерт все уладил. Победа Куини была колкой занозой, как и ее мерзкая самодовольная улыбка, и Том пообещал себе мысленно, что однажды убьет ее. Он позволил этой мысли просочиться сквозь окклюментические щиты, и Куини перестала улыбаться. Она так и не вернула улыбку, особенно когда Том позвал к себе Барти и Нагини; огромная змея плотно обвилась вокруг него, тяжесть ее тела легла на его плечи.       — Следующими идут твои Малфои, — сказал Геллерт. — Посмотрим, как они себя поведут.       Семья Малфоев действительно вышла вперед, и взгляд Тома скользнул по всем ним. Люциус и Нарцисса Малфой, двое из самых преданных. Лейтенант и его леди. Люциус обнажил руку, демонстрируя темный изгиб татуировки на бледной коже, шагнул вперед и сначала склонил голову перед Гриндевальдом, изображая почтение. Нарцисса последовала его примеру, сделав реверанс. Гриндевальд выпрямился, кивнув в ответ.       — Мастер Гриндевальд, благодарим вас за приветствие в вашем Дворе, — осторожно произнес Люциус.       — Мы приветствуем вас в нашем Доме, — с величием провозгласил Геллерт.       Затем Люциус повернулся к своему Лорду и замер. Барти содрогнулся от сдерживаемого смеха, а Нагини прошипела ему предупреждение. Тому не нужно было подзывать его. Люциус хорошо разбирался в его настроениях и невысказанных приказах. Люциус сделал шаг вперед и опустился на одно колено, в то время как Нарцисса склонилась в реверансе, скрестив руки на груди.       — Мой Лорд, — почтительно прошептали они оба.       — Люциус. Нарцисса, — осторожно произнес Том. Он взглянул поверх их голов на троих детей, которые нерешительно ждали позади. Даже Драко, старший, был не уверен. Тому казалось, что мальчик никогда не видел своих родителей на коленях. Они, должно быть, были богами в глазах своих детей. Хорошо. Пришло им время узнать, что есть только один бог, и имя ему — Лорд Волдеморт.       — М-мой Лорд, — поприветствовал Драко, поклонившись лишь в пояс.       Том спустил ему это с рук.       — Ваши дети. Представьте мне их, — потребовал Том.       Нарцисса не поднялась, но кивнула.       — Наш старший, Драко Малфой. Наши младшие, Лира и Линкс Малфой.       Двое младших не шелохнулись, но выглядели нервными.       — Ах, совсем юные. Возраст Хогвартса? — спросил Геллерт.       Дети, казалось, удивились, что к ним обратились, вздрогнули и прижались ближе к старшему брату. Люциус откашлялся.       — В следующем году, Мастер Гриндевальд, — сказал Люциус, не совсем встречаясь взглядом с Геллертом.       — Хорошо, хорошо. Приведите их к нам, когда придет их время, и мы благословим их видением их судьбы, — провозгласил Геллерт.       — Это… великодушно, — прошептала Нарцисса.       Том хмыкнул.       — Поднимитесь. Идите.       Пара поднялась на ноги и медленно попятилась назад, ни разу не повернувшись спиной, пока не оказалась за пределами круга помоста. Но взгляд Тома не дрогнул. Он следил за ними и наблюдал, как двое детей отделились от родителей и бросились к статной фигуре в изумрудном.       Взгляд Тома сузился, когда двое белокурых детей достигли фигуры, и потянули его за рукава; их рты быстро шевелились, произнося слова, которые ему не было интересно различать.       Фигура повернулась, и Том замер.       Он знал этого мальчика. Он помнил его.       Он помнил туманную пелену на его глазах, звуки его криков под Круциатусом. Он не мог вспомнить его имя, но помнил ярость, с которой тот сражался. То, как он остановился лишь тогда, когда попал в постороннего.       У этого мальчика была сестра его собственной палочки.       — Хозяин, на что вы смотрите? — прошипела Нагини ему на ухо.       Том не ответил.       Глаза мальчика теперь были совсем другими.       Они были зелеными. Зелеными, как убивающее заклятье. Электрическими.       Гарри Дурсль встретился с ним взглядом и вызывающе вздернул подбородок.       Как только Драко выпала возможность ускользнуть от семьи, он не преминул ею воспользоваться. Он заметил своих друзей в углу, захвативших всю эту часть бального зала. Он не был удивлен, обнаружив их в самой гуще молодежи, приглашенной ко Двору. Были и потенциальные завистники, один-два подростка хогвартского возраста, и все они бросали завистливые взгляды.       Драко выпрямился с надменной гордостью, протиснувшись между парой мечтательно выглядящих девушек, и вступил в круг.       — Драко, — сказал Тео, хлопнув его по спине в тот момент, когда Драко встал между Блейзом и им, спиной к остальной части бального зала. — Наконец-то. Что задержало?       — Я не виноват. Нам нужно было приветствовать Волдеморта, — сказал Драко.       Это было необходимо, сказал его отец, пока они готовились к полету в карете, — первым делом показать свое почтение. Двор Гриндевальда и Двор Волдеморта всегда находились в шатких отношениях, которые натягивались в присутствии более нейтральных семей волшебной Британии. Отец был так серьезен, что даже Лира и Линкс поняли важность задачи.       — Сразу же? — спросила Дафна, прильнув к Тео.       — Не все мы можем быть безучастными и нелояльными членами общества, — поддразнил Драко, потому что не мог удержаться. Он взглянул на Дафну, и она поджала губы, как всегда, надменная и холодная.       — Мы, Гринграссы, предпочитаем нейтралитет, — отрезала Дафна. — Не так ли, Астория?       Драко поморщился, когда наконец заметил младшую сестру Дафны, таящуюся в ее тени. Та ни разу не отвела от него взгляд.       — Эм… что? — прошептала она.       Драко перевел взгляд на свою собственную невесту. Панси прислонилась к стене, затесавшись между Крэббом и Гойлом, ее верными приспешниками. Она выглядела прекрасно, сильно накрашенная, но все же великолепная. Разрез ее мантий был так глубок, что выставлял всем на обозрение ее декольте. Драко, может, и не желал ее, но все же был в состоянии оценить эстетическую привлекательность. И ее грудь. У Панси всегда была идеальная грудь.       — Привет, любимый, — сухо сказала Панси.       Драко наклонился и поцеловал ее в губы. Это было немного похоже на поцелуй с сестрой.       — Привет, Панс, — сказал он, притягивая ее ближе и обнимая за плечи.       Драко украдкой взглянул на Блейза, но Блейз Забини даже не обращал на него внимания. Желудок Драко сжался в узел. На нем была его лучшая мантия, темно-синия, покрой облегал кожу и подчеркивал тонкий изгиб бледной шеи.       — Ты уже приветствовал Волдеморта? — спросил Драко.       Блейз моргнул и обернулся к нему. На лбу его пролегла хмурая складка.       — Моя мать еще не решила, кому мы будем кланяться. Подозреваю, она ждет, чтобы последовать чьему-то примеру, — сказал Блейз, кивнув головой в сторону Дафны.       Дафна усмехнулась, схватив под локоть Тео; она была вне себя от гордыни при мысли о даже малой причастности к задаванию тенденций.       Потаскушка.       — Лира и Линкс вели себя хорошо. Лучше, чем обычно, — признал Тео. Его голос всегда становился сухим, когда речь заходила о близнецах. Он привык к их проделкам.       — Полагаю, это заслуга их наставника, — сказал Драко. Он выпрямился с легкой усмешкой. — Вассала. Он такой странный. Он рассказывал мне о Годриковой Впадине.       Панси встрепенулась.       — Правда?       — Годриковой Впадине? — тупо спросил Крэбб.       Драко скривился.       — Да. Оттуда он родом. Там все такие чудаки. Язычники, по правде говоря, — сказал Драко. Он вспомнил те несколько ночных разговоров, которые у него были с Гарри. Ни один из них не закончился хорошо, но кое-что болезненно врезалось в память. — Он говорит почти загадками. Верит в самые странные вещи, вроде магии как… божества.       — Как любопытно, — сказал Тео, хмуря брови. — Никогда не слышал о чем-то подобном.       — Это он? — с любопытством спросила Астория, дернув подбородком.       Они повернулись синхронно, чтобы увидеть человека, который пытался совладать с парой детей, внезапно выпущенных в бальный зал, полный аристократов-волшебников.       — Ты уверен? — спросил Тео. — Он выглядит… иначе.       — Это он, — настаивал Драко.       Он хитро взглянул на друзей. Они все наблюдали, как стайка голодных коршунов, и Драко отчего-то вдруг захотелось, чтобы они впечатлились. Может, даже немного позавидовали. Он взглянул на Блейза, и это желание угасло.       Блейз смотрел на Гарри с выражением, которым он лишь изредка удостаивал Драко. Это был взгляд вожделения.       — Он и правда прелестен. Раньше он выглядел очень сексуально, когда был таким собранным, но теперь… — Блейз замок, продолжив мысль про себя.       И Драко мог увидеть то, что он имел в виду, когда посмотрел на Гарри Дурсля. У Гарри были густые, дикие кудри, золотистая кожа и пухлые губы. Он был привлекателен. Он дерзок и, вероятно, был бы ужасно груб с Блейзом, что Блейзу бы это понравилось. Он могущественен, достаточно могущественен, чтобы наложить усыпляющее заклинание на брата и сестру Драко одной лишь силой воли и песни. Он все то, чем не был Драко, и внезапно ему стало дурно.       — Он ничего, — отрезал Драко.       Гарри Дурсль скользил между танцующими парами; его взгляд следил за близнецами, которые носились вокруг, пытаясь зигзагами уйти от него. Он, казалось, не терял концентрации, будто тяжесть их взглядов даже не касалась его. Драко знал Гарри достаточно, чтобы понимать: тот мог чувствовать их взгляды, но ему было все равно. Их взгляды ничтожны, и даже если бы он обернулся посмотреть на них, они бы встретились с мощным, уничтожающим взглядом.       — Он кажется странным, — призналась Панси, вздрогнув и обхватив себя руками. Она положила свою головку на плечо Драко, и у него не поднялась рука ее стряхнуть. — У меня от него мурашки. Как ты можешь быть рядом с ним?       — Как ты можешь удержаться, чтобы не помять его как следует? — похабно ухмыльнулся Блейз, шутливо высунув язык в сторону Панси. Та фыркнула на него, закатив глаза.       — Успокойся, Блейз, — холодно протянул Тео, хмурясь на него. Его рука сжала руку Дафны.       Дафна поджала губы, когда Гарри наконец бросился вперед, схватив и Лиру, и Линкса за воротники. Драко пробормотал что-то, когда Гарри потащил их за собой, бросив каждому из них взгляд. Когда он наконец остановился, то оказался у боковых дверей, дверей, которые вели вниз, на кухни, — Драко знал это поместье достаточно хорошо. Он посещал встречи Дворов с детства. Он вдоволь исследовал особняк Гриндевальда, в разумных пределах.       У дверей стояли двое, словно ожидая. Драко сразу узнал одну из них. Гермиона Грейнджер была в куда лучшей мантии, чем в прошлый раз, когда он ее видел, но все равно выглядела зазнайкой. Драко почувствовал вспышку старого унижения и отвернулся, переведя внимание на ее спутницу. Гораздо более низкорослая рыжая с россыпью веснушек на лице. Она была одета слишком богато для вассалки.       — А это еще кто? — спросил Драко, морща нос.       — Наша вассалка! — оживленно выпалила Астория, чуть громче, чем следовало. Она съежилась, когда поняла, что ненароком привлекла взгляды других к их маленькой группе.       Дафна выпрямилась, ухмыляясь.       — Моя компаньонка, — объявила она. Она выглядела довольной, когда они все оторвали внимание от Гарри и она снова стала их центром. Драко обожал ее — они были так похожи во многом. Но она была крайне тщеславной штучкой. — Я подавала заявку на вассала месяцы назад, и она участвовала в том нападении на Гринготтс. Ну, вы знаете, о нем еще была сноска в «Пророке». Она выглядит прелестно, правда? Лучше любой другой вассалки.       — Она симпатичная, — признал Блейз.       Глаза Дафны сузились, и она стукнула веером по груди Блейза в знак предупреждения.       — Ты будешь держаться от нее подальше, или я подам твои яйца тебе на завтрак, — прошипела Дафна.       Все они знали, что она не шутит.       — Ладно, — простонал Блез. — А что насчет девушки рядом с ней?       — Тронь Гермиону — и я с тебя кожу сдеру.       Вся группа одновременно повернулась, чтобы уставиться на нарушителя.       «Кузен» Драко, Невилл Лонгботтом, всегда был странным. Драко не очень-то помнил их первую встречу, хотя ему хорошо известно, что им обоим было по четыре года. Беллатриса только что заполучила ребенка невесть каким способом, и Драко был довольно груб. Раньше он был избалован. Похоже, в тот день Беллатриса вселила в него страх божий.       Его «кузен» выглядел хорошо, хотя и был одет во все черное. Он всегда так одет, когда сопровождает тетю Беллу, всегда такой же суровый, как и она. И еще в шлейке. У Беллатрисы был странный вкус.       Это был первый раз, когда Невилл заговорил сегодня вечером. Он так редко бывал в их компании, что они почти забыли о нем. Так всегда случалось. А потом он говорит такие странно напряженные вещи. Пугающее напоминание о том, кто его воспитал.       — Ух, — прошептала Астория, глядя на Невилла немного завороженно. Что и следовало ожидать — Астории только такое и нравилось; она самая странная девушка из всех, кого знал Драко. На ней была мантия насыщенного цвета, которая на самом деле хорошо на ней смотрелась, в отличие от тех болезненных пастельных тонов, которые она обычно носила.       Дочери Аполлины Делакур были облачены в нежные тона и выглядели прекрасно и очень по-французски. Но Астория была на них совсем не похожа: очень по-английски красивая, темноволосая и прямая. Драко подозревал, что Дафна хорошо поработала над ее сегодняшним образом.       — Она кошмарная грубиянка, эта твоя вассалка, — холодно сказал Драко, фыркнув.       Уголок рта Невилла дрогнул.       — Хорошо, — согласился он, а затем отвел взгляд, больше ничего не говоря.       — Жаль, что у меня не было возможности поговорить с ним, — пробормотал Блейз.       — Ради Мерлина, Блейз, — протянул Тео, устало.       Блейз фыркнул.       — Мне просто любопытно. Он из Годриковой Впадины. Я тоже хочу об этом узнать.       — Я могу рассказать тебе об этом, — резко сказал Драко.       Блейз приподнял бровь.       — Да? И что?       Драко открыл рот, а затем закрыл его.       Драко мог бы многое сказать. Он мог бы рассказать больше о Магии. Он мог бы рассказать им о том, что шептала ему и отцу Нарцисса — как Гарри Дурсль поймал магию в ладони и обратил ее в ничто. Он мог бы рассказать им о странной манере речи Гарри, о том, как тот смотрел на удовольствие, и о том, как он мог колдовать песней. Драко мог бы рассказать своим друзьям все это и заставить их понять.       Но, глядя на Гарри, он этого не сделал.       Он вообще ничего не сказал.       — Все прошло хорошо, — холодно произнесла Нарцисса, устраиваясь рядом со своей сестрой. Беллатриса моргнула один раз, но даже не повернулась посмотреть на нее, заканчивая излагать последний пункт своего нового проекта, посвященного истории бывших Священных Двадцати Восьми.       Беллатриса извинилась и тут же обернулась, влившись в маленький круг Люциуса и Нарциссы. Беллатриса мельком окинула их обоих взглядом и кивнула.       — Итак, близнецы… они были хороши? — подтолкнула Беллатриса.       — Конечно, — язвительно выпалил Люциус, будто не мог поверить, что такой вопрос вообще возник.       Нарцисса бросила на него насмешливый взгляд.       Они оба знали, что их дети не блистали безупречными манерами.       — Хорошо, — вздохнула Беллатриса. — Волдеморт милосерден, но… им лучше не испытывать его. Невилл ему поклонился.       Люциус приподнял бровь.       — Все когда-нибудь случается впервые. Думаешь, он примет Метку?       Беллатриса закусила нижнюю губу.       — Я бы этого для него хотела. Но… он упрям.       — Неужели? — вежливо спросила Нарцисса.       Беллатриса рассмеялась.       — Он меня не боится, — сказала она, будто это все объясняло, и так оно, пожалуй, и было. Она покачала головой. — У него есть свои… идеи.       — Все будет в порядке, пока он остается полезным членом общества, — сказала Нарцисса успокаивающе. Она взяла руку Беллатрисы и сжала.       Она знала, что ей легко говорить. У Драко за душой нет никакой истории, кроме его собственной. Ему нечего доказывать. Драко может пройти по жизни, жениться на Панси, притворяться, что у него нет романа с тем мальчишкой Забини, который плохо с ним обращается, и жить на богатство Малфоев. Его преданность никогда не будет поставлена под сомнение.       — Мы многое пропустили? — спросил Люциус. — Она здесь?       — Здесь, — подтвердила Беллатриса с тихим шипением; ее глаза метнулись по толпе.       Нарцисса проследила за ее взглядом и увидела Гвендолин Гринграсс и ее нелепого мужа. Кассандру Забини. Амоса Диггори. Корнелиуса Фаджа. Людовика Бэгмена. Всех этих бюрократов из Министерства. Всех, кто трубил о своей преданности Британии и только Британии.       Дураки. Все они.       Британия будет такова, какой ее определит победитель, а они были не против оказаться под перекрестным огнем. Это не удел Нарциссы.       — С Фаджем, Диггори и ее мужем, Себастьяном, проблем не возникнет, — холодно сказала Нарцисса. Она выпрямилась, надевая на лицо ту светскую улыбку, которую оттачивала десятилетиями. — Я начну.       Она сделала шаг вперед, уже готовая двинуться к ним, но тут Беллатрикс резко схватила ее за плечо.       — Регулус. Это Регулус, — прошептала Беллатриса, впиваясь ногтями в руку Нарциссы.       Нарцисса шикнула, шлепнула по руке сестры, и обернулась через плечо. Нарцисса услышала тихий вздох Люциуса и сглотнула, пока остальная толпа начала перешептываться. Все глаза устремились на главу Благороднейшего и Древнейшего Дома Блэков.       Первое, что заметила Нарцисса, — он выглядел куда более уставшим, чем в последний раз, когда она его видела, месяцы назад. Он был худым, будто Кричер недокармливал его; юношеский румянец на щеках сменился осунувшимися скулами. Волосы у него по-прежнему были длинными и прекрасными, ниспадая густыми темными волнами. Нарцисса когда-то завидовала им.       Это был ее маленький кузен. И он избегал их.       — Пойдем, Белла, — твердо сказала Нарцисса.       Люциус откашлялся.       — Цисса, может, не стоит... — начал он.       — Это наш кузен. Он не отвечает на письма. Он не открывает дверь. Он мог быть мертв, — язвительно выпалила Нарцисса, с большей резкостью, чем когда-либо позволяла себе с мужем. Она поняла это, когда он приподнял бровь и почти сразу уступил.       Нарцисса и Беллатриса направились к нему, под руку. Глаза Регулуса слегка расширились, когда они вошли в его поле зрения, — единственные, кто осмелился подойти к нему напрямую.       — Регулус, — прошептала Беллатриса и наклонилась вперед, схватив его за запястье и притягивая к себе.       — Кузины, — пробормотал Регулус, не встречаясь с ними глазами.       — Мы волновались, — твердо сказала Нарцисса. Она не боялась признать это. Это больше не казалось слабостью; не перед ее кровью.       — Неужели? — едва слышно выдохнул Регулус.       — Конечно, — прошипела Беллатриса. — Ты же это знаешь. Мы стучались в твою дверь. Ты не можешь открыть дверь своей крови?       Регулус не ответил.       — Шесть раз за шесть лет, Регулус, — строго сказала Нарцисса. — Вот сколько раз мы тебя видели. Ты всегда был немного затворником. Но потом ты отрекся от службы в прошлом году. А потом ты не просто отрезал нас. Ты отрезал Рабастана. Ты отрезал Эв…       — Я должен приветствовать Волдеморта, — пробормотал Регулус, вырвался из хватки Беллатрисы и скользнул в толпу.       Сестры Блэк знали, что не могут его остановить. Не могут.       Регулус, возможно, больше и не Пожиратель Смерти, но он знает, что его долг — склониться перед троном Волдеморта. По крайней мере, они могли найти некоторое утешение в том, что он не забыл все.       Только их.       Регулус Блэк двигался с намеренной медлительностью к человеку, стоявшему на помосте. Он знал, что там же был и Мастер Гриндевальд, но Мастер Гриндевальд не был главной звездой его кошмаров. Он притворялся, что не испытывал физической боли, оставляя позади своих кузин, фактически сестер. Они были правы; он действительно редко их видел.       Их осталось не так много. Некоторые мертвы, некоторые потеряны.       Регулус смотрел на человека, который разорвал его семью на куски.       Они должны были быть в безопасности. Чистокровная семья. Всегда чистая. И все же идеология разорвала их на части. Регулус вечно скорбит о чем-то. О ком-то.       Внешность Волдеморта почти не изменилась за те семнадцать или около того лет, что Регулус служил ему. Он не постарел, не поседел. Единственное — он стал могущественнее. Что ж, это было неизбежно.       Регулусу было страшно.       — Мой Лорд, — произнес Регулус, опускаясь на колени и держа руки неподвижно на бедрах. Он наклонился вперед, прикоснулся губами к своим костяшкам, делая вид, что не слышит яростного шипения Нагини, не чувствует тяжести осуждения Барти Крауча-младшего.       — Регулус Блэк, наш… верный слуга, — мягко произнес Волдеморт. В его голосе слышалось любопытство, будто он ставил под сомнение это определение.       Регулус сглотнул внезапный ком в горле, поднял взгляд и встретил кроваво-красные глаза. Глаза, обещавшие войну.       — Да, мой Лорд, — тихо сказал он.       Его глаза были любопытного цвета; это всегда отмечала Беллатриса, даже когда они были всего лишь подростками, жаждущими быть избранными им, жаждущими быть замеченными. Он появился, когда они все еще учились в Хогвартсе, под предлогом визита к своему старому профессору, присутствовал на занятиях по дуэлям и уроках и наблюдал за ними всеми. Беллатриса была очарована самой идеей о нем еще с начала. Ее сестра боялась. Нарциссе было все равно. Регулус относился более настороженно.       Регулус знал, что глаза Волдеморта не всегда были красными. Раньше они были… более человечными. Теперь он был больше, чем просто человеком.       Больше… во всем, и это делало его еще страшнее.       — Ты давно не показывался, — протянул Волдеморт. — Я думал, ты вернешься ко мне раньше.       Регулус дернулся вперед, но удержался на месте.       — Мой Лорд, вы обещали…       — Я знаю, что обещал, — прошипел Волдеморт. Регулус опустил взгляд в пол. — И Волдеморт всегда держит свои обещания. А ты?       Регулус понимал, о чем его спрашивают.       — Да, мой Лорд.       — Хорошо, — проурчал Волдеморт. — Ищешь ответы в сказках. Ты всегда был хорош в своем деле.       Регулус кивнул один раз и отвел взгляд.       — А теперь сотри это безнадежное выражение с лица, Регулус. Ты сам этого просил, — прошептал Волдеморт.       Мой Лорд, я жажду милости, — когда-то умолял Регулус.       Он когда-то бросался на землю и рыдал перед этим человеком — не-человеком, большим, чем человек, Регулус знал это — и связал себя узами гораздо худшими, чем связь господина и слуги. Теперь он был сообщником, спутником чудовища.       Но оно того стоило, нахуй последствия, — шипел задний уголок его разума. Регулус знал, что получил за ту милость.       — Да, мой Лорд, — выдохнул Регулус.       Волдеморт кивнул, и Регулус медленно поднялся, избегая посмотреть на Гриндевальда. Ему не нужно было смотреть на этого человека. Регулус отступал под жестоким, веселым взглядом и был уже почти вне поля зрения, когда услышал знакомый смех, тот, что привлекал и приковывал его внимание так же легко, как и в первый день в поезде в Хогвартс.       — Ты отвечаешь на зов нашего Лорда, но не на письма от своего старого и самого дорогого друга? — пропел Эван Розье, протискиваясь сквозь толпу, под всеобщими взглядами. Он приблизился, высоко держа голову, мантия шуршала под его бодрым шагом, пока он не встал плечом к плечу с Регулусом. Он усмехнулся ему, толкнул его плечом, а затем повернулся обратно к Волдеморту.       — Эван, — протянул Волдеморт, склонив голову.       Губы Эвана изогнулись в сладчайшую улыбку, когда он двинулся вперед и опустился на колени в знак почтения. Он поднял взгляд сквозь свои медово-рыжие ресницы и наклонился; его губы коснулись кончиков пальцев Волдеморта.       — Мой Лорд, — прошептал он.       Регулус приподнял бровь, когда губы Волдеморта дрогнули, и тот произнес:       — Можешь идти, Эван.       — И мне… вернуться позже? — спросил Эван, потому что он всегда был дерзким.       Волдеморт фыркнул.       — Иди.       Это было равносильно «да». Эван усмехнулся, быстро поднялся и развернулся. Он вернулся к Регулусу, схватил его за локоть и осторожно увел от Гриндевальда и Волдеморта. Как только они вышли за эту маленькую границу, Регулус стряхнул руку Эвана со своей руки и посмотрел ему в глаза.       Мгновение ничего не происходило: Эван подвигал бровями, а Регулус фыркнул.       — Шлюха, — протянул Регулус.       Эван засиял.       — Реджи, затворник, добро пожаловать домой, — сказал Эван, обнимая его, будто приличия были уже не важны, раз он теперь грел заветное место в постели Волдеморта. Регулус терпел объятия, недолго, а затем отступил.       — Так вот почему ты избегал Беллу. Он променял ее на тебя? — протянул Регулус.       Эван сверкнул улыбкой. Он был сокрушительно красив. Это так не в стиле Волдеморта, что заставило Регулус несколько раз моргнуть. Эван был опасен, но опасность эта проявлялась в скорее ловкости рук. Он с большей вероятностью отравил бы противника, чем вызвал на дуэль, хотя в бою он тоже был свиреп. Он был светловолосым, жилистым, с улыбкой щеголя-повесы и красивыми сиреневыми глазами. Полная противоположность Беллатрисе.       — Он от нее устал, — сказал Эван без тени самодовольства, просто констатируя факт. — Он устанет и от меня однажды. По крайней мере, я не буду принимать это на свой счет.       — Ну, Белла всегда была мелочной, — пробормотал Регулус про себя.       Он все еще помнил время, когда он и С… его брат подшутили над ней, когда были детьми, украв всех ее кукол. Она подожгла их кровати вместе с ними.       — Мелочная. Безумная. Нашему Лорду нравятся безумные, — поддразнил Эван.       Регулус хмыкнул, глядя на Эвана. Эван был могущественным, опасным, ядовитым и да, безумным. У их Лорда и правда был типаж. Регулус сказал это и вслух. Эван снова рассмеялся.       — Он также… щедрый Лорд, — сказал Эван, показательно облизав языком губы, и Регулус застонал.       — Мерлин, Эван, ты вульгарен.       — И ты меня любишь, — прошипел Эван, тычась носом в щеку Регулуса и смеясь. — И ты ревнуешь. У тебя тоже могло бы быть это.       — С Волдемортом? — плоско, с насмешкой спросил Регулус.       Эван снова зашипел, теперь немного опаснее.       — Заткнись. Нет, очевидно же, с Рабастаном.       Регулус не отреагировал. Он не хотел говорить о Рабастане. Он не хотел думать о Рабастане, потому что если он подумает о Рабастане, то подумает о том, как все развалилось. Он подумает о двери наверху в доме на Гриммо Он подумает и впадет в отчаяние…       — Что я пропустил? — спросил Регулус вместо этого.       — Ты бы знал, если бы выходил из дома, — насмешливо пропел Эван.       Регулус на мгновение задумался о том, чтобы рассказать Эвану все. Об исчезающей Метке на руке, обетах, что привязывают его к основанию дома номер двенадцать на Гриммо, сделке, которую он и Волдеморт заключили в обмен на продолжение жизни в полу-существовании. Но он не стал, потому что пусть Эван и был его старейшим другом, но он был предан Волдеморту в манере, сравнимой с Беллатрисой. Эван никогда бы не простил его. Он едва простил его за отказ от активной службы.       — Винда здесь. Расскажи мне об этом, — сказал вместо этого Регулус.       Верхняя губа Эвана скривилась, и он закатил глаза.       — Тетушка Винда должна быть на континенте, но все самые доверенные аколиты Гриндевальда собрались здесь. Думаю, он хочет показать, что он так же могущественен здесь, на островах, как и наш Лорд, но мы знаем правду…       — Ты в порядке? — прошептала Гермиона, пока их вел вниз по лестнице ковыляющий домовой эльф, который, казалось, был главным в хозяйстве. Она так думала только потому, что каждый раз, когда Гермиона или Джинни дышали слишком громко, он бросал на них сердитый взгляд, будто они тоже должны быть тихими и покорными, как домовые эльфы.       Если бы у Гермионы была способность чувствовать к ним жалость, она бы чувствовала.       — Я… ты думаешь, он ошибается? — спросила Джинни; ее голос был тише, чем когда-либо слышала Гермиона. Джинни не должна была быть такой тихой; она громкая, дерзкая и бесконечно храбрая. А сейчас она просто звучала… юной. Она напоминала Гермионе, как молоды они все. — Гарри ошибается. Он должен ошибаться.       — Он сказал, что Малфой назвал его по имени, — медленно сказала Гермиона.       Она не хотела, чтобы Гарри был прав. Но она видела беспокойство в его глазах, глубокое сожаление, которое он испытывал за Джинни.       — Но видел ли его Гарри? Они разговаривали? — потребовала Джинни.       Гермиона нахмурилась.       — Ты же знаешь, он не может, если он… если это действительно Перси, — мягко сказала Гермиона, пока они шли по длинному коридору и остановились перед ничем не примечательным портретом девушки. Она была молодой и почему-то знакомой, хотя Гермиона никогда не видела ее в жизни. Девушка на портрете смотрела на них с пустой слащавостью, поглаживая собственные светлые волосы. Домовой эльф кивнул, девушка кивнула в ответ, и портрет отъехал в сторону, открывая еще одну винтовую лестницу вниз.       — Я… я просто не могу, — сказала Джинни, качая головой. Ее пальцы вцепились в тонкую ткань юбки ее мантий, и она приподняла ее, спускаясь вниз, пошатываясь на паре взятых взаймы каблуках. — Как ты себя чувствуешь?       — Джинни… — начала Гермиона.       — Я не могу, Гермиона, — сказала Джинни, и ее голос стал еще тверже. — Потому что если я подумаю об этом… мне придется думать о том, что я все эти годы оплакивала предателя. Моя мать и отец скорбят о предателе каждый день.       Гермиона знала, что все сложнее. У нее не было кровной семьи. Она почти не помнила своих биологических родителей: в памяти осталось только тепло их объятий, обещание их любви. Она не часто думала о них, она знала — им стерли память. Они не помнят ее, но она думала, что, возможно, их любовь помнит. Так что у Гермионы не было кровной семьи.       Но это не значит, что у нее не было семьи.       У нее был Гарри. Рон. Лили и Джеймс. Весь клан Уизли. Римус и Марлен Маккиннон. Лаванда Браун и некоторые другие девушки, с которыми она делит дом. Вся Годрикова Впадина. Они были частью ее. И Гермиона не знала Перси, совсем не знала, потому что он был намного старше, а она пробыла в Годриковой Впадине всего несколько лет до его исчезновения.       — Ты… действительно думала, что он мертв? — спросила Гермиона.       И с глубоким последним вздохом Джинни сказала:       — Я бы хотела, чтобы он был мертв. Потому что альтернатива…       Когда она покачала головой, Гермиона поняла, что Джинни говорит это искренне. На сегодня разговор окончен. Так что вместо этого они обратили внимание на кухни.       Здесь были и другие вассалы. Все они были одеты в тускло-коричневые мантии, как у Гермионы, и они поглядывали на Джинни странно, будто она была белой вороной в своей прекрасной мантии. Они осторожно инструктировали домовых эльфов по поводу различных блюд, каждый перечислял ограничения и правила. Гермиона была благодарна, что Беллатриса и Невилл не давали ей такой задачи, лишь приказав, чтоб ее было видно, но не слышно, и чтобы она держалась рядом весь вечер на случай, если им вдруг что-то понадобится.       — Это кухни. Вам нужно сказать Мимси ваши заказы? — наконец произнес домовой эльф, уставившись на них, будто они были чем-то ужасным.       — Нет, — сказала Гермиона, как раз когда Джинни вздохнула и кивнула, выглядев обиженной.       Мимси фыркнула.       — Хорошо. Вы идите туда, мисс, пока Мимси говорит с этой мисс, — сказала Мимси, отмахиваясь от нее. — Идите, идите, и поешьте, пока вы не понадобились.       Гермиону оттеснили, и она медленно пробиралась сквозь контролируемый хаос кухонь, нервно оглядываясь. Это немного напомнило ей ту большую общую кухню около городской площади в Годриковой Впадине. Там все готовили для Медитации. Гермиона бывала там нечасто; она очень плохо готовила, но когда ее впервые спасли из приюта — скорее освободили — миссис Уизли очень хорошо о ней заботилась. Одиннадцатилетняя Гермиона Грейнджер, бегущая по пятам за матроной общины, наблюдающая огромными глазами, как та готовит на сотни человек.       — Иди сюда, девочка, — позвала женщина с сильным ирландским акцентом. — Ты любишь курицу?       — Обожаю курицу, — прохрипела Гермиона.       Женщина усмехнулась.       — Хорошо, потому что это то, что ты получишь. Садись, — скомандовала она. — Я наложу тарелку твоей подруге, когда она разделается с Мимси.       Гермиона села и посмотрела на жареную курицу с картошкой и зеленью. Она набросилась на еду немедленно, внезапно почувствовав волчий голод. Женщина рассмеялась.       — Ты голодная маленькая штучка, — сказала женщина.       — Мне девятнадцать, — сказала Гермиона.       Женщина фыркнула.       — А мне сорок семь, — парировала она. — Рошин Финниган.       — Гермиона Грейнджер, — представилась Гермиона. Она не была уверена, вежливо ли называть, чьим вассалом она является, поэтому ничего не сказала.       Рошин, казалось, ничего от нее не ожидала, просто улыбалась и смотрела, как она ест.       — Помедленнее. Никто у тебя не отберет, — сказала Рошин. А затем она нахмурилась: — Тебе приходится об этом беспокоиться?       — Нет. Невилл следит, чтобы я ела, — сказала Гермиона.       Рошин выпрямилась.       — Невилл? Невилл Лонгботтом?       — Ну, так меня зовут.       Рошин повернулась к голосу. Вассалы даже не остановились, когда Невилл Лонгботтом спустился по винтовой лестнице и прошел через кухню, будто это было одним из тех мест, которые он регулярно посещает. Даже Мимси не стала спорить, хотя Джинни и бросила на него странный взгляд.       — Питаетесь здесь, мистер Лонгботтом? — спросила Рошин, но несерьезно. Скорее поддразнивая.       — Ах, нет. Тетя Белла такого не потерпит, но несколько закусок, с другой стороны… — сказал Невилл с усмешкой.       — А где по ее мнению вы сейчас? — спросила Рошин, приподняв бровь.       Невилл пожал плечами. Он выглядел более раскованным, чем когда-либо в присутствии Гермионы, будто бы в большой мере был как дома на этих кухнях, чем в Шоломанс.       — Она не думает обо мне вовсе сейчас. Волдеморт наверху. Вот где все ее внимание, — твердо сказал Невилл. Он повернулся к Гермионе, улыбнулся и помахал, а затем немедленно начал обходить всю кухню, приветствуя каждого вассала по имени.       Джинни плюхнулась на стул рядом с Гермионой, крякнув.       — Все эти Гринграссы такие привередливые. Можно подумать, Дафна самая худшая, но на самом деле ее отец — кошмар наяву, — пробормотала она. А затем приподняла бровь, наблюдая, как Невилл наклоняется и обнимает пожилого мужчину. — Кто это? Еще один хорошо одетый вассал?       — Нет, — тихо сказала Гермиона, качая головой. — Это Невилл Лонгботтом. Воспитанник Беллатрисы Блэк.       Джинни отпрянула.       — Серьезно? Это он?       — Серьезно.       Джинни наклонилась вперед и принялась уплетать свою тарелку.       — Он такой же странный, как и Дафна. Что ж, это ожидаемо. Не доверяй ему.       Гермиона хотела сказать: «Я и не доверяю». Но это было бы не совсем правдой. Невилл раз за разом доказывал свою надежность. Он добрый, отзывчивый и всегда защищает ее от Беллатрисы.       — Я серьезно, Гермиона. Логически может казаться, что он помогает, но иногда ты не до конца понимаешь людей… — говорила Джинни.       И тут за их спинами раздался голос:       — Ладно, ладно, не толкайся. Послушай, Регулус Блэк не хочет ничего особенного. Держу пари, мы скоро все равно уйдем. Ладно, я серьезно, ты маленькая, но все время тычешь мне в зад коленки, — говорил он.       Он звучал так знакомо.       Она не позволяла себе скучать по нему.       Гермиона перестала дышать.       Он выглядел немного более осунувшимся. Немного бледнее, веснушки чуть темнее на коже. Он не выглядел голодным или замученным.       Ужасный звук прорвался сквозь тишину кухни. Гермиона отстраненно осознала, что это она — она издала этот звук. Ее руки сжались в кулаки, пока она смотрела на него, чтобы они не дрожали, а Джинни прошептала его имя.       — Рон, — повторила Джинни громче, а затем перепрыгнула через кухню, проскочив мимо других вассалов, которые уставились на них.       Рон едва успел поймать ее, и тут же крепко обнял, прижавшись лицом к ее волосам. Его плечи тряслись так, что Гермиона знала — он может заплакать в любой момент. Его руки дрожали на спине Джинни, пока он крепко держал ее, а Джинни прильнула к нему. Гермионе показалось, что Джинни что-то говорит, но она не могла разобрать слов из-за глухого стука собственного сердца в ушах. Рон наклонился, поцеловал Джинни в лоб, а затем отступил. Джинни, казалось, была не совсем готова отпустить.       Гермиона не возражала. Она просто смотрела на Рона. Позволила себе впиться взглядом в его образ и найти в нем опору; невидимое, невероятное облегчение. Он смотрел на нее в ответ, и его глаза скользили по ней, отмечая каждую перемену. Рон что-то тихо сказал Джинни, ее губы скривились, но она наконец отпустила его рукав.       Рон пересек комнату тремя большими шагами, его руки поднялись к ее лицу, охватив челюсть. Он приподнял ее лицо, заключив его в чашу ладоней. Его лицо расплывалось перед глазами, и Гермиона поняла, что вот-вот заплачет. Она шумно шмыгнула. Это было отвратительно; кислая слизь стекала по горлу, но она изо всех сил старалась сдержать слезы.       — Гермиона Грейнджер, ты выглядишь прекрасно, — прошептал Рон.       Гермиона подавилась смешком.       — Ты ужасный лжец, Рон Уизли.       — Для меня ты всегда прекрасна, — поклялся Рон и наклонился, прижавшись лбом к ее лбу. Он закрыл глаза, глубоко дыша, и Гермиона обнаружила, что дышит с ним в такт. — Я думал… что ты мертва.       — И я думала то же самое, — прошептала Гермиона. Она думала об этом и надеялась, что ошибается, а потом снова думала, потому что Гермиона крайне редко ошибалась в свой жизни. Но на этот раз она ошиблась. — Я очень рада, что ошиблась.       — Я тоже, — тихо рассмеялся Рон. Он легонько поцеловал ее веки, еще раз в яблочко левой щеки, еще раз в подбородок. — Как ты держалась?       — Я с Беллатрисой. Это тяжело. Невилл составляет мне компанию, — честно сказала Гермиона.       Рон остановился и медленно поднял взгляд поверх головы Гермионы на мужчину, который все это время тихо сидел у камина, неспешно доедая свой ужин. Гермиона обернулась через плечо. Невилл слабо улыбнулся.       — Привет, Рон, — позвал он.       Гермиона замерла.       — Ты… ты его знаешь? — выпалила она. Она не была уверена, к кому обращается.       — Да. Он втрескался в мою подругу с блошиного рынка, — насмешливо фыркнул Рон.       Джинни повернулась, чтобы посмотреть на него, приподняв бровь.       — Ты завел друзей?       Рон рассмеялся, а Невилл покраснел, и Джинни принялась дразнить его, так знакомо. Гермиона купалась в этом звуке и не хотела его забывать. Она думала, что, возможно, позволила бы себе забыть его, если бы было слишком больно. Она плохо работала, когда чувствовала себя человеком. Сантименты плохо влияли на эффективность.       — Я не втрескался в н-нее… — забормотал Невилл.       — Прости, приятель, я видел вас двоих вместе. Самая милая парочка, — сказал Рон, а затем замолчал, прищурившись. Гермиона узнала это выражение на его лице. — Что… насчет этого. Ты воспитанник Беллатрисы, да? Полагаю, Гермиона имеет в виду Беллатрису Блэк. Забавно, что ты никогда об этом не упоминал.       — Забавно, — плоско сказал Невилл.       Гермиона сглотнула, схватила Рона за руки и потянула его прочь, к моменту, который будет только их.       — Не… неважно. У нас будет время наверстать упущенное, — сказала Гермиона. — Я следила за Джинни и Гарри.       — Конечно, следила, — мягко сказал Рон с доброй улыбкой.       Гермиона медленно улыбнулась в ответ, потому что не была уверена, заслужила ли еще. То, что он вернулся. Это… статистически маловероятно. Она чувствовала, будто выиграла в лотерею, а надеяться, что и следующий билет вытенет удачно...       — Я просто… я хочу смотреть на тебя, — прошептала Гермиона.       Она хотела запомнить каждую веснушку, изгиб его носа, форму губ. Они стояли в углу кухни, одни, но не совсем в одиночестве. Она чувствовала на себе взгляды других вассалов и некоторых домовых эльфов тоже. Она знала, что Джинни зорко следит. Она прикрывает их спину.       Но Гермиона умела притворяться. Она могла притвориться, что они одни. Только сейчас.       — Любимый, — сказала Гермиона едва слышно, но знала — Рон слышит. Ее пальцы вцепились в его лацканы, и она притянула его ближе, ощущая нелепый ужас при мысли о малейшем свободном дюйме пространства между их телами. Она уткнулась лицом в его плечо, глубоко вдохнула, вдыхая запах его кожи.       Она называла его так только наедине. Сейчас они были одни.       — Любимая, — прошептал Рон ей в волосы. — Я скучал.       — Я скучала больше, — с силой сказала Гермиона. — Это было как… будто оторвали конечность.       — Каждый раз, когда я думал о тебе, меня почти тошнило, — прошептал Рон. — Я не мог думать о тебе, потому что был уверен, что умру от этой боли.       — Если бы я думала о тебе, я бы, наверное, остановилась. А я не могла остановиться, — призналась Гермиона, потому что она всегда боялась остановиться. Гермиона наконец почувствовала, что может быть уязвимой, может прошептать: — Мне было страшно.       — Я думал, ты мертва, — пробормотал Рон. — Думал, умру, так и не женившись на тебе.       — Женившись на мне? — повторила Гермиона, и когда она посмотрела на него, он улыбался. У них уже был этот разговор. — Посреди войны?       — Да, посреди войны. Как мама и папа. Как Лили и Джеймс.       — Величайшие истории любви в мире, — весело фыркнула Гермиона.       Этот разговор был эхом всех их личных моментов. Уязвимость, которую Гермиона прячет под кожей, доброта, которую она жадно берет от Рона, прижимает к себе. Она копит ее и притворяется, будто ее любовь не всепоглощающая, будто она не может довести ее до гибели. Ее так много, что кожа пылает — ей некуда деваться.       — Ты бы вышла за меня, правда? — тихо рассмеялся Рон, притягивая ее ближе.       — Не раньше, чем закончится война, — повторила Гермиона. Это то, что она всегда говорила, но с каждым разом она имела это в виду все меньше и меньше, даже если он просто шутил. — Любимый, а кто купит обручальные кольца?       Рон фыркнул.       — Река.       — Ох, река? — с легкой улыбкой поддразнила Гермиона. — А свадебный стол?       — Деревья.       — И что заставит деревья и реку сделать это? А свадебное ложе? — прошептала Гермиона, и ее улыбка исчезла. Она цеплялась за что-то; за мысль, что они все еще будут живы, и будет кому пожениться после этой войны. Потому что они оба знали: если выбор будет между ними и Гарри, то всегда выберут Гарри, потому что он единственный.       — Птицы, потому что так велит Магия. Магия свела нас вместе, — настаивал Рон, и его пальцы сплелись с ее. Гермиона снова положила голову ему на грудь, закрыв глаза.       — Ладно, любимый, — прошептала она. — Птицы приготовят наше свадебное ложе. Деревья накроют свадебный стол. Река купит обручальные кольца.       — Река купит обручальные кольца, — пообещал Рон.       Гринграссы не подходили представляться всем скопом.       Это было довольно смело с их стороны, то, как они подтекали по одному, без особого почтения. Сначала появился Себастьян Гринграсс, пресный человек, который съеживался в присутствии жены и все же кипел от ярости, когда она отворачивалась. Он задержался на краю, создавая впечатление, что не хочет разговаривать ни с Томом, ни с Геллертом. Затем к нему присоединились дочери. Том не знал их имен. Он знал только, что одна из них хогвартского возраста, а другая дружит с сыном Люциуса и помолвлена с сыном Нотта.       Эту помолвку когда-то предложила Нарцисса, и она хорошо потрудилась, чтобы это устроить. Связь неуловимой семьи Гринграссов с делом Волдеморта, говорила она.       Он щедро вознаградил Малфоев после этого успеха.       Но одна все еще держалась особняком.       Гвендолин Гринграсс была величественной женщиной, суровой и целеустремленной. Самый громкий голос во всем Визенгамоте не был красивой женщиной, но она была могущественной, достаточно яркой, чтобы затмить своего мужа и всех окружающих. Когда она присоединилась к семье, то стало очевидно, что именно она вела их, двигаясь с одной определенной целью, без лишних слов, готовая покончить с этим.       — Господин? — прошептал Барти, когда Том наклонился вперед, подперев кулаком подбородок.       — Я нахожу себя заинтересованным, — признался Том, хотя и не любил этого.       Все Диггори, Фаджи и Бэгманы этого мира наблюдали.       Гвендолин поднялась на помост и посмотрела между Томом и Геллертом.       А затем она сложила руки за спиной.              — Верховный Чародей Волдеморт. Мастер Гриндевальд. Мы, семья Гринграсс, благодарим вас за приглашение сегодня встретиться с вашими Дворами, — провозгласила Гвендолин. Она не представляла свою семью, но все они застыли у нее за спиной, уставившись в пол. Никто из них не встречался с ними взглядом.       Их хорошо выдрессировали.       — И мы благодарим вас за принятие нашего приглашения, — беспечно сказал Геллерт. — Гвендолин Гринграсс, мы хорошо знакомы с вашей работой.       Гвендолин, надо отдать ей должное, не дрогнула.       — Рада это слышать, сэр, — сказала она. Она была вежлива, но никогда — подобострастна. — Моя главная цель — улучшить жизнь всех волшебников в Британии. Я буду продолжать стремиться к этому до последнего своего вздоха.       Тщательный акцент на «Британии» заставил уголок рта Тома дрогнуть.       — Благородная цель, — осторожно произнес Том. Гвендолин наконец повернулась посмотреть на него и выглядела вдвойне встревоженной. — Я вернусь в Британию на время, мадам Гринграсс. С нетерпением жду нашего сотрудничества ради лучшей… Британии.       Гвендолин кивнула один раз.       — Разумеется, Верховный Чародей. А сейчас, если вы меня извините…       Затем она развернулась и снова спустилась, ясно обозначив свою позицию.       Тому было почти смешно.       Геллерт фыркнул рядом.       — Неужели она слишком хороша, чтобы кланяться Мастеру волшебной Европы? — требовательно протянул он.       — Слишком горда, — прошептала Куини, изрыгая яд в спину Гвендолин.       Слишком проницательна, — не согласился мысленно Том, шестеренки в его голове вращались, планы сплетались воедино, пока он обдумывал следующий шаг.       — Посмотри на них. Наблюдают за каждым нашим вздохом, — прошипел Геллерт, привлекая внимание Тома. — Еще подумают, что все могут говорить с нами так.       — Нет, только она, — сказал Том. — В конце концов, она Гвендолин Гринграсс. Она неприкосновенна.       — Никто не неприкосновенен.       — Геллерт, не стоит, — высокомерно сказал Том. — Ее любят в этой стране. Ее считают защитницей среди тех, кто верит, что я не забочусь об интересах Британии.       — А чьи интересы ты бы защищал? — потребовал Геллерт.       — Твои, — с предостережением в тоне ответил Том, поворачиваясь к нему.       Геллерт расслабился, несмотря на тщательно сдерживаемую ярость в голосе Тома.       — Хорошо, — сказал он. И с невероятной проницательностью Геллерт произнес: — Остальные не подойдут. На этом все приветствия сегодня закончатся.       Он звучал самодовольно, будто это была игра. Он притащил своих аколитов с континента. Его прихвостней было больше, чем у Тома. Том не боялся такого расклада.       — До следующего раза, — высокомерно сказал Том.       Геллерт постучал пальцем по подбородку, прищурившись.       — Ты коллекционируешь детей именитых семей, не так ли?       — Сила может быть наследственной.       — Беллатриса Блэк… Нарцисса Блэк… тот самый. Тот, которого никогда не видно. Регулус Блэк, — начал Геллерт.       Том хмыкнул.       — Что насчет него?       — Я его почти не вижу, — сказал Геллерт. — Почему?       Куини зашипела.       — Ты знаешь почему, Мастер, — сказала Куини, передавая ему еще один бокал вина. Ее глаза лихорадочно блестели, тот странный голубой цвет, который всегда был у них, стал еще ярче. — Он знает.       Геллерт застыл, поворачиваясь к нему.       — Волдеморт…       — Он ничего не знает, — поправил Том с усмешкой. — Он знает, что его долг — читать. Разбирать истории, которые не более чем просто сказки. Он охотится за предметами, которые существуют, и за людьми, которых нет. Он предан.       Регулус предан только потому, что Том позволяет ему свободу. Это обмен, на который он готов пойти. У каждого из его Пожирателей Смерти есть часть его, секрет, за который они цепляются, стабильность которого создает иллюзию власти. И Том не возражает против этого, не тогда, когда он владеет каждым из них, до самого мозга костей.       Том не совершит ошибок, которые совершил Геллерт. Он не имеет привязок. Он — и есть сила притяжения.       — А ты? — спросил Геллерт, глаза его сверкнули. — Ты предан нам?       — Мы союзники, — осторожно сказал Том. Он гадал, сможет ли Геллерт разобрать истинный смысл сквозь туман магии и дыма, витающий у него над головой. Он подумал, что его аколит, должно быть, все понимает, но он даже не смотрел на нее. Она не стоила ни грана его внимания.       — Мы союзники. Quid pro quo. Ты исследуешь леса близкие, а я отправляю волшебников прочесывать земли дальние. Ищем на континенте… реликвии. Для тебя, — сказал Геллерт.       Том усилием воли удержался от того, чтобы закатить глаза.       — Quid pro quo, — торжественно сказал он, поднимаясь на ноги и расправляя мантии. Даже не глядя, он знал, что вся комната замерла, все взоры жадно и испуганно направились к нему, выискивая. Его палочка выскользнула из рукава, и удобно легла в мозолистую ладонь.       — Куда ты идешь? Почему ты покидаешь нас? — холодно спросил Геллерт.       — Мои Рыцари — мои уши, мои руки, мои глаза, когда меня нет рядом. И все же, теперь я рядом, — сказал он, а затем взмахнул палочкой над собой, наложив самое мощное заклятье Невидимости, на какое был способен.       Почти сразу он увидел, как оно подействовало: все они были вынуждены отвести взгляд. Как будто кто-то взял каждого за подбородок и силой отвернул их лица. Потребовалось лишь легчайшее движение, малейшее усилие. Его детское «я» было бы в восторге.       Том медленно спустился по ступеням и растворился в толпе, не теряя той безупречной точности движений, что сопровождала его на дуэлях. Его взгляд скользил по лицам — аколиты, Рыцари, те, кто находился между ними, и те, чье присутствие не имело значения. Он видел всех. Шахматная доска была собрана целиком: каждая фигура стояла на своем месте. Все они были пешками — знакомыми, изученными, в большинстве своем полезными, даже когда казались ничтожными.       Каждый был на своем месте. Все. Кроме…       Он не видел, не слышал его, но знал.       Он помнил остроту тех зеленых глаз.       Палочка, выбравшая его… сестра твоей палочки.       Прохладный воздух снаружи был благословением. Мир здесь был тих. Ничто не казалось бесполезным. И он чувствовал их — две ауры чужого присутствия на ветру, глубоко в уродливом лабиринте, который Гриндевальд взрастил сбоку от чудовищного поместья Плесень-на-Холмах. Том знал, что было в его центре, и ах, как же это сентиментально отвратительно.       Том хорошо знал лабиринт. Он знал его лучше, чем те двое парней, что бродили по нему, один преследуя другого, который даже не подозревал о его присутствии.       И затем Том начал слышать.       — Ты выглядишь очень… прелестно, Гарри. Тебя зовут Гарри, не так ли?       — Откуда ты знаешь мое имя?       — Я считаю своим долгом знать имя каждого прелестного создания.       Неуклюжий флирт не сработал так, как с другими глупыми юными чистокровками, которых его мальчик, вероятно, заманивал в свою постель.       Том очень мало думал о Забини — ни мать, ни сын не были важны вне отношений последнего со старшим сыном Люциуса и Нарциссы.       — Ты хочешь трахнуть меня.       Резко и безразлично. Нет, на самом деле ничего равнодушного там не было: Том слышал малейший намек на смущение, думал, что, возможно, чувствует жар румянца, ощущает его вкус на языке.       — О, мне это нравится, — пробормотал Забини. Пауза. — Да, я хочу тебя трахнуть.       — Извини. Не заинтересован, — заявил вассал.       — Уверен? — сказал Забини. Послышалось шарканье движения, а затем шлепок кожи о кожу.       — Согласие важно. У тебя нет моего. Уходи, пока я не испортил всем вечер. — Том думал, что этот парень, этот парень, который выступил против него, говорил серьезно. Но Забини, казалось, не воспринимал его так — пока нет. Он ждал. Достаточно долго, чтобы Гарри снова заговорил: — Что?       Смех Забини звучал как насмешка.       — Я возбудился, — вульгарно пробормотал Забини. — Ты…       — Уходи.       Ах, он был злобным созданием, юным и мстительным, и Том не сомневался, что он быстро разделался бы с Забини. Забини, казалось, тоже это осознавал.       Забини прошел мимо Тома, будто не видя его, как того Том и хотел. Он топнул, сокрушенно, а затем остановился, оглянувшись туда, откуда пришел, будто не веря, что подобное действительно произошло с ним. А потом двинулся дальше. Том услышал, как парень вздохнул.       — Забини, уходи, или я наложу на тебя проклятье. И мне все равно, у кого будут неприятности.       Том сделал шаг вперед и насладился его видом.       Яркие зеленые глаза. Глаза цвета убивающего заклятия.       Он пылал. Он пылал от ярости.       И тогда Том понял. Подобное притягивает подобное.       — Гарри Дурсль.       — Лира? — неуверенно позвал Гарри. — Линкс?       Его встретила оглушительная тишина, та, что странно походила на Смерть или, возможно, на Магию. Он сделал еще один шаг от больших стеклянных дверей, ведущих обратно в бальный зал, а затем рискнул оглянуться. Он не видел близнецов рядом с родителями; те стояли с Беллатрисой Блэк, и все трое уставившись на очень странную пару мужчин — оба худые и высокие, но один неописуемо красивый блондин, а другой, пусть и не уступающей ему в гармонии черт, но прекрасный какой-то болезненной красотой.       Гарри застонал, повернувшись обратно. Особняк Гриндевальда был большим, но окружающие земли были еще обширнее. На мгновение ему показалось, что он слышит знакомый смешок. Он глубоко вдохнул, снова прислушался, и снова смех донесся по ветру, из, кажется, садового лабиринта.       — Проклятье, — пробормотал он себе под нос, зашагав по освещенной пикси тропинке к лабиринту.       Гарри пиздец как ненавидел лабиринты. Они напоминали о времене до его одиннадцатого Самайна, когда его мать была в меньшей мере… такой, какой она была. Совет Впадины организовал кукурузный лабиринт на окраине деревни для сплочения общины. Гарри заблудился.       — Ну, теперь у меня хотя бы есть палочка, — сказал он себе, проходя через вход.       Он сделал всего три поворота, прежде чем подумал, что, наверное, стоило использовать «Укажи».       — Укажи близнецов Малфой, — отрывисто произнес Гарри, положив палочку плашмя на ладонь. Она покружилась, как компас, всего секунду, прежде чем уверенно указала обратно ко входу. — Блядь!       — Какой у тебя скверный язык.       Гарри остановился.       Перед ним стоял мужчина. Он был не намного выше Гарри. Его кожа была цвета красного дерева, линия волос — четкой, а улыбка — идеальной. Он выглядел как мужчина, в которого Гарри мог бы влюбиться, если бы не вырос со вкусом войны на языке.       — Кто ты? — отрывисто спросил Гарри.       Мужчина тихо рассмеялся. Смех тоже был обаятельным. Гарри был почти уверен, что знает его, и это только усиливало его подозрения.       — Блейз Забини. Очарован, — сказал Забини. Он сделал шаг вперед, взял руку Гарри в свою крепкую хватку и поцеловал его костяшки.       Этот мужчина был ухоженным.       Этот мужчина также принадлежал Драко Малфою.       — Да, мне нужно… забрать ее обратно, — неловко сказал Гарри, отдергивая руку. Он откашлялся и возненавидел, как щеки пылают. Под взглядом Забини кровь прилила к золотистой коже.       — Ты Гарри Дурсль, не так ли? — спросил Забини.       — Я вассал. Вассал Малфоев, — выдавил Гарри. Он ненавидел называть себя так. Ненавидел звучать так, будто он… чья-то собственность. Но Гарри не был глуп.       Он мог справиться с Забини. Мог легко его вырубить.       Но Гарри был на приеме, где слева сторонники Гриндевальда, а справа — Волдеморта. Он почти слышал, как Гермиона кричит ему в ухо об осторожности; слышал призрачные вопли Муди о постоянной бдительности.       — О, я хорошо об этом осведомлен, — проурчал Забини. Он сделал шаг ближе, и Гарри отразил его движение, отступив назад. — Я заметил тебя довольно давно. С того званого ужина в прошлом месяце. Кто бы мог подумать, что все… это скрывалось под твоими мешковатыми мантиями наставника.       — Мне нужно найти близнецов Малфой, — холодно сказал Гарри.       — Они внутри, — сказал Забини. Его глаза не отрывались от лица Гарри. — За ними присматривает мой друг.       — Тогда мне следует идти.       — Так скоро? — спросил Забини, заставляя Гарри отступить к стене лабиринта. Его взгляд скользнул вниз, и Гарри не был глуп. Он понимал, что это значит. — Ты выглядишь очень… прелестно, Гарри. Тебя зовут Гарри, не так ли?       — Почему ты знаешь мое имя?       — Я считаю своим долгом знать имя каждого прелестного создания.       Глаза Гарри сузились.       — Ты хочешь трахнуть меня.       Щеки Гарри покраснели от его собственной вульгарности, но он был в восторге от своей дерзости. Тем более, когда увидел, что Забини ошеломлен. Это был мир, который не говорит о сексе вслух, не верит в удовольствие до брака. Он пуританский. Он столь… другой. Полный противоречий. Забини явно гордился тем, что был единственным, кто не стыдился своей сексуальности.       В конце концов, он был с Драко, который, при всей своей раздражительности, был скорее глубоко неуверенным, чем холодным.       — О, мне это нравится, — прошептал Забини себе под нос. А затем выпрямился. — Да, я хочу тебя трахнуть.       Гарри скривил губы.       — Извини. Не заинтересован.       — Уверен? — сказал Забини, протягивая руку, чтобы коснуться одной из диких прядей, спадавших на лоб Гарри.       Гарри схватил его за запястье, — вбитые в подкорку мозга рефлексы пришли в действие молниеносно — и сжал. Он сделал шаг вперед и резко вдохнул, сузив глаза. У Забини еще хватило наглости выглядеть удивленным.       — Согласие важно. У тебя нет моего, — осторожно сказал Гарри, и если он и обнаружил, что повторяет некоторые уроки матери, то не испытал особого раздражения. Он почувствовал свою палочку в рукаве, позволил ей соскользнуть в хватку и прижал к груди Забини. Он слегка улыбнулся. — Уходи, пока я не испортил всем вечер.       И Забини не стал настаивать. Он сделал шаг назад, потирая запястье, и на его лице появилась легкая улыбка, когда он окинул Гарри взглядом.       Гарри убрал палочку и выпленул:       — Что?       Забини рассмеялся, хрипло и громко, а затем опустил взгляд себе в область паха.       Гарри сглотнул.       — Я возбудился, — пробормотал Забини. — Ты…       — Убирайся, — ядовито отрезал Гарри не терпящим возражений голосом.. Забини поднял руки в знак поражения и медленно пошел прочь.       Гарри резко выдохнул, только теперь поняв, что все это время не дышал. Истощение сковало его кости. Он закрыл глаза.       Впервые за весь вечер Гарри смог дышать полной грудью.       Бальный зал был душным и тесным. Каждая стена будто надвигалась, и Гарри был почти рад, что дети разбежались во все стороны — это дало ему отличный повод наконец смыться отсюда. Куда бы он ни повернулся, ему казалось, что за ним наблюдают, даже когда никто на него не смотрел. Даже на улице он все еще чувствовал на себе чей-то взгляд; он ощущал тяжесть багровых глаз на своем теле — изучающих, будто пытающихся прочесть каждую мысль, что когда-либо приходила Гарри в голову.       Когда Гарри снова услышал шаги, он не сразу открыл глаза. Он решил, что это Забини вернулся, намереваясь показать себя еще более мерзким и назойливым, чем прежде.       — Забини, уходи, — простонал Гарри. — Или я наложу на тебя проклятье. И мне все равно, у кого будут неприятности.       Но затем Забини ничего не сказал.       Гарри открыл глаза и приготовился.       — Гарри Дурсль, — произнес Волдеморт.       Воспоминания Гарри об этом человеке были смутными, переплетенными с замешательством и болью. Но стоило увидеть его при лунном свете — и все вернулось разом, острое, зазубренное, вспыхнув в самой глубине груди. Гарри сделал вдох, и боль притупилась, осела, превратившись в глухое воспоминание об агонии.       Волдеморт ждал почтения, ждал, что Гарри опустит глаза. Именно это его Двор делал весь вечер. Гарри не был одним из них. На нем не было меток, кроме молнии на лбу.       Поэтому Гарри уставился прямо на него, высоко подняв подбородок.       Ты знаешь, кто я? — будто спрашивал Волдеморт.       — Волдеморт. — Таков был ответ Гарри.       Волдеморт был абсолютно бесстрастен, если не считать подергивания губы.       — Дерзкое создание. Ты будешь называть меня «мой Лорд».       — У меня нет Лорда, — сказал Гарри, оскалив зубы. Он отступил на шаг назад, прижавшись к высокой зеленой изгороди, вздымавшейся вокруг них. Он вздрогнул, снова загнанный в угол странным человеком. На этот раз задний уголок его разума действительно завопил от ужаса, предупреждая о неминуемой беде.       Волдеморт сделал еще один шаг вперед, и, по птичьи склонив голову набок, не спускал с него тяжелого, цепкого взгляда.       — Я Лорд всего, над чем светит солнце.       — Я не вижу солнца, — прошипел Гарри. — Только луну.       Гарри попытался шаркнуть в сторону и поменялся местами с Волдемортом.       — И всего, на что обращен ее свет — тоже, — медленно добавил Волдеморт, преграждая ему пути отступления. — Ты укротил чудовищных маленьких Малфоев. Молодец.       У этого человека была сестра его палочки. Гарри не знал, что это значит, и не хотел знать. Иногда он не хотел знать, что Магия готовит для него.       — Спасибо. Но почему тебе это важно? — спросил Гарри, потому что у него не было инстинкта самосохранения.       — Мне на это плевать, — правдиво сказал Волдеморт. — Ты вассал. Ты знаешь, что это значит?       Гарри не был глуп. Он понимал, к чему это ведет. Ему указывали его место.       — Я раб, — сказал Гарри. — И ты напоминаешь мне об этом, потому что я никогда не должен забывать, что я раб. Я прав?       — Близко, — спустил ему с рук этот ответ Волдеморт. — Это значит, что ты должен подчиняться.       — Не тебе, — отрезал Гарри. — Мне плевать на твои законы. Я не чья-то собственность. Я сам себе хозяин.       Волдеморт рассмеялся. Это не походило на смех, который должен исходить от этого человека. Он не звучал злодейски. Он был низким и мягким, скорее легким, чем громогласным и ужасающе-безумным. Он сделал шаг вперед, и Гарри отразил его, отступив назад. Волдеморт сделал еще один шаг вперед; его рука потянулась к челке Гарри.       Гарри резко вдохнул.       — Не трогай меня!       Прошло мгновение, прежде чем Гарри осознал, что нацелил свою палочку на самого могущественного волшебника во всем волшебном мире. Его губы разомкнулись. Гарри резко вдохнул через нос и выдохнул через рот, дрожа. Кончик его палочки уперся в верхнюю пуговицу высокого воротника мантий Волдеморта, прямо над местом, под которым должна была трепыхаться жилка пульса. Это нельзя было воспринять иначе как угрозу.       Но, даже так, Гарри не опустил палочку.       А Волдеморт не опустил руку. Вместо этого он провел пальцами по челке, приподнял ее, обнажая шрам-молнию на лбу Гарри.       — Любопытно, — прошептал Волдеморт. — Это… след проклятия.       Гарри не мог пошевелиться под его прикосновением. Он словно в камень обратился; страх разрывал его, и он с трудом сглотнул, сильнее вжав кончик палочки в ткань. Он попытался взять себя в руки, и его губы прошептали:       — Ступ…       Но прежде чем он закончил заклинание, другая рука Волдеморта поднялась, обхватив его запястье, и отвела палочку по дуге в сторону от тела Гарри. Гарри снова судорожно сглотнул, и Волдеморт отпустил его и сделал два шага назад, создав между ними достаточно пространства.       — В следующий раз, когда ты поднимешь на меня палочку, я отрублю тебе руку. Медленно. Болезненно. А затем отращу ее заново и отрублю снова, — сказал Волдеморт.       Гарри думал, что он говорит серьезно. Это не испугало его так, как должно было. Это взбесило его.       — Не трогай меня, и я не подниму на тебя палочку, — твердо сказал Гарри.       Волдеморт хмыкнул.       — Ты живешь только потому, что я пока что нахожу тебя забавным.       Волдеморт не позволил Гарри оставить за собой последнее слово. Он начал уходить, сложив руки за спиной, и высоко держа голову.       Гарри не хотел жить в мире, где он позволил этому засранцу закончить разговор на своих условиях.       — Я не боюсь тебя, Волдеморт. Надеюсь, ты это знаешь.       Волдеморт остановился и посмотрел через плечо. Один багровый глаз вспыхнул под лунным светом.       Гарри в ответ нахмурился.       — Тебе стоит бояться, — высокомерно произнес Волдеморт, повернул за угол и покинул лабиринт.       Только тогда, когда тот скрылся из виду, Гарри осознал, что Магия устроила себе дом под его кожей.       Он чувствовал ее.       Восседая на каменном троне, он увидел его.       Куини шептала в одно ухо. Винда Розьер — в другое. Куини привлекала его внимание к скоплению стаи Тома. Винда указывала в другую сторону, на тех, что не были ни его, ни Тома, но могли бы быть. И Геллерт слушал их.       И не слушал вовсе.       Вместо этого он уставился на мальчика, вышедшего из теней лабиринта. Мальчик был одет в парадную мантию, которая возвышали его над статусом вассала, но все же ставила ниже статуса чистокровного, дающего доступ в этот зал. Он двигался по танцполу так, будто его нельзя было коснуться, скользя между кружащимися парами. Как будто воздух и их тела повиновались его дыханию.       Сила пылала опьяняюще, и Геллерт видел мальчика с каштановыми волосами, видел мальчика с глазами, сверкавшими электрической синевой, видел мальчика, шагающего точно по линии сланца, по линии мрамора, где возносятся стены. Он видел воспоминание — длинную песню, песню тоски. Он слышал ее. Геллерт моргнул, дымка рассеялась, и вот он — мальчик, смотрит прямо на Геллерта.       Куини замолкла на полуслове, проследив за направлением его взгляда, — она была настолько сосредоточена на нем, что почувствовала, как его дыхание застряло в горле, запутавшись в комке плоти. Винда продолжала говорить.       Геллерт не мог выдавить ни слова.       Изящная фигурка. Бархат, облегающий каждый изгиб, следующий линиям стройного тела. Лицо прекрасное, точеные черты, губы красные, словно гранат. Дикие волосы, дикие, как сама природа, как древние тропы и волчья магия — все то, чем Геллерт увлекался некогда, прежде чем Прозрение приковало его к долгу Глашатая Правды, Искателя Истины, Избавителя.       Зеленые глаза. Вызывающие. Бесстрашные. Бесстыдные.       В них бушевала ярость, та, что в прежние времена сжигала империи. Веруй Геллерт в христианского Бога, он назвал бы его Дьяволом. Это был сам грех во плоти. Это было…       А затем мальчик отвернулся — столь явное пренебрежение, что нечто яростное вспыхнуло в глубине души Геллерта, заставило его захотеть опуститься до маггловских методов, обхватить эту шею руками и сдавить…       — Мастер, — прошептала Куини, прорываясь сквозь дурман.       Геллерт отвел взгляд от пустоты, в которую уставился, и встретил ее васильковые глаза. Он медленно и криво улыбнулся ей, и Куини ответила улыбкой, более неуверенной, чем ему бы хотелось. Ее глаза выискивали что-то, и он потянулся к ее лицу, проведя костяшками пальцев по линии челюсти.       — Куини, дорогая моя, не пытайся читать наши мысли, — предостерег он с той же улыбкой.       Винда замолчала и бросила на Куини брезгливый взгляд. Геллерт откинулся на каменном троне и закрыл глаза.       Ему нужно было подготовиться. Дымка рассеивалась, таяла, а он должен был держать ее близко, чтобы Видеть.       За двадцать пять лет служения Темному Лорду Северус Снейп выучил свое место. Его магия не была самым ценным инструментом его господина, равно как и его мастерство в зельеварении или связи в самых темных уголках волшебного мира.       Северус Снейп служил своему Повелителю одним способом. Он был руками Темного Лорда, его устами, его ушами и глазами. Северус Снейп наблюдал, выжидал и докладывал обо всем сказанном, почувствованном и замеченном. Он был тенью. Намеком.       Так ему и нравилось.       Северус каталогизировал каждую мелочь, которую видел. Он видел, как рука Себастьяна Гринграсса скользнула низко по талии итальянского юноши, достаточно молодого, чтобы быть его сыном. Он видел, как Людовик Бэгман передавал деньги Гуннару Гримссону. Как Кассандра Забини опутывала сетями своего следующего мужа, и ее темные глаза вспыхивали всякий раз, когда его взгляд находил ее губы. Он окажется круглым дураком, если не вспомнит историй о ее губительной красоте и всех, кто пал ее жертвой.       Все это, среди прочего, было прекрасно. Уродливой красотой, какую может породить лишь змеиное логово. Каждый из этих людей — ведьма или волшебник — был готов нанести удар. Каждый ждал, когда их Господа отменят этот хрупкий, рушащийся пат.       Это был тлен декаданса. Гниение уже здесь. Весь Лондон гнил уже очень, очень долго.       Все они гнили.       И в самой гуще этого всего Северус увидел мальчика. Увидел мальчика, похожего на женщину, которую когда-то (и до сих пор) горячо любил. Мальчик походил на отца, но его глаза... То, как он держался. О, это была кровь женщины, давно и навсегда потерянной для Северуса.       Это был мальчик, которого здесь вообще не должно было быть.       Северус не сводил с него глаз и, будучи Намеком, видел, что он — не единственный.       Северус видел двух мужчин — двух могущественных Мужей Магии, — которые тоже наблюдали за этим мальчиком.