how large the teeth/как велики клыки

      Эван Розье не из тех мужчин, что просыпаются в одиночестве.       Он никогда не просыпался в одиночестве, — понял он в то первое утро после часов секса, глубоко за полночь и далеко за полдень, — кроме тех случаев, когда это происходило после него.       Но он лежал, с измученным, исходящим болью телом. Подобного рода боль он почти никогда не чувствовал — только после марафонного секса и только с этим конкретным партнером. Эван поворачивается в постели, смотрит в огромное зеркало, которое они довольно активно использовали. Он не может сдержать самодовольства, любуясь отпечатками рук Темного Лорда на своей талии, бедрах, горле. Спина болит, задница тоже, а Эван чувствовал только триумф.       К эйфории примешивалась легкая досада от того, что Темный Лорд его покинул, но Эван уже большой мальчик; он не думал о таких глупостях слишком уж долго. Тот всегда уходит до его пробуждения. Он же Темный Лорд. Он занятой человек. Эвану просто стоило радоваться, что тот вообще выбрал его.       Но только на этот раз, когда Эван взмахнул палочкой и прощупал через плетения защитных чар, кто бродит по его дому, одному из многих, которыми владеют Розье в Британии, то обнаружил, что…       Темный Лорд все еще был здесь, даже не потрудившись скрыть свое присутствие.       — Может, он хочет еще, — простонал Эван. А вот я больше не могу, подумал он, но кто он такой, чтобы отказывать Темному Лорду в удовольствии.       Эван встал с постели на дрожащих ногах и тихо рассмеялся в полном восторге. Темный Лорд вытрахал способность Эвана ходить. О, ему это понравится. Эван потянул простыню и обернул вокруг тела, медленно ковыляя прочь из комнаты, и каждая кость в теле запротестовала этому движению; боль в заднице стала все требовательней. Эван хотел еще.

(ему всегда нравилось, когда больно.)

      Том почувствовал его приближение.       Он не поднял взгляда от угощений, которые домовые эльфы Розье приготовили для него. Том знал, в каком состоянии он оставил Розье. Тому понадобится время, чтобы добраться до столовой. Электрический ток пробежал по позвоночнику Тома; его рот искривился. Розье был так хорош для него этой ночью; он всегда хорош. Громкий, распутный и очень, очень хорошо принимающий все, что ему даруют. Этим он и занимался двенадцать очень долгих часов, пока солнце не запылало ярко, и отключился еще на восемь, пока луна снова не поднялась высоко в небе. Том удовлетворен.       Но есть время для потворства, а есть время для работы, и Розье всегда нужно об этом напоминать.       — Мой Лорд… вы меня не разбудили? — Розье завел старую игру в придворную невинность, прислонившись к дверному косяку, часто моргая своими нелепыми глазами.       — Тебе нужен был… отдых, — Том задержался на слове, взглядом окидывая состояние тела Розье.       — И я хорошо отдохнул. Надеюсь, я хорошо служил вам, мой Лорд. Встреча Дворов всегда такая утомительная, — вздохнул Розье, качаясь на дрожащих ногах, входя в комнату и рухнув на соседнее кресло. Извечно дерзкий и уверенный; он подхватил в пальцы клубнику и закинул ее в рот, его пухлые губы обхватили фрукт.       Том сдержался, чтобы не закатить глаза, разрезая курицу.       — Неужели? — спросил Том, ничего не выдавая.       Ему все еще нужно встретиться с Геллертом, чтобы сгладить острые углы. Он должен встретиться с Северусом, чтобы изучить то, что тот увидел и узнал в тени. Том встретится со своим Внутренним Кругом, и они будут двигаться вперед со своими планами, планами, которые готовились целое десятилетие.       — Моя тетушка все попыталась захватить мое внимание. Долго говорила о том, как я позорю своих родителей, служа вам, — сказал Розье небрежно. Он наклонился вперед; его глаза вспыхнули. — Винда ошибается, как вы, конечно, знаете, мой Лорд. Она ослеплена своей странной преданностью Гриндельвальду, и ложной властью, которую она держит как его регент на Континенте. Она не знает, каково это — быть вашим Рыцарем. Нет большей чести.       Его преданность неистова, и граничит с фанатизмом. Он всегда был последователем учений Тома; его пути. Он безумец, готовый быть чем угодно для Тома, сделать что угодно для него. Жестокое удовлетворение вскипело в его груди. Он задался вопросом, что можно заставить Розье сделать. Лаять, умолять, визжать. Он уже заставлял его делать все это, и этот хорошенький мальчишка убивал для него; купался в крови войны во имя его.       Том чувствовал себя могущественным.       Ощущение лишь усилилось, и он ничего не сказал и просто уставился на Розье, ожидая.       — Мой Лорд, не вернетесь ли вы в постель? — пробормотал Розье, оседая в кресле, и призывно раздвигая бедра. Простыня, обернутая вокруг его тела, соскользнула, когда он выгнул спину, демонстрируя отпечатки рук, что рассказывали историю на фарфоровой бледности его кожи. Его волосы растрепаны от секса, а голос совсем охрип. Эван знал предельно хорошо, как он выглядит и какое впечатление производит.       Губы Тома искривились в веселье. Эван думает, что может манипулировать своим Лордом. Том не один из его обычных сексуальных партнеров.       — Не будь алчным, — холодно бросил Том.       Розье опустил руку обратно на обеденный стол, и его щеки порозовели. Том не верил, что обычные партнеры этого мужчины называют его шлюхой так вежливо. Розье опустил взгляд, и тень от ресниц легла на верхнюю часть щек. Манипулятивный паршивец. Что ж, у Тома всегда был особый вкус.       — Да, мой Лорд, — прошептал Розье.       Том встал и медленно обошел обеденный стол. Розье проследил за ним, дрожа в кресле, и изо всех сил стараясь держать руку неподвижно. Том потянулся к его подбородку, и большим пальцем скользнул по нижней губе Розье. Его фиолетовые глаза затуманились. Том сначала был очарован его глазами. Выразительными. Глаза Беллатрикс тоже были такими.       — Жаль, — пробормотал Том.       Розье мурлыкал под его пальцами.       — Что, мой Лорд?       — Что твои глаза не… зеленые.       Рон колебался лишь краткий момент у двери. Дверь кабинета Регулуса всегда закрыта. Но Рон не слышал никакого движения уже какое-то время. Обычно Регулус всегда что-то делает. Рон обычно слышал возню и шаги, но сейчас стояла оглушительная тишина. Рон подумал было, что он мог заснуть, хотя и не был уверен где — в кабинете только очень большой стол, слишком много книжных полок и случайные ожерелья, разбросанные то тут, то там.       Но Рон не мог ждать. Ему нужно было одолжить приличную мантию.       Рон постучал и подождал. Ничего.       Он постучал снова.       — Регулус, мне нужно...       Дверь распахнулась, но никто там не стоял.       Рон заглянул внутрь.       Регулус стоял за своим столом, с палочкой наготове, хмурясь, вращая палочкой туда-сюда и левитируя довольно безвкусный на вид медальон. Он и вправду был уродлив — массивный, золотой, с тяжелой цепью. В центре красовалась змеиная S, выложенная зелеными самоцветами. Рон не слишком разбирался в драгоценностях, чтобы определить, настоящие ли они, но думал, что Регулус достаточно богат для подлинных камней.       — Что это? — спросил Рон.       — Медальон, — пробормотал Регулус. Он хмурился, не отрывая глаз от предмета. — Что тебе нужно, Рон? Уже поздно, а я работаю.       — Работаешь? — не отставал Рон с любопытством. Теперь он знал, что может настаивать. Регулус не возражал против его вопросов и обычно отвечал на них, хоть порой и загадками. — Я не знал, что у тебя есть работа.       — До моего… заточения я был, своего рода, охотником за сокровищами, — признался Регулус. — Остаюсь им и теперь… лишь более скрытным. Эта вещь… у нее долгая история. Проклятая.       — Она проклята? — спросил Рон.       Регулус фыркнул, опустил медальон в плоский футляр и захлопнул его, снова и снова взмахивая палочкой, накладывая защитные чары.       — Не… совсем. Но скоро, я уверен... — Наконец он взглянул на Рона, выглядя усталым, как всегда, если не больше. Рон предположил, что встреча Дворов — встреча с Волдемортом — вероятно, изрядно его вымотала. — Итак, что тебе нужно? Кричер не может помочь?       — Ты же знаешь, Кричер меня ненавидит, — сказал Рон.       Регулус хмыкнул.       — Ну и?       — Мне нужно одолжить мантию.       Регулус замер, окинув его взглядом с ног до головы.       — Ты ни в одну из моих не влезешь.       Рон был выше Регулуса примерно на голову. Он привык быть выше большинства своего окружения. Дамблдор и Волдеморт превосходили его ростом. Рон думал, что Билл, возможно, был бы с ним наравне, но он не успел достаточно вырасти для сравнения, когда Билл…       — Ничего, если будет немного коротка, — искренне сказал Рон.       Регулус вздохнул.       — Ладно, могу я спросить, зачем тебе мантия? — спросил он, выбираясь из-за стола, и проскользнул мимо Рона, направляясь в одну из гостевых спален вместо своей собственной. Он распахнул дверь шкафа и начал рыться внутри.       — Сегодня… полнолуние, — тихо сказал Рон.       Регулус вытащил комплект мантий. Они были старыми и покрытыми чуть больше, чем пылью, но Рон знал несколько чистящих заклинаний — благодаря матери. Не то чтобы он был в них искусен, но справиться мог. Он зашел за ширму, сбросил пижаму и быстро натянул мантию. Она была некрасивой, старой, темно-красного цвета, достаточно короткой, чтобы обнажить его серые носки, но свою функцию выполняла. Он мог попросить кого-нибудь трансфигурировать ее позже, когда доберется до места.       Когда Рон вышел, то широко развел руки.       — Как я выгляжу?       — Не хватает кружевного галстука, — сказал Регулус.       Рон отпрянул, подняв руки.       — Э-э… нет, спасибо.       Регулус снова хмыкнул и покачал головой.       — Куда ты направляешься?       — Сегодня полнолуние, — повторил Рон. А затем понизил голос. — За всю свою жизнь я пропустил всего пять Медитаций. — Он уже видел вопрос в глазах Регулуса. Отвечать на него он не станет. Вместо этого сказал: — Больше пропускать не собираюсь. А теперь… у тебя есть пергамент и быстрая сова? Мне нужно написать письмо.       Гермиона услышала его прежде, чем увидела.       Она свернулась в постели, запутавшись в кокон одеял; ее волосы были туго обернуты шелком, который нашел для нее Невилл. Она спала — в каком-то смысле. Она провела в постели часы. Ее мышцы слишком болели, чтобы лежать правильно. Но она почти достигла до нужной позы. У нее были причины спать спокойнее — Гарри жив, Джинни жива, Рон жив. Прошлая ночь была пугающей, в окружении сил Гриндельвальда и Волдеморта. А потом она увидела его.       Рон. Рон жив. И эта мысль сама по себе успокоила ее, помогая заснуть.       А затем она услышала шум.       Она проснулась за секунды, как обычно, чрезмерно бдительная. В момент панической истерики она всегда слышит голос Муди громкий и четкий, гремящий в ухе: постоянная бдительность.       Гермиона застыла так же, как застыл тот человек. Затем еще один шаг навстречу. Нерешительный. Слишком тяжелый для одного из немногих домовых эльфов. Он двинулся, нога скользнула по дереву, а затем Гермиона почувствовала руку — человеческую руку — устроившуюся на ее лодыжке, поверх одеяла.       Угроза Беллатрикс эхом отозвалась в ее голове, и Гермиона проснулась окончательно.       Она рывком села и встретилась с парой удивленных глаз.       — Убери от меня руки! — закричала Гермиона.       Глаза Невилла расширились, и он поднял руки. От ужаса у Гермионы перехватил горло, и она отшатнулась назад, прижавшись к изголовью. Ее разум заработал быстро, вспыхнув шестью разными мыслями одновременно. У нее все еще есть бисерная сумка под кроватью, спрятанная под половицей. Если она доберется туда, то может замахнуться сумкой и вырубить его. Он собирается напасть на нее. Ей не стоило ему доверять. Ах, как она хотела бы, чтобы у нее была палочка. Она хотела бы, чтобы Рон был здесь...       — Пожалуйста, не кричи, — прошипел Невилл.       Это прозвучало достаточно резко, чтобы Гермиона сразу замолчала. Она никогда не слышала у Невилла такого тона.       Лицо Невилла тут же приняло выражение глубокого сожаления.       Гермиона прикусила нижнюю губу.       — Что ты… ты собираешься причинить мне боль? — прошептала она, так тихо, что едва могла слышать себя.       Глаза Невилла расширились, и он яростно затряс головой.       — Нет, нет, нет, нет, — забормотал он. — Я бы никогда этого не сделал.       — Тогда почему ты здесь, на моей кровати, посреди ночи? — потребовала ответа Гермиона. Она быстро одернула себя — она вассал, а это подопечный Беллатрикс. — То есть… я...       — Нет, ты права, — быстро сказал Невилл. — Это выглядит… действительно, действительно плохо. Я знаю. Но мне нужно… отвести тебя куда-то. Я хотел бы отвести тебя куда-то.       Гермиона уставилась на Невилла, с широко раскрытыми глазами, с открытыми ладонями. Снова ни одной палочки в поле зрения, хотя Гермиона не была настолько глупа, чтобы думать, что у него ее нет.       — Я не могу. Я привязана к защитным камням, — холодно сказала Гермиона.       Невилл покачал головой.       — Я могу ослабить их. Я… Тетя Белла моя опекунша. Она хочет, чтобы я стал ее наследником. Конечно, я могу управлять защитой, — твердо сказал Невилл. Он прочистил горло. — Я знаю… ты не совсем мне доверяешь. По уважительной причине. Но я думаю, у нас есть понимание, верно?       — Любое понимание, которое у нас могло быть, исчезло, когда ты решил войти в мою спальню, — огрызнулась Гермиона.       — Я заслужил это, — признал Невилл. Он провел руками по волосам. Впервые Гермиона посмотрела на то, что на нем надето. Он не выглядел как чистокровный. Вместо этого он надел мантию, которая выглядела будто бы самодельной. Желтая и жизнерадостная. В рукава продеты колокольчики. Она напомнила ей о чем-то. — Но, Гермиона, я серьезно. Есть люди, которых, я думаю, ты должна встретить. Действительно важные люди.       — Какие люди? — подозрительно спросила Гермиона.       Невилл застонал.       — На блошином рынке. Гермиона… сегодня полнолуние. Ты знаешь, что это значит?       Гермиона резко вдохнула, уставившись на него.       — Я… ты знаешь?       Невилл улыбнулся и протянул руку.       — Знаю.       И Гермиона взяла ее.       Гарри пытался общаться с Магией, когда услышал шум на своем балконе.       Сначала он подумал, что это снова просто Драко Малфой, крадущийся домой после того, как трахался с этим идиотом, Забини. Каждый раз, когда Гарри думал о Забини, он испытывал крошечную толику жалости к Драко. Драко может и был напыщенным, высокомерным придурком, но даже он не заслуживал пренебрежения Забини. Это, к тому же, было своего рода унизительно, и если бы Гарри был худшим человеком, он бы испытывал удовольствие от этого.       Но он не испытывал. Драко не ворвался в его дверь, чтобы допросить его о прошлой ночи в лабиринте или о чем-то еще, что было хорошо, потому что у Гарри не было мудрого изречения, чтобы предложить ему. У Гарри не было ничего.       Вместо этого раздался тихий стук в стекло.       Гарри обернулся и увидел знакомый силуэт.       Ком встал у него в горле, и он поднялся с колен и медленно пересек комнату босиком. Когда он открыл дверь, он высунул голову, посмотрел туда-сюда — фигура исчезла так внезапно.       — Привет? — тихо спросил он.       — Гарри.       Она выглядела прекрасно, стоя у перил.       Гарри не думал, что когда-либо видел ее красивее.       Волосы Гермионы были чистыми и блестящими, как раньше в Годриковой Впадине. Ее кожа светилась в ночи, глаза были яркими. Ее кудри ореолом пылали вокруг головы, и она стояла босиком на террасе. На ней была синяя мантия, такая же блестящая, как ее волосы. В ней была та умиротворенность, которой ей не хватало долгое время. Гермиона протянула к нему руку.       Гарри бросился к ней и крепко обнял.       — Как ты сюда попала? — прошептал он в ее волосы. — Ты получила свою палочку?       — Думаю, мне понадобится новая. Может быть, скоро, — сказала Гермиона, прижимаясь поцелуем к его щеке. Она отстранилась и посмотрела на него снизу вверх с легкой улыбкой на лице.       — Как же ты тогда сюда попала? — выдохнул Гарри.       А затем он увидел его — Невилла Лонгботтома — прислонившегося к перилам. Его руки были скрещены на груди. На нем была желтая мантия, яркая и жизнерадостная. Он выглядел довольным, смотря на их воссоединение, и Гарри осторожно оттянул Гермиону за спину, глядя прямо на Невилла.       — Ты привел ее сюда? — спросил Гарри; голос стал немного тверже. — Зачем?       — Ну, мы в основном здесь, чтобы забрать тебя, — сказал Невилл.       — Куда?       Гермиона фыркнула, обходя Гарри, уперев руки в бедра. Она посмотрела на него снизу вверх с укором.       — Ему можно доверять, Гарри. Невилл не похож на других чистокровных.       — На кого же он похож? — потребовал ответа Гарри.       — Он похож на нас, — парировала Гермиона. Она указала на луну. — Сегодня она полная. Ты знаешь, что это значит.       Конечно, Гарри знал, что это значило. Весь день его горло было опухшим. Весь день он чувствовал себя выпотрошенным и полым, жаждущим прикосновения Магии. Он даже молился, чтобы Волдеморт появился в Малфой-маноре; чтобы Магия снова взорвалась под его кожей. Сегодня полнолуние. Гарри должен был быть почти единым с ней, а ее не было.       — И что это значит для тебя, Лонгботтом? — резко спросил Гарри.       — Это значит, что есть Медитации, — спокойно сказал Невилл. — Ты тоже чтишь Магию, не так ли… Чтец?       Гарри сделал шаг вперед, наклоняя голову набок.       Маска Невилла, казалось, соскользнула под пристальным взглядом Гарри, и он последовал за Гарри, зеркально отражая его движения, смещаясь в оборонительную позицию. Гарри остановился только когда между ними был метр.       — Что ты знаешь о Чтецах? — осторожно спросил Гарри.       Невилл сглотнул.       — Немного, но я знаю… что с тобой лучше не связываться. Но у тебя нет палочки...       Гарри протянул руку, усиленно думая, и почувствовал, как его палочка вылетела с алтаря. Он взмахнул ею, прижимая кончик к грудине Невилла, и Невилл сразу замолчал.       — У меня всегда есть палочка, — осторожно сказал Гарри.       — Гарри, как ты это сделал? — прошептала Гермиона позади него.       Гарри посмотрел на нее через плечо, хмурясь.       — Ты действительно ему доверяешь? Подопечному Беллатрикс?       — Да. Если ты не доверяешь ему, доверься мне. Ты доверяешь мне, верно?       — Всегда, — подтвердил Гарри и убрал палочку в рукав халата. Он прочистил горло и выпрямился. — Тогда пойдем на Медитации.       — Ты не хочешь знать, где это? — спросила Гермиона.       — Я доверяю тебе, — повторил Гарри.       Гермиона закатила глаза.       — Я сказала «доверься мне». А не «будь идиотом», — вздохнула Гермиона. Она шагнула вперед, хватая Невилла за руку. — Он аппарирует нас отсюда.       — Защита... — начал Гарри.       Невилл покачал головой.       — Я воспитанник Беллатрикс. Защитные камни распознают меня как ее. А теперь, пошли.       Гарри вздохнул и схватил его за другой бицепс. Он всегда ненавидел ощущение аппарации. Оно было похоже на то, как тебя засовывают в очень узкую трубу, размером с ушной канал, и каждый раз он выходил на другой стороне с кошмарной тошнотой. Это ощущение сохранялось, когда они исчезли и снова появились с громким треском. Гарри споткнулся, и Гермиона, и Невилл вынуждены были ловить его, подтягивая вверх, чтобы он мог устоять на ногах.       — Чтец не может аппарировать? — пробормотал Невилл.       — Не-а, — бросил Гарри, упираясь руками в колени, пока его рвало всухую. Он прочистил горло и выпрямился, оглядываясь.       Он не узнавал это место. Они стояли у входа в то, что выглядело как маленький переулок. Гарри оглянулся и думал, что видит проблеск Диагон-аллеи, и чуть не шагнул к ней, когда Невилл покачал головой.       — Нет… в сторону Горизонт-аллеи, — настаивал Невилл.       — Горизонт-аллеи? — переспросил Гарри.       Гермиона выглядела столь же восхищенной, и двинулась вперед; ее вечное любопытство подавляло всякий здравый смысл или осторожность, которые у нее, вероятно, должны были быть.       — Это где живут маглорожденные — или те, кто в этой касте — и вассалы, — сказал Невилл. — Или… на самом деле, там мы собираемся. Все единомышленники.       — И как ты стал единомышленником? — спросил Гарри, пока они шли по переулку.       А затем он забыл обо всем.       Он думал, что слышал, как Невилл сказал: «Думаю, я был рожден с этим», но Гарри в основном игнорировал его, вместо этого уставившись в абсолютном восхищении на картину, открывшуюся ему.       Это был ночной рынок. Каждая лавка была освещена, и повсюду, куда он поворачивался, парили фонари. Каждый был другого цвета, освещенный свечами, светящимися разными огнями. По улицам бегали дети, некоторые на самодельных метлах, как та, что была у Гарри в детстве. Были подростки его возраста, смеющиеся вместе. Взрослые пили вместе. Все были одеты в слегка потрепанную одежду, но это было похоже на дом.       Прежде чем Гарри смог присоединиться к ним, раздался резкий свист и крик, и все они начали дрейфовать дальше по переулку.       Невилл выругался вполголоса.       — Дерьмо… она уже начала?       — Кто «она»? — выдохнула Гермиона. — О… о боже, это прекрасно.       — Да, — согласился Невилл поспешно. — Но она хотела, чтобы я привел вас туда раньше. Она хотела встретиться с тобой, Гарри. Проклятье, где Рон?       — Рон? — выпалил Гарри, оборачиваясь. — Ты знаешь Рона? Рон здесь?       Гермиона ахнула, руки взлетели ко рту.       — О, да, я тебе не сказала. Гарри, Рон в порядке. Он вассал Регулуса Блэка… ну, не совсем. Он говорит, что он «под его защитой», что бы это ни значило. Я только знаю, что Регулус не привязал его к защитным камням, как Беллатрикс и Малфои сделали с нами.       Тысяча вопросов заполнила голову Гарри слишком быстро, чтобы он даже мог задать один. Он не знал, где верх, где низ, все менялось так быстро. Он был ошеломлен, его горло сжалось, и он едва мог заставить себя выдавить слова. А затем он увидел человека, борющегося против общего потока толпы. Он был выше большинства, поэтому Гарри узнал, кто это, почти сразу.       — Рон! — закричал он. Гермиона присоединилась к нему, махая рукой.       Гарри обогнал ее лишь чуть-чуть, сталкиваясь с ним. Рон обнял его, хлопая по спине.       — Гарри, ты в порядке, приятель! — воскликнул Рон.       Он отстранился, улыбаясь. Гарри захлебнулся восторгом: Рон выглядел здоровым, разве что, может быть, чуть бледнее обычного.       — Хорошая мантия, — насмешливо сказал Гарри. Темно-красный никогда не шел Рону.       Рон фыркнул.       — Эй, по крайней мере, я одет. Ты в пижаме, — ухмыльнулся Рон. А затем он посмотрел вниз на Гермиону, когда она обняла его. Рон обнял ее одной рукой и наклонился, прижимаясь носом к ее волосам. Гарри не услышал точно, что он сказал, но это звучало почти как: «Привет, любимая». Гермиона толкнула его локтем достаточно сильно, чтобы Рон застонал.       — Заткнись, приятель, — сказал Гарри с улыбкой, отступая, позволяя им их момент.       Гермиона колебалась, прежде чем наклониться и прижаться поцелуем к челюсти Рона.       — Это ты сказал Невиллу прокрасться в мою комнату? — потребовала Гермиона.       Рон поморщился.       — То есть… да, но нет. Он тебя напугал?       — Я ничего не боюсь, — неубедительно солгала Гермиона.       — Я же сказал, что мне жаль, — добавил Невилл.       Рон покачал головой.       — Да, я думал, что Невилл сможет забрать тебя, Гермиона, а потом вы двое сумеете вытащить Гарри. Я видел Гарри однажды, но он был у Малфоев. Знал, что будет трудно подобраться к нему, — признался Рон.       — А что насчет Джинни? — спросил Гарри с широко раскрытыми глазами. Он ненавидел саму мысль, что она пропустит это.       — Не думаю, что тебе нужно о ней беспокоиться, — сказал Рон с улыбкой. Он оглянулся через плечо, и Гарри увидел кого-то гораздо ниже ростом, но гораздо более агрессивного, пробивающегося сквозь море людей. Она протолкнулась наружу и тяжело дышала, поправляя свою багровую мантию, подтягивая ее там, где она немного странно сидела.       — Мерлин и Магия, с дороги! — закричала Джинни Уизли. Она огляделась, а затем ее глаза остановились на них и засветились. — Гарри! Гермиона!       Гермиона ахнула.       — Как ты сюда попала?       — Я получила письмо Рона! Оно пришло посреди ночи, и было несложно ускользнуть! — закричала Джинни, пробегая по булыжной дороге, шатаясь на каблуках, к которым она все еще не привыкла. Гарри улыбнулся, подбегая к ней, и закружил в объятиях. Джинни захохотала, крепко обнимая его в ответ. — Отпусти, Гарри! Ты, дурак… я все еще злюсь...       Гарри рассмеялся — он знал, что она лжет. Тем не менее, он опустил ее и посмотрел на нее сверху вниз, широко улыбаясь. Джинни улыбнулась ему в ответ, и на мгновение казалось, что они снова в Годриковой Впадине. Они товарищи детства, и они только что сбежали от одной из глупых шуток Фреда и Джорджа. Они пойдут охотиться за патокой вместе — для Лили, потому что некоторые другие мамы не могут готовить ее так хорошо. Но затем Гарри снова оглянулся и понял, что это не Годрикова Впадина, потому что он не мог видеть здесь звезд.       — Не могу поверить, что ты это организовал, — сказала Гермиона, качая головой.       Рон хмыкнул.       — Ну… я вроде… не совсем. Пошли. Есть кто-то, кто должен встретиться с тобой, и мы опаздываем.       Они двинулись вместе, немного отставая, и Гарри задавался вопросом, как они узнали о Магии. Магия отсутствовала во всем Лондоне, но для них, казалось, она была зримой и осязаемой. Дамблдор всегда внушал, что Магия не существует нигде, кроме Годриковой Впадины. Что лишь Гарри мог прикоснуться к ней, и, возможно, лишь он один способен слышать Ее голос, говорить с Ней напрямую. Но эти люди знали Магию. Знали так же глубоко, как знали ее обитатели Впадины. Здесь собрались те, кто чего-то сто́ил.       Дамблдор всегда рисовал Лондон потерянным, но Гарри… Гарри не был уверен теперь в непреложности этой истины.       Он больше не знал, насколько правдиво что-либо из прежних верований.       Когда они достигли места Медитаций, то увидели, что оно раскинулось на просторной кольцевой площади, отделявшей рынок от рядов пестрых волшебных домов. Толпа была густой, и куда ни падал взгляд — всюду плескался цвет. Все были облачены в мантии, что составляло разительный контраст с Медитациями в Годриковой Впадине, где старшие носили мантии, а младшие — причудливую смесь маггловского платья и волшебных одеяний. Каждая мантия здесь отличалась качеством. Некоторые ткани струились дорогим шелком, и Гарри предположил, что это полукровки или даже чистокровные, вроде Невилла, — те, кто сочувствовал делу.       Затем шли маглорожденные и вассалы. Их одежда выглядела самодельной, но оттого — более вычурной, сотворенной с любовью и тщанием.       Гарри скользнул сквозь толпу, притягиваемый величиной костра, пылавшего в самом центре.       И тогда… он увидел ее. Там стояла девушка.       — Радостной встречи, мой ковен, — воззвала она.       Дыхание Гарри прервалось. Он никогда не слышал, чтобы кто-то использовал это слово. Ковен. Оно звучало… невероятно, пронзительно правильно.       — Радостной встречи, Искатель и Провидец, — откликнулся хор голосов.       Девушка обходила огонь, протягивая руку, будто касаясь каждого. Гарри почувствовал тепло ее прикосновения в своей ладони, хотя их разделяли десятки метров.       Она была подобна воздуху, закутанному в белое; ее глаза светились так, что почти сливались с лунным сиянием. Сквозь бумажную кожу просвечивали голубые прожилки вен. Она могла бы пугать, если бы не улыбалась столь искренне тепло.       — Мы собрались в эту священную и святую ночь, — голос ее лился, как тихая музыка. — На Медитации. Мы пришли с благодарностью. Мы собрались вместе, чтобы призвать Магию. Призовем же Ее сейчас, чтобы поведать историю. О нашем прошлом, настоящем и будущем. Мы пришли воздать хвалу дарам, которые Она нам даровала, ибо надежда… наша величайшая сила.       Толпа ответила ликующим гулом, и сердце Гарри замерло в груди.       — Так у нас не говорят, — тихо, сквозь зубы, прошипела Джинни рядом с ним.       Действительно, у них так не говорили.       Приветствие было тем же. Призыв — тоже. Но всегда в нем звучала просьба. Всегда был вопрос. В каждом обращении сквозила требовательность. Дамблдор просил благословений у Магии. Молил о силе. Рассказывал историю — обычно одну и ту же, о рождении Гарри. Иногда ее меняли. Иногда это было великое сражение, предшествовавшее его появлению на свет. Иногда — битва после. Но чаще всего это была сказка о рождении Чтеца. История Гарри.       Но эта девушка… эта девушка говорила о чем-то общем, коллективном, и ее слова рождали гул. В горле Гарри что-то ослабло, и он выдохнул, издав тот самый гул, ноту, песню.       Джинни дернулась, глядя на него снизу вверх широко раскрытыми глазами.       — Кто она? — прошептал Гарри.       — Луна Лавгуд, — ответил Невилл. В его голосе звучало обожание.       Гарри сделал еще шаг вперед, притянутый незримой нитью. Он снова выдохнул, и другая нота прорезала пространство; кто-то в толпе недоуменно нахмурился в его сторону.       — Я — Искатель и Провидец, но я не наш Оратор! Не сегодня, — провозгласила Луна Лавгуд, и ее голос, несмотря на хрупкость, прозвучал властно и звонко. Пестрая толпа — такая непохожая на суровую, сосредоточенную массу людей в Годриковой Впадине — притихла, а затем зашепталась. Они обращались к ней, но не призывали Магию, а выражали беспокойство.       — Луна, ты в порядке?       — Что случилось, Луна?       — Что не так?       Луна Лавгуд улыбнулась.       — Ничего, — прошептала она. — Просто… здесь присутствует Другой. Тот, кто больше меня. Магия даровала нам величайший из даров.       Она посмотрела прямо на него, словно ждала разрешения. Гарри не знал ее, но Магия знала. Друг, — пела песня в его горле. И Гарри кивнул, дав свое молчаливое согласие.       Луна закружилась, подняв руки над головой.       — Чтец пришел.       Магия обвилась вокруг Гарри, как старый друг, и он вздохнул, чувствуя, как она плотно обнимает его. Она была его, а он — ее, и это был бесконечный круг. Он не обратил внимания на то, как Рон, Гермиона и Джинни прижались ближе, или на то, как мир вокруг будто сместился. Все они в недоумении звали Луну. Это место и эти люди были чужими.       Но Гарри знал, как вести Медитации. Пусть они будут иными в этот раз. Более формальными. Гарри привык, что ему подносят темы для песен, обращений к Магии. Здесь этого не было. Но его инстинкт ревел внутри.       — Я здесь, — сказал Гарри, делая шаг вперед.       — Гарри, — снова прошептала Джинни.       Гарри проигнорировал ее, ступая на открытое пространство, ближе к огню. Кругом раздались резкие вздохи. Гарри не отводил взгляда от Луны.       — Радостной встречи, — воззвал он, достаточно громко, чтобы слова разнеслись по всей площади.       Она улыбнулась ему. Луна Лавгуд была отмечена. Проклята, даже. Ее тяготил Хаос, и он лип к ее коже так же плотно, как Магия обвивала его. И все же в нем не возникло страха — того, что он почувствовал, встретившись взглядом с Гриндевальдом.       — Чтец… радостной встречи, — прошептала Луна, склоняясь в низком поклоне, и концы ее космических волос коснулись пыли. Она взглянула на него сквозь бледные ресницы, и ее губы изогнулись. На мгновение она протянула руки.       — Чтец?       — Он ли это?       — Она уверена?       Гарри никогда раньше не сталкивался с сомнением. Он нашел это чувство освежающим. Он выпрямился во весь рост и протянул руку Луне. Та приняла ее, и он выдохнул, издав ноту, звенящую до-диезом, которая пронзила воздух, диссонируя. Магия дернула его за позвоночник, пронеслась по пространству; пламя костра взметнулось выше, и в воздухе прозвучало эхо голосов давно ушедших эпох.       Всеведущий взгляд Луны дрогнул; ее губы приоткрылись, когда она посмотрела на него снизу вверх. Гарри смотрел в ответ, ожидая, что она заговорит.       — Ты…       — Не оправдал ожиданий? — спросил Гарри с легкой улыбкой.       — Намного больше, чем я когда-либо Видела, — ответила Луна. Она выпрямилась, схватив обе его руки в свои. Сжала крепко, будто желая удержать, и лишь потом отвернулась, не отпуская до конца. Она обвела взглядом собравшихся. — Это Благословение превыше всех. Магия принесла Свою Песню. Эти Медитации станут легендой. Давайте пировать перед нашим празднеством. Преломим хлеб и выпьем за здоровье друг друга. Это святая ночь, ночь, чтобы почувствовать себя Единым.       Раздались одобрительные возгласы, и Луна потянула его за собой прочь от центра, пока остальные начали расходиться, направляясь к приготовленным столам. Все расступались, давая Гарри и Луне широкий проход, но Гарри чувствовал на себе тяжесть множества взглядов.       — Я знала, что ты придешь. Когда я встретила Рона… я ощутила тебя на его ауре. Но ты… ты отмечен молнией, Гарри Поттер, — прошептала Луна, качая головой и глядя на него снизу вверх. Она была такой маленькой, но Гарри чувствовал силу, пульсирующую под ее кожей, струящуюся по венам.       — А ты — Хаос, — тихо сказал Гарри.       Луна улыбнулась.       — Это так.       Гарри воспитывали в вере, что Хаос — антитеза Порядку, который дарует Магия. Но в этой девушке не было ничего, что отталкивало бы его.       — Ты — то, чего мне не хватало, — сказал Гарри.       Луна покачала головой.       — Нет… это ты. Ты увидишь, — пообещала она, притягивая его ближе.       Гарри с трудом сглотнул.       — Это не… не то, чему меня учили, — тихо признался он. Казалось, это худшее из возможных признаний, но это была правда.       — Я знаю, — кивнула Луна. — Но тебя учили неправильно. Ты увидишь. Пойдем. Познакомься с остальными.       Луна потянула его прочь от пламени, и Гарри последовал за ней — ему казалось, что в ней могут таиться все ответы мира. Она могла знать, почему он оказался здесь. Она могла знать, почему раньше он не чувствовал Магию. Она могла бы знать, почему в тот миг, когда Волдеморт коснулся его, его тело запело электричеством.       Луна оглянулась на него через плечо.       — И найдем тебе что-нибудь получше надеть. Ты в пижаме.       Гарри покраснел, снова осознав это. Он позволил Луне провести его сквозь толпу. На этот раз люди не сторонились прикосновений к нему. Это было не так, как на Медитациях в Годриковой Впадине, где Гарри чувствовал себя фарфоровой куклой — одинокой или спрятанной за спиной матери, как в детстве. Теперь же он ощущал пальцы — осторожные и любопытные, скользящие по его рукам. Он не возражал.       Он взглянул вниз, почувствовав крошечную ладонь в своей свободной руке, и увидел ребенка, улыбающегося ему. Гарри неуверенно улыбнулся в ответ. Мальчик отпустил его и побежал вперед, туда, где у домов собралось большинство людей, окруживших столы с яствами.       — Вот вы где! Сюда!       Гарри снова увидел Рона, машущего над морем голов. Тот стоял на крыльце дома, по форме напоминавшего ладью; с одной стороны от него была Гермиона, с другой — Джинни. На несколько ступеней выше располагались другие — подростки их возраста, и мужчина, который не мог быть никем иным, кроме отца Луны.       Луна отпустила руку Гарри и шагнула вперед.       — Папа… я хочу кое с кем тебя познакомить, — позвала она. Взрослые наверху повернулись к ней, и на их лицах замерло благоговение.       Гарри переминался с ноги на ногу, слегка нервно. К этому он привык.       — Это мой отец, Ксенофилиус Лавгуд. А это, папа… Гарри. Гарри Поттер. Чтец, — сказала Луна.       Гарри вздрогнул. Он так давно не слышал своего имени.       — Чтец, — произнес Ксенофилиус, склоняя голову.       Прежде чем Гарри успел ответить на приветствие, Луна продолжила, указывая на других.       — Я не знаю, есть ли у вас старейшины там, откуда вы родом, но здесь… мой отец — один из первых поселенцев Горизонт-аллеи. Когда-то здесь не было ничего, лишь двадцать лет назад появилось это место, и оно стало всем. А еще это — Андромеда Блэк-Тонкс и Тед Тонкс, ее муж, — представила Луна.       Гарри взглянул на женщину и содрогнулся. Она была поразительно похожа на Беллатрис Блэк, если не считать доброты в глазах и волос более мягкого, каштанового оттенка. Он не смог сдержать удивленный вздох, и уголок губ Андромеды дернулся. Она прижалась к плечу своего мужа.       — Вижу, тебе уже довелось познакомиться с моей сестрой, — тихо проговорила Андромеда.       — Э-э, с обеими, вообще-то. И удовольствием это не назовешь, — выпалил Гарри. — То есть, простите.       Андромеда рассмеялась — громко и искренне.       — Не ожидала, что Чтец окажется таким забавным.       — Он вообще-то обычно не такой, — сухо вставила Джинни.       Рон повернулся и уставился на Андромеду.       — Мерлин, вы правда из семьи Блэков?       Андромеда поджала губы.       — Родилась и выросла в ней, потом была изгнана. Тед — маглорожденный, — сказала она, пожимая плечами, словно лишение статуса и принуждение к роли «грязнокровки» за преступление любви ничего не значило.       — И… старейшины только вы трое? — спросил Гарри.       Это звучало почти знакомо. Те, кто верховодил в Годриковой Впадине — Муди и Дамблдор. Двое старейших. Двое сильнейших. И эти люди здесь тоже казались могущественными.       — Нет, — прозвучал в ответ голос сзади.       Гарри обернулся и увидел Невилла. Тот стоял уверенно, будто наконец-то оказавшись в своей стихии.       Луна посмотрела на пару позади него с глубоким почтением.       Женщина была круглолицей, с короткими темными волосами. Хотя в ее взгляде теплилась доброта, он был закален войной. Рядом с ней — темноволосый мужчина, высокий и худощавый. Несмотря ни на что, от них обоих исходила сила. Это были люди, выкованные войной. Война жила в их крови.       — А это… Алиса и Фрэнк… наши предводители, — произнесла Луна, отступая на шаг, и в ее голосе зазвучало благоговение.       — Мои родители, — добавил Невилл, и на его лице расплылась широкая улыбка, когда он рванулся вперед и обнял их обоих, крепко прижавшись.       У Гарри едва челюсть не отвисла.       — Твои родители? — прошептала Гермиона.       Невилл даже не услышал ее, полностью поглощенный объятиями.       — Невилл, — сказала Алиса с легкой улыбкой; ее маленькие руки крепко обнимали сына. Она отступила и взглянула на Гарри широко раскрытыми глазами. — Чтец, ты наконец пришел.       Гарри сглотнул и прошептал:       — Думаю… думаю, да. — Потом выпалил: — У меня так много вопросов.       — И у нас они тоже есть, — согласился Фрэнк. — Но сейчас… время Медитаций. Время праздновать.       — Они… танцуют.       — Они танцуют.       — Они танцуют.       Это была навязчивая литания; одно и то же слово, повторяемое с разной интонацией, где каждый слог звучал как отдельный вопрос.       Драко Малфой наклонился вперед из-за одного из массивных деревьев, которые вассалы, судя по всему, взрастили прямо посреди ебаной Диагон-аллеи, посреди ебаного Лондона.       — Тише, пока кто-нибудь не обнаружил нас, — прошипел Тео.       Дафна, Астория и Блейз почти сразу замолчали. Они обменялись смущенными взглядами, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только музыкой.       Вассалы и маглорожденные создавали музыку: гитары перебирали струны, голоса напевали гармонии, а тела кружились в танце. Один парень — похожий на шотландца — играл на волынках, словно какой-то участник группы Вещих Сестричек. Девушка рядом отбивала ритм на бодране, и все это переплеталось с пением. Они пели на том же призрачном языке, на котором иногда говорил Гарри, но здесь он звучал не пугающе, а наполненно, пронизанный радостью.       Этот контраст заставил Драко внезапно подумать, что Гарри, должно быть, был глубоко несчастен.       — Где они? — потребовала Астория. — Мы шли за Джинни, но ее здесь нет.       Драко фыркнул про себя. Астория всегда была на грани нытья. Он ненавидел, как она вечно приставала и затем прилипала к его боку. Драко стряхнул ее руку со своего рукава и наклонился еще дальше, почти попадая в полосу света. Тео схватил его сзади за мантию и резко дернул назад.       — Твоя мантия выдаст нас немедленно, — огрызнулся Тео. — Давай просто… наблюдать.       Драко кивнул. Он сглотнул.       — Ты видел Гарри?       — Кого? — выпалила Астория.       — Его прелестного вассала, — фыркнул Блейз. Драко бросил ему злой взгляд, и Блейз пожал плечами. — Я просто говорю правду, дорогой.       — Конечно, — выплюнул Драко и повернулся обратно, глядя.       Письмо Дафны было быстрым. Кратким — «Драко, я уже отправила послание Тео и Блейзу. Моя компаньонка получила письмо где-то после ужина и только что ушла в одном из моих одеяний. Я собираюсь следовать. Пойдем с нами».       И Драко оделся немедленно. Что-то подсказало ему проверить комнату Гарри, прежде чем уйти. И так он и сделал.       Он не нашел его.       Драко знал, что должен был подняться. Рассказать матери и отцу. Но что-то сковало его голос. Вместо этого он встретился с Дафной, Тео и Блейзом — и, к сожалению, Асторией — и они следовали за Укажи мне до самого этого места. Места, которого Драко никогда раньше за всю жизнь не видел. Места, которое ощущалось куда более магическим, чем любое, где он бывал, — а Драко, между прочим, жил в Малфой-маноре.       Драко думал, что ощущение это возникало потому, что место было живым.       — Хочешь ли ты потанцевать? — спросил его Блейз, комично раскланиваясь.       Уголок рта Драко дернулся, и он протянул руку, позволив Блейзу притянуть себя ближе. Тео шикнул на них, чтобы они присели — они оба были слишком высоки — но Блейз уже закружил Драко, и они попытались имитировать движения грязнокровок и вассалов как могли. Они делали шаг влево, два вправо, кружились, но не могли правильно выполнить наклоны и сталкивались плечами.       Драко рассмеялся.       — Вы оба все делаете неверно. Никакой грации, — сказала Дафна, а затем вскочила и сделала реверанс своей сестре. Астория улыбнулась и взяла ее руку, и они запрыгали вокруг Драко и Блейза, а потом все смеялись, забыв о танце вовсе и просто кружась и двигаясь под звуки музыки и устойчивый ритм хлопков.       Даже Тео не смог сдержать легкую улыбку. Он уже почти поднялся, чтобы присоединиться, но тут Астория замерла на полпути и уставилась с открытым ртом.       — О, вау, — прошептала она, и все повернулись смотреть.       Гарри Дурсль вернулся из дома-ладьи.       На нем больше не было пижамы и халата.       Гарри был облачен в золото. Ткань струилась, блестящая и дорогая, ниспадая на твердые линии его тела, с глубоким вырезом, открывавшим ключицы и часть груди. Его волосы казались дикими, а сам он был подобен сияющему факелу, светящемуся маяку в море тьмы. Каждый взгляд притягивался к нему. Драко не мог оторваться; ведь, в конце концов, это был мужчина с голосом магии. Мужчина, которого Драко порой боялся.       Казалось, он сбросил человеческую оболочку и стал чем-то иным — диким и могущественным.       — Вау, — прошептал Блейз, и в его голосе теперь не было ничего, — ничего, похотливо-плотского — кроме тихого, всепоглощающего благоговения, накрывшего всю маленькую группу.       Гарри спустился по ступеням, двигаясь с глубокой целеустремленностью, затем остановился и улыбнулся девушке в серебре. Та соскочила вниз и взяла его под руку. Они шли медленно, и толпа расступилась перед ними. Драко поддался вперед, когда Гарри тоже начал петь, напевая ту самую мелодию, а затем совершил изысканный поклон девушке.       Девушка рассмеялась и ответила тем же, после чего пара погрузилась в танец. Движения казались отточенными, словно выученными. Это почти напоминало дуэль без волшебных палочек.       И тогда Драко понял, что так оно и есть.       — Они дуэлируют, — прошептал Драко.       — Что? — переспросила Дафна.       Драко указал взглядом.       — Смотри, это дуэль. Они поклонились. А теперь зеркалят движения друг друга. Порой есть отличия — вот, руки вверх, это Щитовые Чары. Но они движутся, как в поединке. И, думаю… в конце должен быть победитель, — сказал Драко.       Казалось, танец нарастал именно к этому. Они двигались все быстрее, взад-вперед, но прежде чем можно было определить победителя, к ним присоединились другие.       Эти двое не были столь же ослепительны, как Гарри и серебряная девушка. Но в них было что-то, неотрывно приковывающее внимание. Возможно, потому, что если Гарри и его партнерша двигались как зрелище, праздник, то в движениях этой пары сквозила болезненная, сокровенная интимность.       Девушка в сияющем синем; ее кудри переливались на свету, а эбонитовая кожа сияла. Юноша, бледный и лучезарный, с веснушками и густыми рыжими волосами. Он был на голову выше, но они не выглядели несочетаемыми. Совсем нет. Они гармонировали.       У Драко перехватило дыхание от этого зрелища.       Даже когда присоединялись другие, все больше и больше, пока все не стало походить на густое, живое сражение, Драко не мог отвести взгляд.       Джинни не могла перестать смотреть. Не могла. Она хотела танцевать. Хотела веселиться. Но вместо этого сидела здесь, на краю толпы, с тарелкой еды на коленях, которую даже не могла есть, потому что смотрела.       Джинни знала этот танец. Конечно, знала. Они часто исполняли его в Годриковой Впадине. Никогда во время Медитаций — дома они были мрачнее, осторожнее. Но их учили старинным танцам, ведьмовским традициям, которые нельзя было утратить. Джинни раньше репетировала с Гарри. Они танцевали и танцевали, и он никогда не сердился, когда она наступала ему на ногу, потому что и она не злилась, когда это делал он. Джинни влюбилась в Гарри, танцуя такие танцы.       И она не была глупа. Она знала, что Гарри вообще не нравятся девушки.       Она помнила его признание; помнила, как трудно ему было рассказать ей. В тот момент Джинни не была уверена, польщена ли она тем, что стала первой, кому он открылся, или раздавлена тем, что это означало: между ними никогда ничего не будет. Но она помнила, как улыбалась сквозь слезы. Улыбалась и терпела.       Так что не было смысла в этой жгучей ревности.       Ее немного успокаивало лишь то, что она не одна: рядом был Невилл со своим симпатичным другом — Дином, как он представился — и его чуть менее милым приятелем, Симусом. Невилл тоже наблюдал, изо всех сил стараясь не хмуриться, пока Дин и Симус шутили, пытаясь разрядить напряжение.       Джинни яростно уставилась на свой пирожок и откусила от него с преувеличенным энтузиазмом.       — Что этот пирожок тебе сделал?       Джинни фыркнула и посмотрела на Гермиону. Та стояла перед ней, запыхавшись, щеки пылали. Она широко улыбалась, и, вероятно, проводила время лучше некуда. Джинни давно не видела Гермиону такой расслабленной. Часть ее хотела отнять эту радость, напомнить, где они и почему, но Джинни умела сглаживать жесткие углы своего характера.       — Ничего. Он… хороший. Не такой, как мамин, — призналась Джинни.       Гермиона кивнула. Она наклонилась, взяла один и откусила.       — Ты права. Но еда редко бывает столь же хороша, как у миссис Уизли. Подвинься, — попросила Гермиона. Джинни подвинулась на скамейке и продолжила есть, наблюдая за танцами. — Я не думала, что кто-то здесь знает о Магии. Или о Медитациях, или о Дуэли Двоих. Но они знают. Это… почти как дома.       Джинни согласно кивнула.       — Да… но кажется счастливее. Живее.       — Именно, — подтвердила Гермиона. — Они празднуют Медитации. Мы же… лишь наблюдаем. Думаю, мне это нравится больше.       — Отчасти, — не удержалась Джинни.       Танец Луны и Гарри достигал кульминации. Они двигались все стремительнее, и вдруг Гарри сделал выпад, схватил ее за запястье и низко наклонил — поражение. Но Луна вывернулась из его хватки и наклонила уже его. Она не была достаточно сильна, чтобы удержать, и он мягко упал на спину. Его смех потонул в шуме аплодисментов.       — Тебе не стоит ревновать.       Джинни застыла.       — Кто тут ревнует? — выплюнула она. — Уж точно не я.       Она рискнула взглянуть на Гермиону. Та смотрела на нее с тем всепонимающим выражением, которое всегда ее отличало.       — Гарри даже не нравятся девушки, — сказала Гермиона, уже звуча так, будто готовилась начать лекцию.       — Я знаю, — огрызнулась Джинни. Он рассказал мне первой.       — Дело не в этом. Думаю, она… понимает его так, как мы не можем. Они едва знакомы, но оба явно чувствуют Магию способами, недоступными нам. Рон говорил, что, возможно, она Провидица, и то, как ее назвали — «Искатель и Провидец» — думаю, он прав, — сказала Гермиона. — Мы всегда были рядом с Гарри, но не понимаем, каково это — быть Чтецом. Она же понимает, в каком-то смысле. Знает, каково быть орудием воли Магии.       И она была права. Джинни знала, что она права.       Но это не становилось легче.       — Что здесь происходит?       А вот и Рон.       — Ничего, ничего, — сказала Джинни, но Рон и она всегда были близки. Он мог читать ее слишком легко.       — Ты ревнуешь, — парировал Рон. Он очень осторожно встал перед ней, полностью отрезая ее от вида на эту пару — серебро и золото.       — Нет, — прорычала Джинни. Она посмотрела на него снизу вверх, ожидая, что он будет дразнить ее, но он выглядел мягким. Он выглядел любимым.       — Это нормально, если да, — сказал Рон, и это достаточно удивило Джинни, чтобы умерить ее гнев. — Тебе разрешено чувствовать. Просто не вымещай это на нем, хорошо?       Джинни сглотнула.       — Я бы никогда такого не сделала.       — Хорошо, — сказал Рон с улыбкой, и он потянулся вниз, чтобы взять ее пирожок. Джинни шлепнула его руку, и Рон изобразил шок. — Почему я не могу взять один?       — Они мои. Там много еще внизу на рынке, — фыркнула Джинни.       Рон фыркнул.       — У Гермионы есть один.       — Ну, я добрее тебя, — сказала Гермиона с улыбкой.       — Теперь это просто неправда, — сказал Рон, разразившись смехом.       Джинни всегда находила утешение в его смехе — раскатистом, не слишком изящном, из-за которого Рон когда-то смущался. Гермионе этот смех нравился, хоть она никогда бы в этом не призналась. Но Джинни подметила это. Подметила и рассказала Рону, а вскоре их застали целующимися среди старых руин неподалеку от Годриковой Впадины.       — Вот вы где. Твой смех звучит так же. Глубже, но тот же самый.       Дыхание у Джинни стало тяжелым. Этот голос был родом из воспоминания, которое она не могла до конца воскресить. Она помнила его облик: высокий, худощавый и красивый. Вот почему, глядя на Рона, ей порой казалось, будто она видит отголосок того прошлого. Веснушек у него было меньше, чем у нее или у Рона, но сходство было несомненным. Она не помнила, чтобы его волосы были такими длинными — теперь они были собраны в хвост. Не помнила серьги-клыка.       Не помнила шрамов.       Но она помнила его.       Рон побледнел как полотно, когда обернулся. Он, казалось, не мог выговорить имя, но Джинни смогла.       Поэтому она произнесла:       — Билл.       И ее старший брат — ее мертвый брат — усмехнулся ей.       — Привет, Уизли.       — Не нервничай так, — мягко сказала Луна.       — Я никогда… не был так одет, — признался Гарри. Эта мантия не была сшита точно по его меркам, как те, что купили ему Малфои, но притягивала она куда больше взглядов.       — Никогда? Но ты же Чтец, — сказала Луна.       Гарри прочистил горло.       — Ну, здесь все иначе. — Он надеялся, что Луна не станет настаивать, и она не стала, но на ее лице теперь читалось легкое недоумение. Гарри сглотнул. — Спасибо, что представила нас и была так добра… я и правда не ожидал, что люди здесь знают Магию.       — Магия повсюду.       — Я не уверен в этом, — сказал Гарри, содрогнувшись при мысли о Малфой-маноре.       — Возможно, ты смотришь не туда. Эти очки, может, и не так помогают, как ты думаешь, — заметила Луна. Слова ее могли показаться резкими, но она улыбалась. Она просто констатировала факт. — Какова Магия для тебя?       — Как дом.       — Дома могут менять форму. Дом никогда не бывает раз и навсегда заданным. Он смещается, растет и сжимается, как и мы сами, — пояснила Луна. — Этому учила меня моя мать перед смертью.       Гарри побледнел.       — Мне так жаль.       — Это было давно, — тихо сказала Луна. — Моя мать… была из Старой Страны. Неподвижной страны. Кочевой страны. Целого народа. И она была главной среди них. На нее был возложен долг самой Магией. Друид. Служительница Магии. Помощница Чтеца. Но вылепленная Хаосом, с глазами, полными его же.       — Провидица, — произнес Гарри, потому что знал это. Он знал, что Хаос таится в очах Провидицы. Он задавался вопросом, делало ли это женщину, предрекшую его судьбу, тоже друидом.       — Да. Искатель и Провидец, и все между ними. Но я лишь проводник. Чтец — это ты, — настойчиво сказала Луна, и Гарри почти поверил ей. Он хотел поверить.       Это звучало похоже на то, что всегда говорил ему Дамблдор, но и совсем не так.       Дамблдор твердил, что он должен спасти всех, и потому лепил из Гарри солдата. Луна же, казалось, имела в виду… нечто иное.       — Я всего лишь… я. Заурядный дуэлянт, полагаюсь в основном на инстинкт. Я не самый умный или самый талантливый...       — Тебе и не нужно было им быть, — твердо сказала Луна, ведя их обратно к огню. Она делала вид, будто за ними никто не наблюдает, но Гарри чувствовал на себе тяжесть множества взглядов. Он оглянулся, стараясь не встретиться ни с чьими глазами, выискивая в толпе Гермиону, Рона или Джинни, но они потерялись в людском море.       — Меня учили утверждать Порядок...       — Порядок бессмыслен без равновесия. Ты не просто спаситель людей, Гарри Поттер, — сказала Луна, когда они обходили пламя, очищая круг для чего-то нового. Гарри посмотрел на их сцепленные руки и нахмурился.       — Это то, что говорил мне Дамблдор.       — Дамблдор ошибается, — выдохнула Луна. Она произнесла это со свирепостью, казавшейся неуместной на ее лице. Она вновь взглянула на него снизу вверх, и ее серые глаза стали стальными, а не грозовыми тучами. — Ты существуешь, чтобы привнести равновесие в этот мир. Порядок. Хаос. Все между ними. И затем… Конец.       — Конец? — переспросил Гарри.       Но Луна не ответила прямо. Она покачала головой.       — Ты связан с силой памяти. Твой долг долог и древен, Чтец. До тебя были Цирцея и Мерлин. Клиодна. Нимуэ. Элейн. Мордред. Была Шахерезада. Был Вьяса. Был Гомер. Все, кто призывал тех, кто был до них, и призывал саму Магию. Без наставлений. Без подсказок. С надеждой только на себя.       Гарри задумался. Чтец всегда был связью между Магией и людьми. Только он мог пропеть ее нужды и желания. Только он мог передать нужды людей обратно. Но всегда не хватало подлинного обмена. Гарри всегда лишь просил. Этого всегда хотел Дамблдор. И потому песнь… песнь всегда звучала чуть фальшиво.       Диссонансно.       — Без памяти мы потеряны, — тихо сказал Гарри, словно вспоминая слова давнего сна. — Без истории у нас нет ничего.       Возможно, поэтому он не чувствовал Магию в Малфой-маноре. Малфои забыли Магию давным-давно. Она не исчезла совсем, но как могла она откликнуться в месте, которое ее не помнило?       Внезапно все это показалось невыразимо печальным.       Гарри почти скорбел о волшебном мире под властью Гриндевальда.       — Тебе следует исполнить Зов Морганы, — внезапно сказала Луна. В ее глазах светилось любопытство. — Ты не знаешь его?       Гарри тяжело сглотнул и огляделся. Все смотрели. Все ждали. Никто из них не знал, что Дамблдор выковал воина, а не Чтеца. Не настоящего, как полагалось. Не после того, что случилось, когда Гарри было всего одиннадцать.       — Я не знаю, — пробормотал он себе под нос.       Луна покачала головой, взяв его руки.       — Не тревожься, ты знаешь его. Каждый Чтец — с тобой, — прошептала она, прижимая его ладони к его же груди. — Здесь. В твоей магии. В твоих костях. Просто подумай о них, и они придут к тебе. Потянись к ним — и они обнимут тебя.       Гарри никогда не тянулся к песне подобным образом. Когда он пел, то пел то, о чем просил Дамблдор. Он пел благословения при рождении ребенка, пел о защите, пел, вымаливая милость Магии. Он даже пел, чтобы призвать магию, время от времени. Но он никогда не пел, чтобы воскресить прошлое, историю того, что было до него. Истории рассказывал Дамблдор. Никогда — он.       Но, возможно… возможно, он должен был?       — Мы все храним наши истории в своих костях, Гарри, — прошептала Луна. — Тебе нужно лишь вспомнить. Расскажи нам историю, Чтец. Призови Моргану и… облеки нашу историю в песнь.       Гарри и не рассказывал историй. Это делал Дамблдор. Но Дамблдора здесь не было.       Был лишь он. Гарри.       Гарри вспомнил ее призыв. Он отстранился и прочистил горло.       — Можешь отбивать для меня ритм на бубне? — спросил он.       Луна улыбнулась и кивнула с оживлением.       — Конечно.       Она метнулась прочь, чтобы исполнить его просьбу, оставив его одного у огня. Ее исчезновение, казалось, вновь приковало к нему взгляды толпы.       Гарри сделал еще один глубокий вдох. Он закрыл глаза, отгородившись от всего.       — Magia… — воззвал он, затем запнулся. — Morgana, māzigon naejot nyke. Nyke brōzagon ao kesīr naejot bisa perzys.       Гарри дернулся, затем открыл глаза. Ничего. Он не слышал… не чувствовал ничего…       И тогда он ощутил, как нечто обволакивает его. Нечто чужое, и все же — нет, словно нечто из далекого сна. Оно было знакомо так, как всегда была знакома Магия, никогда не вторгаясь, как говорили Рон или Гермиона, но все же ощутимо не-его.       Гарри начал двигаться вокруг пламени, целенаправленно, словно ведомый, и плащ женственной, заряженной энергии обвился вокруг него, и внезапно он понял — это была Моргана. Он сделал шаг, когда Луна встряхнула бубном. Затем еще один, он закружился в такт, а она подняла бубен над головой, улыбаясь, и ударила им о свое стройное бедро.       — Māzigon derēbagon grevenka, — тихо позвал Гарри, сплетаясь с Магией. Он никогда не был искусным певцом, несмотря на свой статус, но теперь, когда Магия липла к его коже, он чувствовал себя сиреной, приковывающей внимание каждого вассала, каждого маглорожденного, каждого полукровки в этом пространстве, собравшегося в единении. — Māzigon ūndegon nyke lilagon.       Луна ахнула, когда Гарри повернулся, почти ныряя в пламя, вытягивая свою палочку, притягивая огонь к своим ногам, где тот заплясал, словно живые самоцветы.       — Māzigon jurnegon syt pleasure, — воззвал Гарри, перепрыгивая через заблудшую ветвь и двигаясь вперед, его взгляд зацепился за пару молодых белокурых братьев. Он припоминал, как старший звал младшего Деннисом.       Гарри протянул руки обоим. Пара ахнула, обменявшись взглядами, прежде чем каждый схватил одну из его ладоней. Гарри рассмеялся, поворачивая их под своими руками, вводя их в ритм, ноги скрещивались, и они вращались, как он.       Он вонзил свою палочку в воздух, и в пламени возникла женская форма — он знал ее, ибо это была Моргана — и вот она, зеркаля его движения, когда он поворачивался.       Он почувствовал, как песня поднимается так же легко, как дыхание. Он ощутил все — горе, ярость, радость, все оттенки бытия — и они излились из его уст в песне. Māzigon feel ziry zālagon. Māzigon sylutegon perzys. Sylutegon se magick hen ābrar!       — Ты был… пропадал так долго, — тихо сказала Джинни. Гермионе казалось, что та не моргнула ни разу с тех пор, как Билл их нашел. Она почти не прикасалась к нему, но ее руки двигались беспокойно, будто она не знала, куда их деть. Рон же, на другом конце спектра эмоций, то и дело порывисто обнимал Билла. И каждый раз руки Билла поднимались, чтобы ответить ему тем же.       — Мы думали, ты мертв, — сказал Рон, и в его голосе все еще звучало неверие.       — Все они так думают? — тихо спросил Билл.       — Да, — твердо подтвердила Джинни. Она прочистила горло, глядя на него снизу вверх широко раскрытыми глазами. — Где ты был, Билл? Почему не вернулся?       Билл вздохнул.       — Сначала не мог. А когда появилась возможность… не захотел.       — Что значит «не захотел»? — потребовал Рон. — Разве ты не скучал по нам? По семье?       — Конечно, скучал, — сказал Билл. — Но у меня здесь тоже есть люди. Я построил здесь семью. Моя невеста, Флер, она здесь. Я не мог просто оставить ее, да и с ее семьей все… сложно.       Рон кивнул, соглашаясь. Конечно. Он понимал, каково это — быть влюбленным. Сделать кого-то частью своей семьи. Но Джинни — не совсем. Она тоже любила, но Гарри был для нее прочно недосягаем. Гермиона никогда не сказала бы ей этого вслух, но это была правда.       Все еще раздраженная, Джинни парировала:       — Хорошо, значит, у тебя есть подружка по имени Флегма, которая не дала тебе уйти. Но ты мог написать. Предупредить нас. Ты же знал о Перси…       Гермиона поморщилась и изо всех сил старалась не смотреть на Рона.       Но Рон не был глуп.       — Что с Перси? — спросил он. Затем его глаза расширились. — Погоди, он тоже здесь? Вы оба живы? Где он?       Рон вытянул шею, осматриваясь. Джинни опустила взгляд. Медленно выражение лица Рона потемнело.       — Что случилось? — потребовал он.       Билл вздохнул и положил руку на плечо Рона.       — Есть… так много того, о чем нужно поговорить. Нам нужно сесть и обсудить, потому что у меня тоже есть вопросы, — сказал Билл. Он посмотрел на Рона и Джинни, затем на Гермиону. Та съежилась под тяжестью его взгляда. — Для начала: как вы сюда попали? И где Гарри?       Гермиона обернулась и стала искать его, затем указала:       — Вон.       Она с трудом сглотнула, увидев его. Уизли повернулись, следя за направлением ее руки.       — Это… это Гарри? — прошептал Билл.       Джинни и Рон переглянулись. Они помнили, что в последний раз Билл видел Гарри еще ребенком, тщедушным и неуверенным. Но теперь Гарри уже не был тщедушным.       Он не был и очень высоким, несмотря на статных родителей, но в нем чувствовалось присутствие. Его глаза светились той же силой, что и во время дуэлей, но теперь это было нечто иное. Когда Гермиона смотрела на него, она не испытывала страха, но ее охватывал трепет. Это было непохоже на все, что он делал во время их скромных, упорядоченных Медитаций.       Это была магия, невиданная Гермионой прежде.       Гарри танцевал, распевая, а женщина из пламени была его тенью. И хотя Гермиона понимала слова, которые он пел — Приди к Пламени, Приди к Огню, Приди к Моргане, Открой ей Желанье, Приди и ищи Магию, Приди и ищи Свет, Приди и ищи Удовольствие, Магию Жизни — песнь эта казалась не буквальной. Слова звучали одним образом, но несли в себе нечто совершенно иное.       Она слышала историю женщины. Могущественной женщины. Чтеца по имени Моргана.       Не Чтеца Порядка, как проповедовали Дамблдор и его последователи, но Чтеца Хаоса, Чтеца, который проводил Медитации именно такими — дикими, необузданными, полными радости. Это была женщина, что стремилась к свету огня и вела за собой народ, уча праздновать дар Магии, не принимая его как должное. Эту историю пел Гарри.       Но в ней была и трагедия, от которой у Гермионы сжалось горло.       Потому что, хоть вторая огненная фигура и не возникла из тени Гарри, ощущалась тяжесть другого — Мерлина. Иного Чтеца Порядка. Единственной ошибки Магии. Привести двоих, где нужен был один. И он назвал ее Лже-Чтецом. Он желал, чтобы она сгорела, будто Моргана не знала и Ее тепла тоже.       Это была женщина, которой сказали, что она не Избранная, когда она яростно знала, что лишь она могла быть ею.       Гермиона с трудом сглотнула, когда Гарри сделал последний поворот в такт бубну, и пламя взвилось вверх, рассыпавшись искрами под торжествующий рефрен: «Sylutegon se magick hen ābrar!»       Раздались шумные аплодисменты, и Гарри стоял, тяжело дыша, с пылающими щеками.       — Он… никогда так не выглядел после Медитаций, — прошептал Рон в благоговении.       — Как «так»? — тихо спросил Билл.       — Умиротворенным, — так же тихо сказала Джинни.       Гарри действительно выглядел умиротворенным.       Потому что, хотя глаза его горели, а щеки пылали, с его плеч словно свалилась тяжесть великой судьбы. Мир покинул его. Он выглядел в своей стихии так, как никогда прежде.       Гермиона сделала шаг вперед.       Никто не подсказывал ему. Никто не направлял.       Даже Луна не двигалась. Она лишь наблюдала за ним, затаив дыхание, и на ее лице мелькнула неуверенность. Этот взгляд казался на ней неестественным. Луна Лавгуд должна всегда быть уверенной, подумала Гермиона, хотя и не знала эту девушку и дня.       А затем, прежде чем кто-либо успел что-то спросить, Гарри поднял руку, и над толпой воцарилась тишина. Было так тихо, что слышалось дыхание каждого и потрескивание пламени.       Гарри на мгновение закрыл глаза, его губы беззвучно шевелились, и Гермиона разобрала лишь одно слово: Magia.       — Magia, ты слышишь меня? — воззвал Гарри. На краткий миг — ничего, а затем что-то, гулкое, как удар басового барабана. Пламя заколебалось и стало расти, словно в ответ. — Говори, Magia, яви мне свою Волю. Каждая часть Тебя течет через нас. Каждый вздох. Наша сила — она Твоя.       И затем Гарри замолчал. Гермиона никогда не видела, чтобы он останавливался на полуслове. Он сглотнул, повернулся к странной девушке-Провидице — Луне — и протянул руку. Та, казалось, инстинктивно поняла, что ему нужно. Она потянулась к поясу и вынула из ножен маленький нож, протянув его рукоятью вперед. Гарри взял его и, не задумываясь, полоснул лезвием по ладони.       Гермиона вскрикнула.       — Нет, — прошептала она.       — Что он делает? Я не помню такого, — пробормотал Билл.       Гарри сжал кулак и встряхнул им. Гермиона увидела, как упала первая алая капля, затем вторая, и у нее перехватило дыхание, когда из земли начало что-то расти.       Сначала это был маленький зеленый бутон. Он тянулся выше и выше, пока не распустился — прекрасный и белый.       Это была лилия.       Гарри наклонился, размазал окровавленную ладонь по подошвам босых ног, вернул нож Луне и поклонился с размахом. Луна присела в реверансе, и пара развернулась, направляясь к огню. Они двигались в унисон, будто знали друг друга веками, и с каждым шагом по следам крови Гарри расцветали цветы. Лилии пробивались из бесплодной земли. У Гермионы перехватило дыхание, когда Гарри протянул руки к пламени и издал горловой, беззвучный зов, призывая к Магии.       Песня нарастала, как и огонь, и Гермиона ощутила Ее. Магию.       Кто-то крикнул, затем другой. Голоса сливались в какофонию. Гермиона обнаружила, что и сама присоединилась, чувствуя, как происходит нечто могущественное. Затем наступил спад. Не потеря энергии, а ее умиротворение, и Гарри кивнул.       — Я не прошу ничего, Магия. Мне ничего не нужно. Но эти люди… среди потерянных. Благослови их. Защити их. В соли. В дыхании. В крови, — сказал Гарри, и это была молитва, которой Гермиона никогда не слышала, но которая казалась древней, как мир. Повторяемой вновь и вновь.       На этот раз Магия не ответила явно, но Гарри, казалось, был доволен. Он улыбнулся и повернулся к толпе.       — И так мы завершаем эту священную ночь полной луны — в единстве, в общении с Магией. В радости встретились, в радости расстались и в радости встретимся вновь.       Его приветствовал глухой, единодушный рев, после которого напряжение разбилось, и люди устремились вперед — приветствовать друг друга, преломлять хлеб, танцевать.       — Идем, пока его не окружили, — сказала Гермиона, потому что уже видела, как это начинается. Люди все еще давали Гарри пространство, но рано или поздно любопытство возьмет верх.       — Верно, — согласилась Джинни.       — Так, дорогу! — крикнул Рон, размахивая рукой. Он остановился и взглянул на Билла, приподняв бровь. — Ты идешь с нами. Мы с тебя глаз не спустим. Твоя модная подружка нас найдет.       Билл улыбнулся.       — Ладно, младший брат.       На этот раз Гермиона заметила, что Рон не раздражается от этого обращения. Он и Билл ловко прокладывали путь через толпу. Гарри улыбнулся Рону, а затем его глаза за очками расширились, когда он увидел Билла.       — Дерьмо… Билл? — выпалил Гарри.       — Это уже старые новости, — резко сказала Джинни. — Что это было? Как ты… все это сделал?       Гарри покраснел и почесал затылок, смущенно. Гермиона мгновенно почувствовала облегчение. Вот он — Гарри, которого она знала, любила и узнавала. Не то полудикое существо из минувшего, дитя-пророк, рожденное огнем и неземной силой, которой он повелевал.       — Я не знаю… это просто казалось нужным. Песня, Зов Морганы, была историей. Думаю, я должен рассказывать истории. Должен передавать историю нашего народа. И мы должны учиться, иначе повторим ошибки, — сказал Гарри. Затем он улыбнулся ей. — Думаю, Гермиона, в конце концов, была права. Ты всегда читала о нашем прошлом. У тебя была верная идея.       — Она всегда права, — сказал Рон, качая головой. Он наклонился вперед. — Ты в порядке, приятель?       — В полном, — настоял Гарри.       Но Гермиона не могла отпустить это.       — А что было после? Кровь, лилии, молитва… — Гермиона ахнула, когда Гарри наклонился и взял ее руку, успокаивая. — Что это было?       И Гарри тихо ответил:       — Настоящая сила.       Чары Иллюзии и мощное Отталкивающее заклинание удерживали гуляк на расстоянии, хотя было сомнительно, чтобы кто-то мог обнаружить их там, во Тьме, когда все взоры были прикованы к Свету мальчика в центре всего этого.       Барти Крауч-младший был настолько очарован, что не мог отвести глаз. Его почти тянуло присоединиться. Затем он рискнул взглянуть на своего господина.       Темный Лорд не отводил взгляда. Едва моргал.       — Господин… нам следует пресечь это? — спросил Барти. Он прочистил горло, глядя на Темного Лорда исподтишка; его пальцы теребили палочку, спрятанную в складках мантии.       Но Темный Лорд не смотрел на него. Его взгляд был прикован к мальчику в центре всего этого, танцующему с серебряной девушкой у огня. Гарри Дурсль, как припоминал Барти. Мальчик, облаченный в золото. Мальчик, чьи кончики пальцев источали Магию. Мальчик, чья кровь породила жизнь из бесплодной земли.       — Нет, — прошептал Лорд Волдеморт. — Пусть танцуют. Пусть поют. Пусть они…       Он замолчал и больше не говорил, пока голос Гарри Дурсля звенел на языке, незнакомом Барти.       — Этот мальчик… кто он, Господин? — спросил Барти. Он склонил голову. Не мог оторваться. Было что-то притягательно-губительное в этом мальчике. Он танцевал с огнем, его голос парил над всеми остальными.       А затем он повернулся, выхватывая палочку в такт танцу с серебряноволосой девушкой. Он взмахнул ею в воздухе, и у Барти перехватило дыхание, когда явилось нечто. Ветер, звезды или сама магия в ее дичайшей, чистейшей форме, вила в воздухе призрачные образы, и на этот раз вместо фигуры женщины Барти не видел ничего.       Все, что он чувствовал, — это сырую мощь.       Лорд Волдеморт издал низкий гортанный звук.       — Я… не знаю. Но узнаю. Узнаю очень скоро.       Гарри Дурсль, подумал Барти.       Какая любопытная сила.       Любимые ночи Лили — те, когда луна растет или убывает, никогда не полная и никогда не темная. Это ночи, когда Гарри не был скован долгом, вбитым в него другими. Это ночи, когда он мог делать, что хотел, как договорились когда-то Лили и Джеймс. Это ночи, когда он был свободен бегать с друзьями, играть, смеяться и быть ребенком — потому что он был ее ребенком.       А самые любимые ночи — те, которые он выбирал провести с ней.       — Спасибо за пудинг, мам, — сказал Гарри, потирая живот после того, как доел свою половину. Он привалился к ее боку на диване, под треск радио, звучавший фоном.       Они слушали ВВС, один из лондонских каналов, но не новости. Ведущие отсчитывали десятку лучших песен недели. Как раз шла четвертая — последний романтический трель Селестины Уорбек. Лили знала, что первым номером будет новый сингл Вещих Сестричек, и Гарри он нравился. Она хотела, чтобы он его услышал.       — Все что угодно для тебя, — сказала Лили.       — Сегодня особый случай? — спросил Гарри, наполовину дразняще, наполовину настороженно.       Лили хотела, чтобы он услышал песню. Но у нее было кое-что важное, что нужно было ему сказать.       — Послушай, мой дорогой, — тихо начала Лили, когда он прижал голову к изгибу ее шеи. Ее руки сомкнулись вокруг его плеч, вечно готовые бросить свое тело между ним и остальным миром. Было бы страшно, любить так, если бы Гарри не чувствовал эту любовь всю свою жизнь.       — Я слушаю, мам, — пообещал Гарри.       Он ждал, пока она заговорит, а она смотрела вдаль. Ему хотелось подтолкнуть ее — ему было четырнадцать. Он уже глубоко погрузился в тренировки с Дамблдором, Муди и остальными. Он больше не был ребенком. И все же она все еще обращалась с ним как с таковым.       — Я долго думала о том, что совершила в обмен на твою безопасность, — сказала Лили.       — Что ты… совершила? — неуверенно произнес Гарри. — Я думал, это была Магия.       — Это была Она, — признала Лили, хотя и неохотно. Она повернулась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Но я сделала нечто, чтобы заставить Магию услышать. В ночь твоего рождения. Тогда я превратила твое Проклятие в Благословение. — Она провела пальцем по проклятому шраму на его лбу и наклонилась, чтобы поцеловать молнию, которую сама же и поместила туда.       — Что ты сделала? — спросил Гарри.       Лили тяжело сглотнула.       — Гарри, не… не делай этого для Дамблдора. Не делай ни для кого. Ты не должен отдавать то, чего не хочешь отдавать, — твердо сказала Лили.       Гарри неуверенно кивнул.       — Но что если...       — Нет, Гарри, — резко сказала Лили. Она поморщилась, когда Гарри съежился. — Прости… просто… ты так всегда готов помогать, а не должен. Ты ничем и никому не обязан, мой дорогой.       — Но ты сделала это для меня, — сказал Гарри.       — Ты мой сын. И однажды… думаю, ты узнаешь, каково это. Эта невероятная любовь. Желание совершить что-то, что ты знаешь, что правильно, ради блага окружающих. Нет, я не хочу этого для тебя, но твоя способность любить больше, отчаяннее, чем у кого-либо еще, что я вообще видела, — сказала Лили. — Я не оставлю тебя неподготовленным.       И поэтому она рассказала ему. Рассказала, что совершила в часы перед той Медитацией, в год, когда превратила его Проклятие-пророчество в Благословение столь сильное, что никакая Тьма не могла коснуться его. Рассказала об алтаре, молитве, о нитях Хаоса, обвивших его, в то время как Порядок был погребен глубоко внутри. Говорила о распутывании и о том, как Хаос оставил свой след, прицепился к нему, как молния к земле, сделав его двумя половинами одного целого.       Лили рассказала ему, от чего отказалась. И как сделала бы это снова.       И закончив свой рассказ, Лили сказала ему:       — Настоящая сила, любовь моя, требует жертвы. Заплати за нее кровью.       В деревне, в долине, в Свете, в доме женщина поднялась с постели.       Женщина ахнула; ее рука сжалась на груди. Ее глаза широко раскрылись в темноте. Двери были заперты, окна закрыты. Для остального мира дом, в котором она жила, хранил лишь одно живое существо, а другое — она сама — было призраком. Призраком в трауре.       Женщина больше не скорбела.       Женщина знала.       — Он жив, — прошептала Лили Поттер.       Она не знала, откуда ей это известно. Не знала почему. Но знала, что это правда.       Лили ощутила то, чего не ощущала так долго.       Она соскользнула с кровати, в одной ночной рубашке, и на шатких ногах пролетела через спальню. Ухватилась за дверной косяк. Она так смертельно устала. Она была уставшей долгие годы. Но она стряхнула это, все это. У нее не было времени быть изможденной.       Пришло время действовать.       Лили вырвалась за дверь, взмахнула палочкой, призывая плащ. Накинула его на плечи и побежала босиком. Она знала, как выглядит, несясь через Годрикову Впадину. Ей было все равно. Лили должна была сказать им, потому что знала — это правда, знала так же ясно, как стук собственного сердца.       Увидев ее на пути с Медитации, все уставились на нее широко раскрытыми глазами. Она была дикой женщиной, женщиной, которую не видели неделями. Женщиной, которую и прежде редко видели. Ее рыжие волосы струились за спиной, цвета угасающих углей в костре. Когда она достигла огненной поляны, там оставался лишь Орден.       — Он жив! — выкрикнула Лили.       Все повернулись к ней.       На мгновение воцарилась тишина, пока они смотрели, не понимая, что она делает здесь, перед ними. Лили обернулась к ним, шагнув вперед, одна рука вытянута. Джеймс потянулся к своей жене, движимый, как всегда, инстинктом найти ее, где бы она ни была. Кончики их пальцев соприкоснулись, и Лили почерпнула силу из этого прикосновения, а затем устремила взгляд на человека, обрекшего ее сына на эту жизнь.       — Гарри жив, — прорычала она.       — Лили… — начал Муди.       Но Альбус Дамблдор, объект ее гнева, поднял руку. Его синий взгляд изучил ее, а затем он откинулся назад, удивленный.       — Магия сказала тебе.       Это было объяснение, которое она не рассматривала. Лили вообще не рассматривала ничего. Она не думала о том, как на нее посмотрят. У всех был один и тот же взгляд на лицах — МакГонагалл, Кингсли Шеклболт, Порпентина Гольдштейн и Ньют Саламандер, и остальные. Они думали, что она сошла с ума. Они всегда так думали — когда-то Лили упивалась ролью Безумной Женщины Годриковой Впадины. Но теперь и Марлин МакКиннон — одна из ее старейших подруг — смотрела с беспокойством, будто тоже начинала верить в это. Карадок Дирборн и Доркас Медоуз смотрели с сокрушительным осуждением.       Даже Лунатик и Червехвост смотрели на нее так, будто она лишилась рассудка. Питер, в особенности, выглядел опустошенным.       — Я не знаю, кто, блядь, мне это сказал, — выпалила Лили, и ей было все равно, если они вздрогнули от ее грубых слов. — Но мой сын жив. Гарри жив.       Она знала это. Лили верила в это.       Потому что, если она не верила, то все потеряно. Она потеряна.