how large the teeth/как велики клыки

      Гарри то погружался в сон, то выныривал из него. Он не был уверен, сколько прошло времени, но точно знал одно: когда он снова очнулся, за окном было темно. Снаружи, казалось, бушевала буря — ветви дерева стучали по стеклу, ветер резко свистел. Гарри попытался приподняться и тут же дернулся, с хрипом втянул воздух, когда боль рванула вдоль позвоночника, вспыхнув огнем во всех нервах сразу.       — Это последствия Круциатуса, — сказал Драко. — Я… я посмотрел. Если все совсем плохо, боль держится долго, а тетя Белла очень сильная…       Драко сидел на софе; к нему жались, задремав, двое нелепо-милых детей в ночных рубашках.       — Какой сегодня день? — прохрипел Гарри.       — Прошло около двенадцати часов, — медленно ответил Драко. Он посмотрел на близнецов, и его лоб болезненно нахмурился. — Ты… ты их напугал.       — Их напугала твоя тетя, — парировал Гарри.       Он ждал упреков. Но Драко лишь задумался. Затем кивнул.       — Да. Она. И моя мать… просто позволила ей.       — А ты пытался ее остановить, — сказал Гарри. Ему казалось, что он это помнил. Казалось, что Драко пытался… но недостаточно.       — Я… она пугает и меня тоже, — тихо признался Драко. — Она никогда никого не слушала. Кроме Невилла — и то, только когда он умолял. И… Темного Лорда.       Гарри вздохнул и откинулся назад.       — А как они? — спросил он.       Драко покачал головой, затем мягко сказал:       — Лира, Линкс, ваш наставник очнулся. Ну же, просыпайтесь.       Близнецов пришлось уговаривать, но, стоило им окончательно очнуться, как они сразу же повернули головы к кровати.       — Гарри! — ахнул Линкс. Он вскочил и неуклюже подошел ближе, все еще шатаясь от сна, а Лира шла следом.       — Осторожно, — предупредил Драко. — Ему все еще… нехорошо.       Близнецы лишь чуть-чуть замедлились и забрались по обе стороны от Гарри, осторожно прижимаясь к нему.       — Ты в порядке? Мы волновались, — тихо сказала Лира.       — Тетя Белла злая. Мы ее ненавидим, — выплюнул Линкс.       Гарри вздохнул. Ему хотелось сказать: вперед, ненавидьте ее, я испытываю то же самое. Но это была сестра их матери, и если они говорили, что ненавидят ее, вина неизбежно легла бы на него. И Гарри ни на секунду не сомневался, что Беллатрикс вполне могла проверить терпение своего Лорда и просто убить его на месте.       Поэтому он сказал другое:       — Нет… ненависть — это… сильное чувство. Оно требует много сил. Сохраните их для чего-то стоящего.       Он не думал, что смысл его слов дошел до них — его тут же забило крупной дрожью, и он раскрыл рот, болезненно хватая воздух.       — Что с ним? Драко?! — пронзительно завопила Лира.       Драко вздохнул и подошел, держа в руках маленький сверток в фольге.       — Вот. Съешь это.       — Что это? — требовательно спросил Гарри.       Драко нахмурился.       — Шоколад.       Гарри осторожно взял его и развернул. Это была половина плитки молочного шоколада. Гарри с детства знал о целебных свойствах шоколада против Темной магии и благодарно улыбнулся.       — Спасибо, — сказал он и откусил кусочек.       И тогда Драко наконец выпалил вопрос, который держал в себе последние шесть минут:       — Зачем ты бросил ему вызов? — прошептал он. Он выглядел напуганным, словно сама мысль о том, чтобы возразить Темному Лорду, никогда прежде не приходила ему в голову.       Гарри не удивился. Он сомневался, что Малфои когда-либо учили своего наследника самостоятельному мышлению. Гарри пошевелился — и его снова сотрясла волна боли от отголоска Круциатуса. Драко дернулся и опустил голову — он больше не мог смотреть ему в глаза. Гарри подумал, понял ли он наконец, что такое настоящий стыд, не связанный с глупостями вроде поцелуев с другом вне брака.       — Он позволил пытать человека за то, что даже не было доказано, — твердо сказал Гарри.       — Но он же не…       — Я недолго в Лондоне, но ты правда думаешь, что Волдемортовы Пожиратели смерти делают хоть что-нибудь без его разрешения?       Драко вздрогнул, и Лира с Линксом тоже ахнули.       Лира уставилась на Гарри широко раскрытыми глазами.       — Ты произнес его имя.       — Один мудрый старик сказал мне: «Страх перед именем усиливает страх перед тем, кто его носит». Я не боюсь Волдеморта, — спокойно сказал Гарри. — В конце концов, он не мой Лорд.       — Но тебе не было страшно? — требовательно спросил Драко. Он все больше заводился. — Беллатрикс собиралась тебя убить.       Гарри замялся.       — Я… ну, я не знал, что все зайдет так далеко. Но я не мог просто стоять и ничего не делать, когда мог что-то сделать. Ему никто не собирался помогать.       — Он был вором!       — Откуда ты это знаешь? — нажал Гарри.       Драко открыл рот, потом снова его закрыл, заметно раздосадованный. Затем прочистил горло и с напускным высокомерием сказал:       — Ладно, я понял, ты хочешь спасти мир, но бросаться под каждую палочку Пожирателя смерти — это идиотизм чистой воды.       Гарри выпрямился, готовый начать спорить, но остановился. Драко не смотрел на него. Близнецы прижались к Гарри еще теснее.       — Ты за меня переживал? — бросил Гарри.       Верхняя губа Драко скривилась в презрительной усмешке.       — Нет, — выплюнул он, все так же не поднимая взгляда.       Гарри слабо ухмыльнулся.       — Спасибо за беспокойство, Малфой. Может, мы из тебя еще и человека сделаем.       Драко фыркнул и вылетел из комнаты. Гарри откинулся на кровать и снова начал проваливаться в сон — с Малфой с каждой стороны.       Драко Малфой. Настоящий человек, подумал он, засыпая. Драко Малфой. Хороший…       Когда неделю спустя Гарри сбежал, ему не понадобилась помощь ни Невилла, ни Гермионы. Нет: он сделал это сам. Он ненавидел это, ненавидел аппарировать в одиночку, потому что получалось у него не очень, но он стиснул зубы и крутанулся на месте. Он ухмыльнулся и выдержал. Когда он с хлопком дезаппарировал и оказался прямо у входа в Горизонт-аллею, то мог лишь надеяться, что звук потонул, заглушенный, под мантией-невидимкой.       Он поблагодарил самого себя за то, что догадался надеть ее, потому что стоило ему приземлиться на землю, как колени подогнулись в тот же миг. Гарри застонал, тяжело дыша, давая себе секунду прийти в себя, а потом — неловко — почувствовал чью-то руку.       Гарри смущенно откинул мантию и посмотрел вверх.       — Рон, — сказал он с ухмылкой.       Рон выглядел бледным и некоторое время молчал, вглядываясь в него.       — Ты правда в порядке?       — А с чего бы мне быть не в порядке? — возразил Гарри.       Глаза Рона сузились.       — Потому что мы все — и я имею в виду всех, включая Гермиону — видели, как тебя пытали перед Гринготтсом на прошлой неделе. Мы даже не знали, жив ли ты, пока ты не написал нам и не попросил встретиться.       Гарри сглотнул.       — Ну… это, на улице, было пределом, — наполовину солгал он.       Он ухватился за руку Рона, и тот помог ему подняться, недоверчиво поджав губы.       — В Малфой-маноре они тебе ничего не сделали? — спросил Рон.       Гарри Дурсль запрещено и пальцем касаться. Гарри Дурсль запрещено ранить.       Гарри покачал головой.       — Нет. Не сделали.       Рон, похоже, понял, что большего из него не вытянуть, и лишь вздохнул.       — Тогда зачем все это, дружище?       Гарри прочистил горло.       — Думаю, нам стоит поговорить с теми, кто отвечает за Горизонт-аллею. Где Гермиона и Джинни? — рассеянно спросил он.       — Уже в «Граче». Я вышел встретить тебя, — ответил Рон.       Они пошли вместе по темной Аллее, через рынок.       Она была не совсем пустой, но яркий смех и живость Медитаций исчезли. Большинство лавок были закрыты, товары убраны. Лишь несколько подростков носились вокруг — наверняка замышляя что-то недоброе. В этом все еще чувствовалась невинность, которую они не утратили. Эти люди не знали войны так, как знал ее Гарри, и он не понимал, жалеет он их или завидует.       Когда они дошли до жилой части Аллеи, жизни стало больше. Было поздно — почти полночь, — но семьи все еще наслаждались июньским воздухом, играли в Взрывающийся покер, а группа детей кричала, подбадривая двух других, которые гонялись на игрушечных метлах за снитчем.       Рон даже не стал стучать в дверь «Грача». Он распахнул ее и объявил, что они здесь, прежде чем рвануть вперед. Гарри замешкался у порога, прочищая горло. Это было не Годрикова Впадина; здесь не было никого, кто сказал бы ему, что делать. Решения приходилось принимать самому. Делать выбор.       До сих пор его выборы имели последствия, но он не мог сказать, что полностью жалел о них, вынужденный принимать решения лишь основываясь на своих инстинктах.       Гарри осторожно прошел по длинным коридорам мимо лестницы и вышел в полукруглую кухню в глубине «Грача». Там уже было тесно, и появление Гарри ничуть не облегчило ситуацию.       Гермиона сидела на столешнице рядом с Джинни. Рон устроился между ее ногами, а подбородок Гермионы лежал у него на плече. Она помахала Гарри, и он улыбнулся им троим. Алиса и Фрэнк сидели за столом с Невиллом, Ксенофилиусом и Тонксами. Рошин Финниган и ее сын Симус стояли у холодильника, а Дин Томас по локти засунулся в раковину. Луна стояла у задней двери и улыбнулась ему. И, наконец, там была еще одна девушка, которую Гарри пока не знал — с копной розовых волос.       — Здоро́во, — сказала она. — Я Тонкс.       — Нимфадора, — окликнула Андромеда.       Верхняя губа Тонкс скривилась.       — Да-да, я понимаю, что ты там Чтец или что-то ужасно важное в этом роде, но меня никто не называет Нимфадорой, кроме родителей. Ясно?       Гарри неуверенно улыбнулся.       — Да, ясно.       Он прислонился к дверному косяку и оглядел всех. Все смотрели на него, ожидая, что он заговорит, и он беспомощно прочистил горло. Он никогда прежде не обращался к такому собранию. Он даже ни разу не был на собраниях Ордена — мама не хотела, чтобы он ходил, и Дамблдор впервые с ней согласился.       Он взглянул на Гермиону, Рона и Джинни. Джинни поджала губы и кивнула. Гарри выпрямился и снова прочистил горло.       — Спасибо, что пришли, — медленно сказал он. — Спасибо, что позволили мне вести Медитации.       — Спасибо тебе, — твердо сказала Луна.       — И спасибо за то, что ты сделал, — тише добавила Алиса.       Гарри замер.       — За то, что я сделал?       — Мы все слышали о том, что ты сделал для Дирка Крессвелла, — сказал Тед Тонкс. — А Энди позаботилась о нем после. Как ты?       — Я в порядке, — жестко ответил Гарри.       Невилл выпрямился, печальный.       — Прости, что меня не было… если бы я был там, может…       — Ты бы ничего не смог сделать, — всхлипнула Тонкс.       Невилл тихо хмыкнул.       — Я… думаю, проблема в том, что смог бы. Это была тетя… это была Беллатрикс, — сказал он, и ее имя неловко легло ему на язык. Он не смог встретиться ни с чьими глазами. Гарри сжалился и наклонился вперед, вздохнув.       — Ты бы не выступил против Волдеморта, — сказал Гарри. Невилл вздрогнул от имени, подтверждая его слова. — Со мной все лучше. Я в порядке.       — Тебя вообще не должны были пытать, — пробормотал Симус, и Дин кивнул в знак согласия.       — Да, но это уже случилось, — поспешно сказал Гарри, отмахиваясь от темы. Он прочистил горло. — В общем, я хотел… спросить, не будете ли вы против, если я поведу будущие Медитации. Или, по крайней мере, если мы будем приходить на них.       — Конечно, — с широко раскрытыми глазами сказала Андромеда. — Важно быть здесь. Со своей общиной. С Магией трудно соединяться в одиночку. Мы существа, не созданные для одиночества.       — И, разумеется, ты поведешь, — добавила Луна с твердым кивком. — Ты не будешь против моей помощи?       — Никогда, — улыбнулся Гарри.       Затем он сделал еще шаг вперед.       — Вообще-то… именно поэтому я и хотел, чтобы мы встретились. Солнцестояние через две недели. Я хотел бы попросить вас помочь с его организацией. Всех вас.       Рот Ксенофилиуса приоткрылся..       — Ты… ты проведешь Солнцестояние?       — Гарри, это всегда было для тебя тяжело, — вмешалась Гермиона. — И у тебя нет Дамблдора, чтобы помочь…       — Он мне не нужен, — сказал Гарри. Он посмотрел на них — на свою семью — с легкой улыбкой. — Нам важно быть здесь. Как раз будет… уже два месяца, как мы здесь. Разве вы не хотите быть тут? Вместе с Биллом тоже?       — Конечно, дружище, но… — Рон колебался. Гарри это понимал.       — Я справлюсь, — настаивал Гарри.       И он начал излагать свои планы на Солнцестояние. Праздник середины лета всегда был одним из менее мрачных времен вo Впадине. Мама выходила на него — в отличие от Самайна, когда она всегда пряталась. Она гуляла с ним и отцом, играла, и обычно оставалась на Медитациях той ночью, хотя и всегда была тихой.       У Гарри возникло чувство, что здесь Солнцестояние отмечали еще масштабнее, и он постепенно расслабился и заулыбался, убедившись, что был прав.       Даже Гермиона, Джинни и Рон вставляли реплики, задавали вопросы о слегка отличающихся традициях. Луна подошла ближе, и они встали рядом, обсуждая руны, которые предстояло вычертить на земле, жертвы, которые следовало принести, песни и истории, которых Гарри никогда раньше не слышал, но которые уже чувствовал на языке — под повелением Магии.       Когда они закончили, был уже почти четвертый час нового дня.       — Нам пора возвращаться, — медленно сказала Гермиона, взглянув на Невилла. Она зевнула, совершенно вымотанная.       Невилл кивнул.       — Я… я скажу Белле, что мне нужна библиотека на утро. Чтобы ты могла поспать.       Гермиона улыбнулась.       — Спасибо, — сказала она и спрыгнула с края стойки. Поднявшись на цыпочки, она поцеловала Рона в щеку. Гарри выпрямился — спина ныла после часов, проведенных, согнувшись над столом.       — Вы правы. Близнецы скоро проснутся. Они ужасно выматывают, — сказал Гарри. — Я попробую выбраться позже на неделе, Луна...       — Ну, все это, конечно, мило, но что насчет нас, а? — перебил Симус.       Повисла тишина. Гарри тяжело сглотнул и прищурился, глядя на Симуса.       — Я… что ты имеешь в виду?       Симус скрестил руки на груди и обменялся взглядом с Дином Томасом. Затем повернулся к худенькой девочке в очках — Салли-Энн Перкс. Они оба едва заметно кивнули Дину и снова обратили на Гарри тяжелые взгляды.       Невилл и Луна переглянулись и вздохнули.       — Симус, может, ты... — начал Невилл.       — Нет, приятель. Прости, Луна, но мы должны спросить, — отрезал Симус и снова повернулся к Гарри. — Ты вроде неплохой парень, но этого недостаточно. Медитаций недостаточно.       — Симус! — рявкнула Рошин.       — Нет, мам, это важно, — упрямо возразил он, но Рошин резко его осадила.       Дин наклонился вперед.       — Слушай, нам нужно больше, чем Медитации. Что ты собираешься сделать, чтобы освободить нас?       — Освободить вас? — вскинулся Рон. — Мы и себя-то освободить не можем.       — Ты не просто сказочник. Ты должен нас спасти. Восстановить равновесие, — резко сказала Салли-Энн. — Так что ты сделаешь?       Гарри сглотнул и опустил взгляд к своим ногам.       Впервые у него не было ответа.       Это была одна из особых ночей. Их ночей.       Они работали в тандеме, когда ночь была тихой. Люциус просматривал последние правки к законопроекту, который Нотт составил о базовом магическом образовании грязнокровок и о том, не следует ли сделать его более ремесленным. Это сделало бы их полезными обществу.       А Нарцисса… Нарцисса была занята идеальным приглашением.       — Я подготовила приглашение Гринграссам на ужин, — пробормотала она, склонив голову над плотным пергаментом, где аккуратный курсив вился изумрудными чернилами. Она стряхнула пепел с сигареты в пепельницу и левитировала приглашение на стол Люциуса.       Он пробежал по нему глазами.       — Конверт адресуй Себастьяну. А само приглашение — его жене, — наконец сказал он, и по его лицу скользнула злая улыбка.       Нарцисса тихо рассмеялась.       — Мелочно.       — Восхитительно, — возразил Люциус, возвращая приглашение ей.       — Разве это не синонимы? — невинно поинтересовалась она, широко распахнув глаза.       Люциус долго смотрел на нее, а потом улыбнулся шире.       — Я тебя обожаю.       — Еще бы, — рассмеялась Нарцисса, ставя подпись своим фирменным росчерком. Она затушила сигарету, запечатала конверт и отправила его к стопке корреспонденции, которую эльф разошлет утром. — Пойдем спать.       — Скоро, — пробормотал Люциус. — Мне нужно ответить Макмиллану.       Нарцисса фыркнула.       — Тому нейтральному червю, что прячется за Диггори?       — Да. Он был свидетелем… вспышки нашего вассала, — сказал Люциус.       Нарцисса вздохнула.       — Прости, но почему он еще не роет себе могилу в Хогвартсе? И почему он вообще жив?       — Ты знаешь почему, — прошептала она, затушив сигарету. Она подошла ближе, бархатный подол ее халата скользнул по полу, когда обогнула стол и села на него рядом с Люциусом. — Темный Лорд сказал, что его нельзя трогать.       — Он говорил, что разговаривал с Темным Лордом. О чем? — спросил Люциус с тревогой.       — Он не сказал, — тихо ответила Нарцисса.       Она вспомнила хаос Косого переулка. То, как Гарри Дурсль безрассудно — храбро — встал перед тем, кто не мог защитить себя. Как он смотрел Беллатрисе в глаза, отказываясь покориться. Как Темный Лорд наблюдал молча там, где в иных обстоятельствах потребовал бы смерти.       — Он знает о сердцевине палочки? — спросил Люциус.       — Думаю, да. И это… должно что-то значить. Родственные палочки. А наш вассал поймал магию. Дикую магию. Голыми руками, — хрипло сказала Нарцисса.       Она помнила треск заклинания, запах грозы, жгущий ноздри, давление, от которого закладывало уши.       — Я все еще не… Я тебе верю, Цисса, но даже Темный Лорд… — Люциус замолчал. Потом отчаянно добавил: — Может, это как с Барти. Он был личным вассалом Лорда. А теперь — самый преданный последователь. Профессор Защиты. Врата между Лордом и даже Внутренним Кругом.       Но это было бы слишком удобно.       Нет. Нарцисса видела, как Темный Лорд смотрел.       Жадно.       Похотливо.       — Нет… это другое. Если, возможно, нашего Лорда Барти интересует как наследник, — сказала она. В том, как Темный Лорд обращался с Барти есть нечто отеческое; и Барти, в свою очередь, стремился подчиниться, стремился заменить отца-предателя, который некогда был у него. — То на этого мальчика он смотрит… как мужчина.       Люциус замер, отрываясь от своих бумаг. Он поднял взгляд на Нарциссу, вопросительно вскидывая бровь.       — Как мужчина?       Нарцисса кивнула.       — Как мужчина, который хочет.       Нарцисса больше не маячила над каждым уроком, как бледный дементор. И потому занятия перестали быть жесткими и строго-книжными. Теперь они втроем сидели на полу игровой комнаты, утопая в подушках и плюшевых игрушках. Гарри преподавал им зельеварение первого курса и основы защиты. Они учили его Истории магии — настоящей. Он шептал им сказания Магии. Он знал, что они помнили.       Каждый вечер он пел им песню и рассказывал историю.       Он делал вид, что Драко не подслушивал за дверью.       Он рассказывал о своем детстве — о времени, которое едва помнил. Он был совсем маленьким, — наверное, около пяти лет, не старше, раз уж в истории фигурировал Сириус. О мальчике, который бегал по лесу с волком, огромным псом и оленем. О своей прекрасной матери — светлой, как луна, с волосами цвета огня. О том, как Магия впервые заставила его петь, как он убаюкал волка, заставив его принять себя.       Он никогда не боялся Римуса, и, наверное, именно в этом и заключалась причина.       Волк любил его и в этом была суть Магии.       — Но это был оборотень… — начала Лира.       — Да, — твердо сказал Гарри.       — Ты… ты не боялся? — выдавила она.       — Это ты хочешь знать? Ты думаешь, я ошибся, вообще заговорив с оборотнем? — поднял он бровь.       — Нет! — фыркнул Линкс. — Кроме того, с оборотнем вообще нельзя разговаривать, когда он оборотень, потому что у него нет нужных голосовых связок. Голосовые связки — это…       — Я знаю, что это такое, — перебил Гарри, хотя и не знал точной терминологии или научного обоснования. — Расскажи мне подробнее о том, что тебя беспокоило в оборотне. Что он мог меня обратить?       — Ну, это была бы не твоя вина. И ты говорил, что некоторые оборотни действительно хорошие, например, твой Лунатик, и ты бы не стал врать. Просто… я бы… я бы боялась умереть, — прошептала Лира. Линкс кивнул в знак согласия.       Взгляд Гарри смягчился.       — О, дети, я никогда не боялся смерти.       — Никогда? — с широко распахнутыми глазами спросил Линкс.       — Никогда.       Дверь распахнулась, и, застывший на пороге Драко, пристально уставился на него. Внезапно подпрыгнула Лира, сверля его взглядом.       — Подслушиваешь? — обвиняюще воскликнула она своим детским сопрано, и Драко даже не попытался ей возразить.       — Даже моей тети? — спросил Драко вместо этого.       Гарри фыркнул.       — Есть вещи хуже смерти, — ответил он тихо.       — Например? — прошептал Драко.       — Я не чувствую, — признался Гарри.       Он сказал это с большим опустошением, чем собирался. Но после последней Медитации ему стало хуже — зов Магии будто приглушился. Теперь он знал, что все еще может до нее дотянуться. Просто здесь, в месте, где он жил, казалось, будто она его оставила. И он хотел вернуть ее больше всего на свете.       — Чувствуешь… то, что произошло у костра? — осторожно спросил Драко.       Лира и Линкс тоже выпрямились — слишком сообразительные для своего возраста.       — Какого костра? — спросил Линкс.       Но Гарри не ответил, даже когда Линкс потряс его за руку.       — Драко… — тихо сказал Гарри. — Ты позволишь мне чувствовать за пределами камней-оберегов?       Он наблюдал за Драко, ждал. Видел, как тот обдумывает просьбу: тревогу, сомнение, недоверие. А потом — любопытство. Медленно Драко кивнул и вытащил палочку. Он посмотрел на Лиру и Линкса, которые сидели непривычно тихо.       — Мы сохраним это в секрете? — спросил он шепотом.       Лира и Линкс синхронно кивнули, широко распахнув глаза.       Драко прочистил горло, поднял палочку, закрыл глаза. Длинные серебристые ресницы легли на скулы. Его губы двигались, пока он поворачивал палочку, сосредотачиваясь. Гарри почувствовал, как что-то в груди начало распускаться. Он ахнул и дернулся — жгучий узел между ребрами, о котором он почти забыл, начал ослабевать. Это был тот самый узел, который Драко завязал, когда привязал его к камням-оберегам. Заклинание медленно распускалось.       И наконец Драко остановился.       Узел не исчез, но ослаб настолько, что Гарри смог дышать чуть свободнее.       Гарри тихо застонал, и Лира обхватила его за запястье.       — Гарри? — прошептала она испуганно.       Линкс свирепо посмотрел на Драко.       — Что ты сделал с нашим Гарри?       — Ничего! — огрызнулся Драко, делая шаг вперед. — Дурсль, ты…       — Я в порядке, — выдохнул Гарри.       Он вырвался из кольца близнецов, пополз вперед, выхватывая палочку, потому что он почувствовал ее.       Магия была здесь.       Без Медитаций. Без присутствия Волдеморта. Он чувствовал ее полностью.       Гарри закрыл глаза и протянул руку в воздух, тянулся к Ее прикосновению — и понял, что она отвечает, когда тепло скрутилось вдоль его руки, а дети Малфоев ахнули. Он медленно открыл глаза.       — Я вижу чары, — прошептал Драко.       Гарри закрыл глаза снова, поднял палочку и медленно провернул ее, словно отводя что-то назад. Чары были светло-жемчужными, тускло-приглушенными. Он чувствовал их, но между ним и Магией все еще лежал странный серый барьер.       — Что ты делаешь? — требовательно спросил Драко. — Почему мы их видим?       — Потому что… мне нужно… — пробормотал Гарри, не до конца отвечая. Он подполз вперед. Он не знал достаточно магической теории, чтобы разбирать слои чар, вплетенных в фундамент дома. Но он знал, что не мог чувствовать за их пределами, пусть и не представлял, как разрушить эту старую магию. — Я не чувствую.       Гарри отшвырнул палочку и встал на колени у края кровати. Если прищуриться, он мог различить купол чар — или, по крайней мере, ощутить его.       Он указал на него и начал медленно чертить молнию в воздухе.       — Magick, ōños aōha ñuhoso, — пропел он тихо и осторожно, потому что это то, что он умел делать; всякий раз, когда он не знал заклинания, не мог понять его полностью, он поступал именно так.       Это то, что он знал.       Свет рассек чары зигзагом, трескаясь, как молния, раздвигая их, создавая щели, через которые могла пройти энергия.       Гарри протянул руку.       Магия была на кончиках его пальцев.       Но… она была другой.       — Что ты делаешь?! — уже почти в панике спросил Драко. — Ты собираешься…       Гарри ахнул.       Потому что это была Магия.       И Магия ощущалась иначе здесь. Это была не та Магия, что он знал.       — О, — прошептал он.       Он ошибался. Он всегда чувствовал ее. Просто не узнавал.       Она ощущалась как Луна. Как Гриндевальд. Как весь магический Лондон. Почти как Волдеморт — но не совсем.       Это был не Порядок. И не зло.       Это была Магия, просто в иной форме.       Это был Хаос.       Когда Гринграссы прибыли в поместье Малфоев, Нарциссы Малфой не было в холле. Это было тщательно продуманным жестом. Их встретил домовик — Добби. Он повел их по Восточному коридору, вдоль портретов каждого поколения Малфоев, вплоть до Армана Малфоя. Это был окольный путь к любимому салону Нарциссы — бирюзовому. Через него гости попадали во вторую по значимости столовую.       Это тоже было сделано намеренно.       Нарцисса выбрала второй лучший фарфор. Готовил второй лучший эльф. Все было вторым лучшим.       Она хотела, чтобы Гвендолин Гринграсс знала: она не заслуживает лучшего.       Лучшее — только для тех, кто служит Темному Лорду. И то — Нарцисса не уверена на их счёт, если их фамилия не Малфой.       Разумеется, она и ее род не облачились в свои вторые из лучших наряды.       Нет, они одеты в свои лучшие одеяния.       Лира и Линкс были как фарфоровые куклы в шелке и тафте. Драко был принцем, каким его и вырастили — весь в черном. И, следом, разумеется были они — Нарцисса и ее партнер в этом мелочном восхитительном преступлении. Люциус и она были парой. Всегда. Их цвета не совпадали, но идеально уравновешивали друг друга. Единое целое.       Ничто не могло их сломить.       И никогда не сможет.       Нарцисса этого не допустит.       — Они скоро будут здесь, — сказал Люциус, постукивая тростью. — Как мы?       — Хорошо, papa! — хором ответили близнецы.       — Вы будете вести себя как можно хуже, мои дорогие? — протянула Нарцисса. Люциус хохотнул себе под нос.       — Хуже? — невинно спросила Лира.       — Мы? — эхом откликнулся Линкс.       Драко фыркнул.       — Гринграссы будут подавлены.       В этот момент раздался стук в дверь, и Драко выпрямился, покачиваясь на пятках вперед-назад. Нарцисса вздохнула. Она знала, что Дафна, старшая дочь — его подруга, хотя младшая, с ее неловкой влюбленностью в Драко, — не так уж ему и близка, но она надеялась, что Драко понимал важность этой ночи. Это не просто дружба с безнадежно аполитичными девушками. Речь шла о том, чтобы исполнять повеления своего Господина.       Дверь распахнулась.       — Добби представляет Гринграссов, Гвендолин Гринграсс и ее мужа, — пискнул домовик, ровно так, как и было ему приказано.       Нарцисса сделала мысленную пометку дать ему выходной, после того как увидела выражение лица Себастьяна Гринграсса. Это быстро сменилось спокойным выражением, но Нарцисса всегда была внимательна. Она видела, как пылает ярость, а этот человек был похож на колодец с нефтью. Колодец, который горит долго.       Гринграссы тоже оделись с иголочки.       — Гвендолин, дорогая, — сказала она, шагнув вперед.       Она крепко обняла женщину, и та сжала ее не менее сильно. Гвендолин прижалась к ней, затем отстранилась, но не отпустила окончательно.       — Спасибо за приглашение, — сказала Гвендолин, и ее глаза вспыхнули, словно она знала.       Нарцисса вывернулась из ее объятий. Себастьян. Астория, которая уже подошла к Драко. Дафна, старшая, все еще стояла у двери, но твердо встретила ее взгляд.       — Конечно. Добро пожаловать, Гвендолин. И ах, Себастьян… — вступил Люциус.       И тут он замолк, потому что появился пятый гость.       Незваный гость.       — Мы привели компаньонку Дафны. Джиневру Уизли, — добавила Гвендолин.       Нарцисса сузила глаза. Хрупкая девушка с мальчишеской фигурой, и отвратительным количеством веснушек на узком лице. Ее рыжие волосы ужасны, несмотря на то, что собраны в более-менее приемлемый тугой пучок. Девушка была одета в мантию, слишком изысканную для вассала.       — О, хорошо. Добби может ей показать… — начала было Нарцисса.       — Простите меня, мадам Малфой, но моя компаньонка сопровождает меня повсюду, — резко сказала Дафна. — Включая ужин.       Тут она бросила извиняющийся взгляд на Драко; она все еще оставалось чересчур мягкой и неопытной, не привыкшей к жестокости светской политики и приличий.       Люциус все еще неподвижно стоял рядом с Нарциссой. Нарцисса подумала было, что он дышать перестал. Она взглянула на Гвендолин и Себастьяна. Они наблюдали за ней, ожидая ее реакции. В конце концов, она же хозяйка, организатор этого тщательно спланированного мероприятия. Нарцисса бросила взгляд на Джиневру.       Она озиралась по сторонам. В поисках кого-то.       — Добби, скажи Гарри, чтобы он присоединился к ужину, — внезапно сказал Драко. Нарцисса резко взглянула на него, но он не обратил на это внимания. — Гарри Дурсль — наставник близнецов. Он будет рад увидеть свою подругу.       Джинни сипло вздохнула, словно ее схватили за горло, и Драко прозрачно улыбнулся.       Нарцисса едва не захлебнулась гордостью.       Глаза Джинни вспыхнули. Нарцисса хмыкнула; возможно, Гарри Дурсль был кавалером этого маленького нелепого создания. Возможно, Темному Лорду стоило об этом узнать.       Прежде чем Нарцисса успела сделать хоть что-нибудь резкое, она уловила движение за своей спиной. Лира и Линкс скользнули вперед, протиснувшись в просвет между Драко и Нарциссой.       — Полагаю, вы еще не знакомы с нашими младшими детьми. Лира и Линкс Малфои, — представил их Люциус.       Гвендолин тихо хмыкнула — как всегда, высокая, непоколебимая, надменная.       — Ах да, я слышала о них. Вы ведь болели несколько месяцев, не так ли, Нарцисса? — спросила она и сделала паузу.       И тут Себастьян наклонился вперед:       — Говорят, эти приступы болезни повторяются. Мы надеялись, что вы хорошо себя чувствуете.       Нарцисса оскалила зубы в улыбке.       — Никогда не чувствовала себя лучше.       — Я Лира. А это Линкс. Мы скоро пойдем в Хогвартс, — сказала Лира.       Гвендолин посмотрела на них сверху вниз.       — Значит, будущие слизеринцы.       — Мы предпочитаем, чтобы нас не загоняли в произвольные категории вроде факультетов, — заметил Линкс.       Нарцисса моргнула.       — Мы больше, чем сумма наших частей, — согласилась Лира. — Мы поняли это рано. В отличие от вас, — читалось между строк.       — И кто же вас этому научил? — спросил Себастьян с насмешливой улыбкой, будто находя их раннюю сообразительность забавной.       — Я, — раздался голос.       Наставник прибыл.       Гарри был одет так, словно Добби сообщил ему, что мероприятие официальное. В отличие от Джиневры, вассал Нарциссы никогда не был склонен к молчанию.       — Хотя, определенно, не в таком разговорном виде.       — Дурсль, — прошипел Драко.       Но Гарри Дурсль не боялся Драко. Гарри Дурсль не боялся сестры Нарциссы. Гарри Дурсль не боялся даже Темного Лорда.       — Лира, Линкс, — позвал Гарри, и, словно призванные заклинанием, они тут же метнулись к нему, вставая по обе стороны его тени.       Он шагнул вперед, губы его изогнулись в кривой усмешке. Он шел так, словно его звали — и прошел мимо Малфоев, мимо Гринграссов, прямо к Джиневре.       — Джинни.       — Гарри, — выдохнула она.       И Гарри притянул ее к себе, крепко обняв. Лира и Линкс замялись, когда он повернулся к ним и сказал:       — Поздоровайтесь.       — Привет, — прошептала Лира, будто перед ней был вовсе не вассал.       — Здравствуйте, — буркнул Линкс.       — Здравствуйте, — отозвалась Джиневра, почти оглушенная.       Гарри повернулся к Дафне и Астории Гринграсс, которые смотрели на него с благоговением. Уголок его губ дернулся.       — Вы меня знаете, — холодно сказал он и бросил косой взгляд на Драко.       Почти сразу лицо Астории вспыхнуло краской. Дафна держалась лучше, но все же выдала себя — глаза ее расширились.       — Неужели? — протянул Себастьян, оценивающе скользя взглядом по фигуре Гарри.       Нарцисса задумалась, пытался ли он заигрывать с «компаньонкой» собственной дочери или она просто удачно подвернулась под руку.       — Мы уже ужинали вместе, — сказал Гарри.       Астория шумно выдохнула, словно избежав чего-то, и тут же побледнела, когда Гарри наклонился и прошептал нечто вроде:       — Им понравилось, как я пел.       Джиневра резко повернулась к Дафне.       — Я не… — начала Дафна.       — Ужин? — вмешалась Гвендолин, вновь привлекая внимание Нарциссы.       — Да. Прошу, — сказала Нарцисса, отодвигая хаотичные детские интриги на задний план. Это был вечер для взрослых.       И она начала разбор.       Это всегда было тонким искусством, которому ее научила мать.       Все начиналось с напитков за столом. Вежливый разговор, который вел Люциус, — о состоянии Визенгамота, о том, что означает постоянное присутствие Главного Чародея. Тонкие уколы в адрес законодательных провалов Гвендолин. Обмен колкостями о том, является ли Люциус марионеткой. Затем подключилась Дафна, пытаясь сгладить напряжение. Астория усугубляла ситуацию детскими вопросами, обращенными к Драко.       Это продолжалось за ужином. Намеки в вопросах о блюдах. Завуалированные комментарии о том, развили ли Гринграссы вкус.       А затем — распад.       Нарцисса начала так:       — Думаю, пора перейти к напиткам после ужина. Наставник Дурсль, проводите, пожалуйста, детей в спальни.       В любой другой вечер дети бы возмутились. Но сейчас они двинулись молча и быстро, позволив Гарри увести их.       — Подожди! — окликнула Джиневра и покраснела. Неловко она спросила: — Уборная?       — Я покажу, — сказал Гарри, маня ее легким кивком.       Дафна начала подниматься, но Гвендолин, не отрывая взгляда от Люциуса, схватила ее запястье, продолжая очередное язвительное замечание о недавней попытке Люциуса протолкнуть закон о включении исторических объектов в наследственное право.       — Красное или белое? — спросила Нарцисса, когда дети ушли, перебивая попытку Себастьяна вмешаться. По крайней мере, Нарцисса знала, на чем играть.       — Простите? — переспросил Себастьян.       — Красное или белое? Вино, — уточнила Нарцисса. — Или, возможно, что-нибудь игристое. Вам ведь такие нравится… прошу прощения, такое. Шампанское, верно?       Основа была заложена безупречно.       Драко вздохнул. Он не знал. Конечно, не знал.       Нарцисса надеялась, что он внимательно смотрел.       Она хотела, чтобы он увидел ее работу.       — Он не любит пузырьки, — холодно сказала Гвендолин, перебивая мужа.       — Вы уверены? — Нарцисса приподняла бровь. — О, возможно, я ошибалась. Возможно, он предпочитал насыщенный вкус. Не выдержанный, нет. Скорее, молодой год. Яркий или строгий — неважно. Дешевый или дорогой — тоже не имеет значения. Ах… возможно, я ошиблась. Возможно, выше моих способностей — различить ваш вкус. Возможно… возможно, вам просто нравится вино.       Себастьян не моргнул ни разу.       Рука Люциуса лежала высоко на бедре Нарциссы; о да, сегодня ночью он будет хорош. Она чувствовала его возбуждение. Она надеялась, что он чувствовал ее — она почти была влажной от ожидания.       — Говорите прямо, — зарычала Гвендолин.       — Ах, я старалась быть деликатной. Как неловко, — сказала Нарцисса, прикрывая рот рукой. — Друзья мои, вам следует быть тоньше. Я не знаю правил вашего брака — и не могу знать, — но то, что происходит дома, должно там и оставаться. А взгляд вашего мужа вовсе не тонок.       Себастьян побледнел до пепельного. Дочери переглянулись — будто правда знали.       Гвендолин не изменилась в лице.       И это восхитило Нарциссу.       Потому что это значило: Гвендолин не знала.       — Ну… — начала Гвендолин. — Мы с Себастьяном ценим вашу заботу. Но, как вы сказали, вы не знаете правил нашего брака.       — Да, партнерство — вещь интимная. Священная. Я не должна была строить пустых догадок. Прошу прощения, — сказала Нарцисса. — А теперь десерт?       Старшая дочь резко поднялась, пробормотав:       — В дамскую комнату.       А затем домовики внесли торт.       Нарцисса не переставала улыбаться улыбкой, полной льда.       — Прости, что так долго, — сказал Гарри, закрывая двери и оборачиваясь к Джинни. Он оглядел ее с ног до головы; она все еще была в чрезмерно формальной мантии, но теперь она хотя бы почти сидела по фигуре. — Можешь воспользоваться моей уборной.       — О, Гарри, — вздохнула Джинни с улыбкой, оттолкнувшись от стены напротив двери близнецов. — Мне не нужна уборная. Я хотела поговорить с тобой без лишних ушей.       Гарри не был уверен, имела ли она в виду семьи, меряющиеся друг с другом палочками этажом ниже, или двух детей, которые наверняка уже заговорщически перешептывались.       — Что ж, тогда пойдем... В мою комнату, — настоял он.       Им пришлось миновать всего несколько дверей и поворот. Он привел ее туда, и Джинни осмотрелась, широко раскрыв глаза. Гарри смущенно потер шею, когда она улыбнулась, заметив алтарь.       Джинни сбросила туфли и подошла к алтарю. Она опустилась на колени и склонила голову над свечами — и те тут же зажглись, повинуясь. Джинни тихо прошептала посвящение, из уважения предложив Магии руку с палочкой вместо самой палочки. Свечи вспыхнули и успокоились. Она отодвинулась, но осталась сидеть на полу, опершись на руки и глядя на него снизу вверх.       — Значит, они видели нас в Медитациях. Когда ты собирался нам сказать? — бросила она.       Гарри вздохнул.       — Я знаю, ты не считаешь их способными на искупление…       — При чем тут это? — резко перебила Джинни. — При чем тут то, что они наблюдали за нами? За тобой?       — Им нужно было увидеть нас как людей. С культурой и традициями — не менее важными, чем их собственные. И я знал, что они не станут — не смогут — навредить нам, — объяснил Гарри. Он присел перед ней, встречаясь с ее взглядом. — Магия бы предупредила меня.       Джинни вздохнула, но спорить не стала. Она знала, что Магия реальна. Она никогда в этом не сомневалась. Гермиона бы допрашивала его, пока не сел голос — и Гарри почти радовался, что разговаривал сейчас не с ней.       — Ты не можешь спасти всех, Гарри, — тихо сказала Джинни.       Он знал, что она думала о Перси. Ни о ком другом она думать не могла. И Гарри почувствовал, что она ждала от него отрицания, но вдруг он не нашел в себе на это сил. Язык заплелся.       — Я не… я не уверен, что могу спасти хоть кого-то, — признался он.       Джинни прикусила губу.       — Сообщество Горизонт-аллеи думает, что можешь, — медленно сказала она.       Гарри кивнул.       — Я скучал по своему имени, — тихо признался он.       Джинни нахмурилась.       — Тогда верни его, Гарри.       И Гарри понял, что это означало. Это означало — бороться за него. Делать то, чего от него хотели Симус, Дин и Салли-Энн. Это означало разрушить кастовую систему.       — Мне было страшно, — прошептал Гарри. — Я не хотел… я не хотел, чтобы кто-нибудь пострадал из-за меня.       — Прости, что лопаю Пузырь вокруг твоей головы, Гарри, но дело не только в тебе, — настаивала Джинни.       Гарри покачал головой.       — Но вы трое…       — Рон, Гермиона и я были твоей семьей. Это другое, — твердо сказала Джинни. Она наклонилась вперед, опустилась на колени и посмотрела Гарри прямо в глаза. — Гарри, эти люди страдали. И я знаю… знаю, что не должна просить. Мне нельзя просить, но этим людям нужна помощь.       — Я ничего не могу сделать, — прошептал Гарри. — Наши жизни больше не принадлежат нам.       — Гарри, — рявкнула Джинни.       Гарри вздрогнул. Джинни нахмурилась.       — Гарри Поттер, ты правда думал, что я отказалась от надежды? Я собираюсь вернуться домой. Ты не имеешь права терять надежду. Мы вернемся домой, и мы никому не принадлежим. Ты никому не принадлежишь. Ты свой собственный.       Гарри услышал в ее словах эхо слов матери.       Меня зовут Гарри Поттер. Моя корона молнии — мой знак. Она делает меня особенным. Я сохраню это в своем сердце. Сохраню это ревностно. Пусть это останется лишь моим.       И Гарри увидел алый цвет. Алый повсюду.       — Меня ранили, когда я пытался заступаться за людей, — прошептал Гарри. — И я не смог… Дамблдор пытался сделать из меня солдата, а я даже не смог остановить их — они причиняли боль мне и тем, кто был рядом. И они… они правда думали, что я способен на что-то настоящее? Я даже не смог проникнуть в Гринготтс. Я не смог уберечь вас.       Джинни наклонилась вперед, схватила Гарри за плечи, и он поднял на нее взгляд.       — Ты остаешься Чтецом, где бы ты ни был. Избранным Магией. Позволь Магии вести тебя — и ты узнаешь. Ты узнаешь, Гарри.       У Джинни всегда была вера. Вера, которую Гарри не заслужил. И этой веры она лишилась бы, если бы он сказал ей, что находился под защитой Волдеморта, что тот был им одержим. И вдруг Гарри захотел разрушить эту веру.       Он подался вперед, глаза его расширились.       — Джинни… Джинни, мне нужно было сказать тебе кое-что, — настойчиво прошептал он.       Джинни нахмурилась.       — Ты мог сказать мне все.       Он открыл рот — и снова закрыл. Все слова, которые он хотел произнести, спутались на языке, и он захлебнулся:       — Темный Лорд… Волдеморт, он…       Дверь резко распахнулась, и Джинни вскинула голову, широко раскрыв глаза, в тот самый миг, когда Гарри развернулся, направив палочку прямо на незваного гостя. Дафна Гринграсс, к ее чести, не отшатнулась. Она тоже вытащила палочку и осторожно шагнула в комнату.       — Я знаю, что проиграю тебе, — терпеливо сказала Дафна. — Я видела тебя. В сообществе вассалов.       — Тогда зачем ты подняла палочку? — бросил Гарри.       — Инстинкт, — ответила Дафна. Она посмотрела на Джинни. — Джиневра, мы уходим.       — Ее зовут Джинни, — рявкнул Гарри.       — Гарри, все в порядке, — прошипела Джинни, качая головой.       В ее голосе звучала усталость. Гарри это ненавидел.       — Нет, не в порядке. Называй ее Джинни — или никак вообще, — твердо сказал Гарри. Он медленно поднялся, приподнял подбородок, ожидая, что Дафна возразит. Но та лишь посмотрела на него своими бледными тусклыми глазами и не стала спорить. Она просто кивнула.       — Джинни, мы уходим. Это… прошло неидеально, — тихо сказала Дафна. Она на мгновение опустила взгляд. — Мой отец когда-нибудь прикасался к тебе, Джинни?       Гарри резко вдохнул.       — Мерлин, нет, — выплюнула Джинни.       Дафна нахмурилась.       — Хорошо. Пойдем. Мне нужно было принести тебе палочку, — сказала она.       У Джинни отвисла челюсть.       — Моя палочка… ладно. Ладно, — сказала она, поднимаясь и хватая Гарри за руки. Она сжала их крепко, глядя на него снизу вверх. — С тобой все будет хорошо?       — Со мной всегда все хорошо, — сказал Гарри.       Он чувствовал вкус своей лжи. Джинни знала его достаточно, чтобы это ощутить.       Она приподнялась на носки и прошептала:       — Да, ты Чтец. Но никогда не забывай, кто ты есть: ты сын своей матери.       Том не спешил.       Это нельзя было делать в спешке.       Он не мог использовать магию. Это занятие требовало ясной головы, склонности к боли и простого ножа гоблинской работы.       Он не торопился с каждой меткой. Руны редко уходили так глубоко, чтобы пошла кровь. Но там, где это происходило, вскоре оставалась лишь легкая припухлость и бледная серебристая линия — такая тонкая, что ее можно было принять за игру света, а не за шрам. Том выводил руны силы вдоль мышц бедер, вдавливая острие ножа. Он закручивал руну долголетия вокруг колена.       А затем начинал резьбу на животе. Fehu для стабилизации.       Perthro для судьбы. Sowilo для славы.       Eihwaz. Осторожный баланс между жизнью и смертью, вечность.       Он повторял это снова и снова. Закончив, он встал — обнаженный, могущественный, не знающий страха — и шагнул вперед.       — Ты должен был быть благодарен, — пробормотал Том. — Я даровал тебе цель. Нет цели выше, чем служение своему господину таким образом. Это честь.       Тело Бена Коппера лежало ничком в центре пентаграммы, обрамленной рунами, которые Том выцарапал в камне собственными ногтями лет пятьдесят назад, когда впервые ступил на этот путь. Его живот был разрезан от грудины до паха; слои плоти были вскрыты, обнажая желтизну костей, и внутренности вываливались наружу, окрашивая камень в черный цвет. И все же глаза его оставались широко раскрыты.       И все же Том слышал трепет его сердца.       — Не двигайся, — сказал Том. — Будет больнее, если ты будешь двигаться.       Он стоял над этим глупым мальчиком, который умолял о цели и теперь скулил, получив ее, боясь ее. Одинокая слеза скатилась по неподвижной щеке. Том был обнажен, но никогда не чувствовал себя столь могущественным. Он опустился на колени рядом с ним и голыми руками сломал одно ребро. Потом — следующее.       Он однажды допустил ошибку, не заткнув первую жертву — Миртл Уоррен кричала и рыдала, и ее голос разносился по Тайной комнате. Долгие годы он все еще слышал эти крики ужаса. Но время сточило их до эха. Теперь Том не повторял этой ошибки, обнажая пульсирующую печень и бьющееся сердце Бена Коппера.       Сначала Том вырвал вместилище ярости из тела Бена Коппера. Он держал влажный орган в руках с благоговением, склоняя над ним голову, словно собирался принять причастие, как в юности. Смеясь, он посвятил его алтарю самого себя и поглотил ярость Бена Коппера.       В первый раз Том тоже давился.       Теперь это стало отработано-привычным. Он ел, не спеша, глотая крупные, шероховатые куски. Он почти не чувствовал вкуса. Сердце нравилось ему больше. Закончив, он слизал желчь с пальцев и еще раз заглянул в глаза Бена Коппера.       Они были стеклянными.       — Ну же, Бен Коппер, — прошипел Том, схватив его за подбородок, и ударил наотмашь, возвращая к сознанию. Сознание вернулось — и боль вместе с ним. Том лизнул его щеку, попробовал на вкус слезы и усмехнулся. — Смотри на меня.       А затем он принялся пировать.       Сердце было более плотным. Он рвал его, вгрызался, глотал с жадностью, чувствуя, как руны горят на коже. Боль вздымалась крещендо с каждым укусом, пока он не чувствовал ничего, кроме огня, и не осталась лишь черная пустота там, где билось сердце человека. Том откинулся на пятки и посмотрел на лицо Бена Коппера.       Мальчик был мертв.       Том поднял взгляд к потолку и прошептал самое темное заклинание, которое знал — найденное им в шестнадцать лет, когда он бежал от единственного, чего когда-либо боялся. Эти слова были вырезаны вокруг его костей, вплетены в ствол мозга, и он почувствовал пульсацию в животе. Процесс начался.       Он взял тяжелый золотой медальон и вонзил его в грудь Бена Коппера — туда, где раньше было сердце.       — Ita sit, — произнес Том.       Он позволил огню прийти.

(бессмертие — странная вещь.

оно многое делает. оно ноет, оно пожирает, оно искажает, оно требует крови, как настоящие боги.

но больше всего оно жжет.)

      Когда Волдеморт вернулся, он был неподвижен.       Он все еще стоял на коленях между ног трупа Коппера. Тело еще не начало раздуваться. Кровь перестала течь. Кровь покрывала его кожу.       Руны исчезли с кожи Волдеморта — кожи Тома — исчезли вместе со своей целью.       Там, в грудной клетке Коппера, покоился его крестраж.       Когда Том прижал руку к холодному металлу, он перестал быть холодным — он стал теплым и бился, как сердце.       Том глубоко вдохнул и выдохнул. Затем он взял цепочку и поднялся. Медленно он подошел к сундуку в углу комнаты. Ему нужно было лишь прикоснуться — и каждый замок щелкнул, открываясь. Сундук распахнулся медленно, и даже так он чувствовал, как магия жалит кожу. Он дышал медленно.       Он еще не брал палочку — чувствительность была бы слишком сильной.       С нежностью он положил медальон в центр сундука — между дневником и золотой чашей. Закрыв крышку, он выдохнул и повернулся к телу, наклонив голову.       — Нагини, — позвал Том. Он чувствовал ее раньше, чем увидел — тяжесть ее тела скользнула вокруг лодыжек, обвила ступни. Он указал на труп, больше не нужный ему. — Ужин.       Тьма, липнувшая к теням, начала отступать — собрание подходило к концу. Это была встреча самых близких приближенных из Внутренних Кругов, потому все шло споро и отточено, без лишней возни. Люциус стоял прямо, подзывая Кэрроу вперед, чтобы те доложили о текущих беспорядках в Германии: демонстрация в Мюнхене, недовольство в Берлине, самосожжение в центре Гамбурга — перед магглами и волшебниками, с клеймом Гриндевальда, выжженным на лбу.       — Мое Империо держалось до конца, — с гордостью заявила Алекто, наклоняясь вперед и устремляя взгляд на Темного Лорда в ожидании похвалы.       Темный Лорд был неподвижнее, чем когда-либо. Он сидел на троне, босыми ногами касаясь пола, как всегда на этих собраниях; мантия была почти полностью распахнута на груди. Беллатрикс начала истекать слюной в тот миг, когда он появился. Но теперь он молчал. Он почти не моргал. Люциус не задавал вопросов, лишь переводил взгляд.       Повестка была исчерпана. Законопроект Нотта должен был выйти на обсуждение на следующей неделе, Лестрейнджи обеспечили позиции в Отделе тайн и в МКМ, Кэрроу преуспели в Германии, Розье работал с Виндой. С той сукой разберутся достаточно скоро.       — Северус, — напомнил Барти.       Северус всегда был последним. Желчный человек шагнул вперед, сцепив руки за спиной, приближаясь к Темному Лорду. Он опустился на одно колено — и Темный Лорд моргнул один раз.       Северус поднялся.       Люциус наблюдал, как Северус излагал свою работу. Это всегда было мастерски. Он был колодцем, верным хранителем тайн — от нейтральных семей, от Аколитов, даже от Ордена. Все, что он сообщал, было подкреплено фактами. Каждое слово было ножом, готовым к разрушению. Иногда Люциус думал о возможностях, которые дало им предательство Северуса — предательство друга. Подробностей он не знал. Он знал лишь, что Эйлин Принц опустилась до связи с животным-магглом и родила Снейпа. Он знал, что Дамблдор принял их с распростертыми объятиями.       Люциус знал, что, несмотря ни на что, Северус сопротивлялся пропаганде. Его последние годы прошли в Хогвартсе, в тот же год, что и у Люциуса, и он принял Метку раньше почти всех их круга Пожирателей Смерти — за исключением Беллатрикс и самого Люциуса.       Когда Северус закончил доклад о стычке между членами Ордена и Аколитами на Континенте, на юге Франции, Люциус решил, что на этом все.       Но Северус сказал:       — Вассал Люциуса. Мальчик. Гарри Дурсль.       Люциус резко вдохнул. Он ждал.       И очень медленно Темный Лорд прошипел:       — Говори.       Люциусу показалось, что Беллатрикс могла умереть на месте.       — Мастер Гриндевальд взрастил интригу, — сказал Северус.       Губы Темного Лорда дернулись.       — Какую… интригу?       — Его заинтересовала встреча Дворов. Я продолжу исследования. Я лишь счел нужным сообщить вам, поскольку у вас был личный интерес к мальчику, — сказал Северус.       И если бы Люциус не знал его лучше, то решил бы, что это звучало как вызов.       И Темный Лорд принял его, поднимаясь на ноги; губы его изогнулись в безгубой улыбке.       — Был. Если это все, Темный Лорд Волдеморт благодарит вас за службу.       И перед ним все опустились на одно колено, провозгласив:       — Мой Лорд. Наш Лорд.

(Они стояли перед ним на коленях. Лица мерцали. Абраксас. Люциус. Друэлла. Беллатрикс. Роман. Рудольфус.

Каждый образ вращался и наслаивался, воспоминания накладывались, магия жгла.

Темный Лорд видел Розье, а не слышал его.

— Мой Лорд, желаете ли вы спутника этой ночью? Мой Лорд, позволите ли мне служить вам? Мой Лорд…

Каждое слово скрежетало, чары Малфой-манора сжимались и липли.

Магия раздувалась с каждым вдохом. Если он погребет себя в Эване, он высосет из него все, что делало его собой — и какой был бы в этом прок? Какой…)

      Том одернул мантию и повернулся к самым преданным. И Беллатрикс, и Эван боролись за его внимание. Оба желали. Он был невосприимчив к их похоти. Он ничего не чувствовал, ничего не ощущал, кроме магии, что сочилась с их кожи, грозя прорваться, чтобы он мог поглотить их целиком. Какой был бы в этом прок?       Он отвернулся — ясное, безмолвное отвержение — и вышел из комнаты, Барти шел следом.       — Мой Лорд, с вами все было в порядке? — спросил Барти, неуверенность окрасила его голос.       — Лорд Волдеморт всегда был в порядке, — ответил Том.       Он проигнорировал сомнение Барти из искаженной привязанности. Он хотел сорвать чары с этого места, пожрать их заживо, заполнить пустоту в животе. Он был бездной, готовой пожрать саму себя и утонуть в бесконечном цикле авто-каннибализма.       И тут он остановился.       Гарри Дурсль стоял в коридоре. Он выглядел удивленным, встретив здесь Тома. Том не был удивлен, увидев его. Он хотел проглотить его целиком.       — Гарри, — сказал Том.       Гарри замер — и резко оттолкнул близнецов за спину. Он смотрел на Тома, дерзко встречая взгляд, а затем нахмурился.       — Что с тобой не так? — спросил Гарри Дурсль.       Том замер.       — Что?       — Что ты с собой сделал? — Гарри прищурился, шагнув ближе, а потом спохватился, словно почти забыл о подопечных. Он схватил Лиру и Линкса Малфоев за запястья и сжал крепко. — Идите, малыши.       — Но, Гарри… — начала девочка.       — Идите, — рявкнул Гарри.       Дети бросились прочь, оглядываясь испуганно, боясь за безопасность своего наставника.       Это было бы мило, если б только Том не ненавидел детей.       Когда они остались одни, Гарри вновь обратил на него зеленые глаза — бесстрашные и полные отвращения. Том хотел удерживать этот взгляд на себе вечно.       — Что ты с собой сделал? — повторил Гарри. — В тебе было что-то…       Будто он чувствовал это. Чувствовал рваные края души Тома там, где тот небрежно вырвал из нее еще один кусок. Том хотел вскрыть ему череп, перебрать серое вещество, посмотреть, что внутри. И когда он сделал еще шаг, он почуял это — запах, сопровождавший каждый ритуал.       Озон.       Магия.       — Что-то в тебе… — тихо сказал Том, подходя ближе.       Гарри отступил на шаг, отражая его движение. Это было притяжение и отталкивание, вальс, который Том танцевал бы вечно. Это был danse macabre, по которому Том тосковал, единственный, который мог заставить его чувствовать.       На мгновение Том почти почувствовал себя человеком — и тут же снова возненавидел.       — Это в тебе что-то, — выплюнул Гарри. — Ты был мерзостью.       — За слова и меньшие, чем эти, многие умирали, — зарычал Том.       Губы Гарри — алые, как гранат — приоткрылись, и Том захотел вонзиться в них зубами, разорвать до крови, попробовать их на вкус, узнать, был ли он столь же сладок, как выглядел.       — Я не «многие». Я — это я, — осторожно сказал Гарри. — И ты мной очарован.       — Ты очень хорош собой, — насмешливо бросил Том, надеясь сбить его с толку.       Щеки Гарри вспыхнули, но он не стал менее яростным.       — Тебе нравится, что я тебя не боялся, — ответил Гарри. — Забавно.       — Почему?       — Потому что ты тоже ничего не боишься. Кроме… одного. И ты насмехаешься над ней. Vol de mort, — прошипел Гарри и улыбнулся.       Улыбка Тома исчезла. Он моргнул — и Гарри Дурсль оказался прижат к стене, и ладонь Тома сомкнулась вокруг его тонкой шеи, а кончик тисовой палочки уперся в висок. Гарри ахнул, и его кадык дернулся под рукой Тома. Том сжал сильнее.       — Ты испытывашь мое терпение, — прошептал Том. — Твоя палочка оказалась сестрой моей палочки. Магия липнет к твоей коже. Ты танцуешь и поешь — и жизнь прорастала из-под твоих окровавленных ступней. Я сохранил тебе жизнь лишь на то время, которое потребовалось бы мне, чтобы вырвать твои тайны из твоего влажного, бьющегося сердца. Но за это время я смогу сделать твою жизнь крайне тяжелой.       Хватка Тома ослабла, и Гарри судорожно втянул воздух. Он собрался с силами, но не оттолкнул его — лишь медленно дышал, пока снова не смог заговорить.       — Ты уже сделал это, — прошептал Гарри, глядя на него без страха. — Ты поработил меня и мой народ. Ты создал систему, предназначенную держать нас разобщенными и запуганными. Тебе нравится терроризировать людей, Волдеморт?       И Том не смог удержаться — он наклонился ближе, прижав нос к изгибу шеи этого мальчишки. Он резко вдохнул и вздрогнул. Магия липла к золотистой коже этого несносного мальчишки — мальчишки, который считал, что имеет право смотреть на него глазами, полными осуждения. А потом мальчишка поднял руку, уперся ладонью Тому в грудь и резко оттолкнул его. Сильно.       — Что ты делаешь? — прошипел Гарри.       — Есть… — Том наклонил голову, разглядывая его. — Ты пробудил мой интерес, Гарри Дурсль, — признал он.       Гарри смотрел в ответ.       — Прости, но я не испытываю того же, — заявил он. — Я не нахожу ничего интересного в диктаторах.       — Найдешь, — пообещал Том.       — Сомневаюсь.       Он шагнул назад, а затем очень церемонно склонился в поклоне, взяв Гарри за руку. Он поцеловал тыльную сторону костлявой ладони мальчишки и вздрогнул, когда налипшая на него магия начала перетекать, сжимая Тома удавкой, втягиваясь так легко. Гарри дернулся, вырвал ладонь и обхватил себя руками.       Том отступил еще на шаг, выходя из тьмы алькова, но не отрывая взгляда.       — Барти! — рявкнул он.       Почти мгновенно Барти оказался рядом — как пес у ног хозяина.       — Да, мой Лорд? — спросил он.       — Мы уходим, — объявил Том. А затем его губы изогнулись в улыбке. — Думаю, я сегодня навещу тот жалкий блошиный рынок. Тот самый, который держат грязнокровки. Как думаешь, они будут рады увидеть своего Лорда?       Гарри зашипел и шагнул вперед.       — Подожди… не… — начал он.       — Да, мой Лорд, — услужливо ответил Барти. — Может, стоит устроить вечеринку? Беллатрикс и Кэрроу наверняка повеселятся, не так ли?       — Нет, — выдохнул Гарри, — не надо, они же просто люди, — настаивал он, вырываясь из тьмы и двигаясь к Тому. Магия вокруг него вспыхнула.       Том не был уверен, что опьяняло сильнее — отчаяние Гарри или сама магия.       — Я завладел твоим вниманием, Гарри Дурсль? — резко бросил он.       Глаза Гарри сузились.       — Тебе не нужно мое внимание, мой Лорд, — прорычал он.       — Разве я… твой Лорд? — высокомерно спросил Том.       Гарри не ответил, лишь сверкнул на него теми упрямыми зелеными глазами. И Том тогда решил — он вытрахает огонь из этого мальчишки.       — Я заставлю тебя петь для меня, Гарри, — прошептал он, отворачиваясь, и унося с собой эти зеленые глаза, эту гудящую магию, этот гранатовый рот.       Он надеялся, что Гарри понимал: обещания он давал не легкомысленно.       Гарри побежал.       Он не смог удержаться. Закат вспыхнул лишь пару минут назад, но он все равно побежал. Он вырвался с земель Малфоев, чувствуя, как искажаются чары, когда он прорывался сквозь них. Он сжимал палочку, его легкие горели, адреналин гнал его вперед. Аппарировать он умел плохо, но все же сделал это — с треском. Приземлившись, он сразу рухнул на колени. Он задыхался, когда воздух стал тяжелым, и он почувствовал запах Магии. Он чувствовал Хаос и Порядок и…       — Гарри? — ахнул знакомый голос.       Гарри поднял голову и подумал, как он выглядел в глазах Рона и Луны — бледный, с широко распахнутыми глазами. Он не мог сразу определить, что за чувство сжимало тисками грудь, а потом икнул со смешком, потому что понял. Понял.       Так вот что это такое.       Страх.       — Он… он… он… вы хотите, чтобы я сражался с ними, — прошептал Гарри.       Луна нахмурилась.       — Гарри, мы ничего от тебя не хотели.       — Это неправда, это неправда, — прорычал Гарри.       — Дружище… — мягко сказал Рон, присаживаясь перед ним на корточки и протягивая руку. — Что случилось?       — Волдеморт случился, — выплюнул Гарри.       Глаза Луны расширились.       — Что?       — Что он с тобой сделал? — потребовал Рон.       Гарри покачал головой и вцепился в руку Рона, резко поднимая их обоих. Он потащил Рона за собой. Он чувствовал взгляды — благоговейные, полные вопросов, застывших на кончиках языков. Он пробирался сквозь блошиный рынок, оглядываясь, пока не увидел тех, кого искал.       Симус и Дин закрывали лавку Симуса, переговариваясь и смеясь.       Гарри даже не окликнул их. Вместо этого он сказал:       — Чего вы от меня хотите?       Симус резко обернулся, широко распахнув глаза.       — Что?       — Да что происходит? — прошипел Рон.       — Скажите точно, чего вы от меня хотите. Мне нужно это услышать, — потребовал Гарри.       Симус растерялся, его щеки вспыхнули. У Дина таких проблем не было. Он шагнул вперед и очень серьезно сказал:       — Помоги нам. Мы не рабы.       Гарри улыбнулся и кивнул. Он закрыл глаза.       Его пугало знание того, чего они от него хотели. Они пошли бы за ним куда угодно — согласно чужим словам. Пошли бы просто потому, что он был Чтецом, как Мерлин, как Моргана ле Фей, как все, кто был до него. Он никогда не чувствовал себя настолько недостойным.       Он открыл глаза и повернулся к ним.       — Кто еще думает так же? — спросил он.       — Все, — выпалил Симус. Потом поправился: — Большинство. Некоторые… некоторые считают, что это не твое бремя И что ты все равно ничего не сможешь.       Гарри сглотнул, обняв себя руками.       — Кто?       — Моя мама, — пискнул голос.       Гарри обернулся — его взгляд упал на Салли-Энн Перкс, за которой стояла группа молодых людей. Салли-Энн выпрямилась, глядя на него снизу вверх.       — Старшие. Те, кто давно здесь. Те, кто заслужил увидеть свободу после того, как ее потерял.       — И ты думаешь, что я смогу? — спросил Гарри.       Салли-Энн нахмурилась.       — Ты видел, что ты носишь? Ты — Чтец. Ты всегда должен быть в золоте. Тебя должны почитать. Но все не так. Ты раб. Мы — рабы. Это правильно?       — Я спрашивал не об этом…       — Если ты не знаешь ответа, значит, ты не думаешь, что можешь, — фыркнула она. — А значит, ты не тот, кем нам тебя описывали.       Рон сердито посмотрел на нее.       — Это несправедливо!       — Может быть, — допустил Гарри.       Он посмотрел на остальных — на людей, тянущихся к нему. Он отступил на шаг, потом еще, и они словно последовали за ним, прилив, притянутый луной. Пока он шел, он слышал крики за спиной.       Его окружили. Толпа сгущалась — дети путались под ногами, старшие вассалы, уставшие и изломанные, тянулись к нему, будто одно прикосновение могло все исправить. Все они жаждали его, и Гарри никогда не чувствовал себя менее принадлежащим самому себе.       — Ты избран Магией!       — Ты тот, кто оглядывается назад и знает наше будущее!       — Магия в твоей сути!       — Ты Благословлен!       — Ты Проклят!       — Чтец!       — Солдат!       — Чтец!       — Победитель!       — Чтец!       Каждый крик был требованием. Каждый возглас — ожиданием. Все это звучало громче, чем когда-либо говорил ему Дамблдор. Все это поглощало и давило, и Гарри почти не мог дышать. Он стоял среди лилий, что расцвели под его ногами, и едва дышал. Он крепко зажмурился, когда они сомкнулись вокруг него.       И тогда он почувствовал две маленькие ладони на своих запястьях.       Гарри открыл глаза.       Наконец Луна заговорила:       — Смотри на меня.       — Я смотрел, — прошептал Гарри.       — Ты — Порядок. Ты — Хаос. Ты — За Пределом, — прорычала Луна, словно изрекая пророчество. Ее голос был темным и хриплым, зрачки расширились так, что серого больше не было видно.       — Правда? — прошептал Гарри.       Луна притянула его к себе, и ухмылка исказила ее лицо до чего-то жуткого, когда она поклялась:       — Ты — Избранный. Мальчик, Который Выжил. Чтец.       И Гарри понял, что она имела в виду. Понял, что должен был сделать.       Ожидания были огромны, за пределами того, к чему он мог прикоснуться. Но сомнений больше быть не могло. Его долг всегда был предельно ясен. Даже его мать молилась, чтобы проклятие пророчества стало благословением во имя этого долга.       Это было больше, чем он сам. Это были мечты его предков, симптомом которых он был. И лекарством.       Этого достаточно. Этого должно было бы быть достаточно.       Гарри Поттер должен бы сжечь все дотла.       Гарри Поттер должен бы убить Темного Лорда.       — Итак, Гарри Поттер, что ты сделаешь? — прошипела Луна, обходя вокруг незажженного костра, и ее глаза светились серебром. С каждым шагом она поднимала руки все выше, словно могла призвать сам Хаос.       Гарри схватил ее за плечо, останавливая.       Он слышал голоса всех Чтецов. Он слышал голос Дамблдора. Он слышал свой собственный.       Он слышал голос матери.       И тогда Гарри Поттер поклялся:       — Избави нас.