how large the teeth/как велики клыки

      Джинни стояла у входа в Косой переулок, тщательно скрывая изумление.       Придира был повсюду: пестрел, расклеенный на всех витринах, усеивал дождем булыжные мостовые. И все равно газеты продолжали сыпаться с неба, норовя порезать прохожих бумажными краями, — настоящая буря, затаившая дыхание в ожидании своего часа. Все они провозглашали одно и то же: Чтец жив. Джинни наблюдала, как ведьмы и волшебники поднимали листы с земли, вчитываясь в строки.       Это было объявление войны, понимала она, даже если они еще не осознали этого. Но скоро поймут.       Джинни обернулась, заметив, как Дафна приподняла каблук своего сапожка из драконьей кожи и, прищурившись, вгляделась в текст. Быстро пробежав по нему глазами, она выпрямилась, и на лице ее отразилось странное, задумчивое выражение. За те несколько месяцев, что Джинни провела с Дафной, она ни разу не видела ее по-настоящему задумчивой. Ни разу.       В последний раз подобное выражение мелькнуло у нее, когда она спросила, проявлял ли когда-нибудь ее отец интерес к Джинни.       Один раз — случайность. Два — закономерность. Джинни стало любопытно, что же принесет третий приступ задумчивости. И тут же ей пришлось спрятать ухмылку: она была далеко не такой идеалисткой, как Гарри. О, их Гарри, который верил, что сможет изменить этих людей силой своей надежды и звоном своей песни.       — Никогда не слышала об издании под названием «Придира», — обронила Дафна, делая шаг в Косой переулок. Под ее каблуками захрустел разбросанный пергамент. Она попыталась разглядеть свою любимую обувную лавку, но лишь вздохнула: за нахально пляшущими заголовками Придиры не было видно ничего.       — Я тоже, — отозвалась Джинни.       Дафна скрестила руки на груди и приподняла бровь.       — Полагаю, это газета вассалов. Нигде не указано имя главного редактора. А это может значить только одно: она опасна, — заключила Дафна.       Что ж, глупой она не была. Дафна порой казалась поверхностной и частенько эгоистичной, но Джинни никогда не могла назвать ее дурочкой.       — Возможно, — осторожно согласилась Джинни.       — Что такое чтецы?       Джинни замерла. Такого вопроса она не ожидала. Чтобы Дафне хватило духу спросить прямо.       Она даже не знала, что ответить. Джинни не была уверена, задавала ли она этот вопрос себе хоть раз. Она просто… всегда знала. Знала о Чтеце с самого детства, потому что родилась после Гарри. Она всегда жила в мире, который все еще был лишь обещан, и порой могла воспринимать его присутствие как должное. Наверное, поэтому она никогда не смотрела на него с тем благоговейным трепетом, с каким многие взрослые в Годриковой Впадине взирали на Гарри.       — Джиневра!       Джинни вздрогнула, не заметив, что Дафна уже не раз позвала ее по имени.       — Кто такой Чтец? — переспросила Джинни.       — Значит, есть только один. Один особенный, — с торжеством человека, разгадавшего загадку, произнесла Дафна. Она шагнула ближе, впиваясь взглядом в Джинни. — Ты знаешь, о ком речь. Я же видела тебя тогда…       — Ты видела, но ты не понимаешь, — резко оборвала ее Джинни и тут же осеклась, потому что Дафна выглядела удивленной, словно не привыкла к возражениям. Джинни тяжело сглотнула и отвела взгляд. Она чувствовала себя не собой — какой-то бледной тенью самой себя. Она скучала по той, кем была раньше.       — Тогда помоги мне понять, — настаивала Дафна.       — Ты не сможешь.       — Смогу…       Джинни вспыхнула:       — Чтец — это все. Он — носитель Песни Магии, и сила творить Ее волю на этой земле дана ему, как никому другому. Он ведет нас памятью, ибо без прошлого мы навеки потеряны. Чтец избавит мой народ.       Дафна смотрела на нее широко раскрытыми глазами, словно Джинни лишилась рассудка. И на одно странное, пронзительное мгновение Джинни подумала: а не так ли чувствовала себя Лили каждый раз, проходя по Годриковой Впадине?       Ощущение было ужасным.       Дафна, заинтригованная, заправила за ухо льняную светлую прядь.       — Избавит вас… от чего? — спросила она.       Она была восхитительно невежественна.       — От рабства.       — Ты… ты чувствуешь себя рабыней? — прошептала Дафна. Плечи ее поникли, пока она смотрела на Джинни. Взгляд ее был искренним, почти жалостливым.       Но Джинни уже успела узнать эту девушку. И решила, что та заслуживает правды.       — Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый час. Каждый день, — тихо сказала Джинни.       До самого конца их прогулки Дафна больше не проронила ни слова.       — Спасибо, что пошел со мной, — сказала Гермиона, когда они ступили на блошиный рынок, гудевший жизнью, так непохожей на те Медитации, что Гермиона проводила здесь в одиночестве.       Ей редко выпадала возможность увидеть рынок днем. Улыбнувшись, она направилась к одному из книжных лотков, где аккуратно лежали рукописные хроники в кожаных переплетах ручной работы.       — Конечно. Я хочу быть частью этого, — твердо ответил Невилл.       Гермиона взглянула на него.       — Ты понимаешь, что это будет значить? Для тебя и… нее?       Гермиона не могла произнести имя Беллатрисы. Оно тотчас вызывало в памяти ее образ, и Гермиону захлестывал липкий, распухающий страх, с которым она все еще не умела справляться.       — Я должен делать то, что правильно, — сказал Невилл, что не было прямым ответом, но дало Гермионе понять: он не хочет об этом говорить.       Она все еще не понимала их. И, честно говоря, не была уверена, что хочет понять. Она не могла представить, как такой добрый человек, как Невилл, способен любить Беллатрису, даже если та его вырастила. Гермиона не желала видеть те уловки, которыми та женщина убедила его в своей привязанности.       — Гермиона Грейнджер!       Гермиона с облегчением выдохнула и обернулась как раз вовремя для того, чтобы длинные худые руки подхватили ее и оторвали от земли. Она пискнула.       — Рональд! Ты с ума сошел? — рассмеялась она, когда он поставил ее на землю. Она нервно покосилась на Невилла, хотя вместо этого отчаянно хотела бы позабыть обо всем и поцеловать Рона. Тот довольно ухмылялся.       Одним пальцем Рон приподнял ее подбородок и наклонился для поцелуя — мягкого и нежного. Гермиона выдохнула ему в губы, вцепившись в его предплечья, чтобы устоять на ногах.       — Я скучал по тебе, — признался Рон.       — И я по тебе, — выдохнула Гермиона. Прошла всего неделя. Всего лишь одна долгая неделя. Она уже должна была привыкнуть, что видит его не так часто, но… не привыкла. Не привыкла.       Их пальцы переплелись, и они пошли дальше, к Грачу.       — Как ты, дружище? — спросил Рон через плечо Гермионы.       Невилл пожал плечами.       — Пытался привить пару магических растений, но вышло несколько… неудач.       Гермиона фыркнула.       — Хочешь сказать, облил Беллатрису гноем Мимбулус Мимблетония?       — Правда? — восхитился Рон, а потом ухмыльнулся. — Прекрасно.       Невилл вздохнул.       — Да ладно вам…       — Даже не пытайся ее защищать, Невилл, — отрезала Гермиона. — Она безумна.       Невилл покачал головой и вздохнул.       — Гермиона, она… она во многом ужасна, но ее личность этим не ограничивается. К тому же она ведь даже не злилась, правда?       — Она очень злилась. Просто не на нас. Она бушевала, а потом пытала домовика, — возразила Гермиона.       Невилл потер переносицу.       — Да, это было… не лучшая ее минута.       — Поверь, дружище, с Гермионой на эту тему лучше не спорить. Все равно проиграешь, — мрачно изрек Рон, и Невилл, сдаваясь, кивнул. — Кто-нибудь слышал что-то от Гарри или Джин?       — Я получила письмо от Джинни — вернее, Невилл получил письмо на свое имя, но оно было для меня. А от Гарри — ничего. С самого Солнцестояния, — призналась Гермиона. Ее лоб наморщился, когда они поднимались по ступенькам к Грачу. — Думаешь, с ним все в порядке?       — Думаю, мы бы уже знали, если б нет, правда? — ответил Рон, но даже в его голосе послышалась неуверенность.       — Скоро увидим, — попыталась успокоить их Гермиона.       Разговоры о Гарри прекратились, как только они вошли на кухню: не стоило будить тревогу. Сегодня здесь были только Лавгуды и Лонгботтомы.       Но разумеется, первый же вопрос Алисы Лонгботтом был о нем.       — А где Гарри? Разве он не должен быть здесь? — спросила Алиса.       Гермиона поморщилась.       — Гарри не очень подходит для такого рода вещей.       — Это какого же рода? — нахмурилась Алиса.       — Для политики, — признал Рон. — Гарри — это про Магию. Он… он будет сражаться и стоять на праведном пути до последнего, но дело ведь не в этом, верно? Дело в политике. А этим занимается Гермиона.       Он посмотрел на нее и улыбнулся. Гермиона прикусила губу, чувствуя, как загораются щеки. Он слишком высокого о ней мнения. У Гермионы был нюх на политику лишь потому, что она интересовалась положением дел. Большую часть времени в Годриковой Впадине она проводила, впитывая знания, и сопоставляя то, чему учили в приюте, с настоящей правдой. Даже здесь она знала о происходящем только потому что с головой уходила в расспросы, без конца задавая вопросы Невиллу там, где Беллатриса не могла их услышать.       — У меня есть несколько идей, — призналась Гермиона, поворачиваясь к Лавгудам. — Придира — лучший способ донести нашу весть. Объявление о том, что Гарри здесь, было хорошим началом, но этого мало. Как давно вы не выпускали газету?       — Мы печатались время от времени несколько лет, когда Луна была маленькой, но издательство — дорогое удовольствие, — с легким сожалением ответил Ксенофилиус. В его голосе не было стыда за то, что он не может себе этого позволить, лишь простая констатация факта. Гермиона невольно восхитилась этим.       — Можно взглянуть на старые номера? — попросила она.       Луна тут же вскочила.       — О, конечно, они здесь, — сказала она и, к удивлению Гермионы, начала рыться в одном из кухонных шкафчиков. Гермиона приподняла бровь, когда рядом со стопкой тарелок и мисок обнаружилась небольшая кипа газет. — В последний раз, когда мы печатались более-менее регулярно, мне было одиннадцать. Я даже написала статью об исчезающем виде — умгубуларских слизистых фильтрах.       — Будь здорова, — машинально отозвался Рон.       Гермиона фыркнула и взяла газету. Развернув ее, она нахмурилась.       Написанное походило скорее на бессмыслицу, чем на факты. Она не сумела скрыть разочарования:       — Здесь все о… каких-то выдуманных существах и ложных явлениях древних знаменитостей.       — Правда? — Луна вопросительно изогнула бровь.       Гермиона ткнула пальцем в заголовок, утверждавший, что Бомонт Марджорибэнкс, открыватель жаберной травы, был замечен в Ла-Манше шесть лет назад. Предыдущий номер вышел за семь месяцев до этого. Ни один из выпусков не выходил регулярно, за исключением нескольких, напечатанных около двадцати лет назад.       — Я не совсем уверен, — честно ответила за нее Ксенофилус.       — По-моему, это знак, что Ла-Манш охраняется Кентом не так уж тщательно, а значит, его безопасно пересекать повстанцам, опасающимся преследований, — невозмутимо заметила Луна.       Гермиона открыла рот и тут же закрыла, переваривая услышанное. Луна тихонько хихикнула.       — Мерлин, это же гениально. Все зашифровано, — благоговейно прошептал Рон.       — Потрясающе, — согласился Невилл, заглядывая через плечо Гермионы и переворачивая страницу. — Гелиопаты сожгли пол-Уэст-Кантри двадцать лет назад?       — Тогда Орден столкнулся с Альянсом, и Альянс выдержал. Мы предупреждали: не становитесь у них на пути, — пожал плечами Ксенофилиус.       Гермиона, возможно, и читала об этом, но не могла припомнить. В те годы сражений было так много, и во многих из них Орден едва не терпел поражение или сводил битву к ничьей. Долгое время у них вовсе не было безопасного убежища, пока не появилась Лили.       — В третий раз они осмелились ослушаться, — добавила Луна. — Единственный раз, когда они выступили вместе.       Глаза Гермионы расширились.       — Джеймс и Лили были там.       Алиса и Фрэнк за столом выпрямились.       — И мы тоже, — тихо пробормотал Фрэнк. Он взглянул на Алису, и та поморщилась.       — Мы были молоды. Мы были глупы. Мы верили, что можем изменить мир, — прошептала Алиса разбитым голосом, сжимая руку сына.       Гермиона видела, как они оба начинают тонуть в своем горе. Она отказалась позволить им это сделать. Она попыталась пробиться сквозь это:       — Это… это впечатляет, — призналась Гермиона.       Лавгуды просияли.       — Все это не решает главной проблемы: где взять деньги на печать? Нужен станок, краска, бумага. Не говоря уже о распространении. Мы с миру по нитке собирали на последний тираж для Косого переулка, а до Лютного даже не добрались, — пробормотала Алиса.       — Я заплачу́.       Лонгботтомы уставились на собственного сына во все глаза. Он потер подбородок, избегая их взгляда.       — О, Невилл, ты не можешь. Она… — мягко начал Фрэнк.       Невилл покачал головой.       — Она даже не заметит. Ей… ей все равно на деньги, — тихо сказал он. Подняв глаза, он чуть улыбнулся. — А вы как думаете, мне столько лет удавалось тайком передавать вам деньги?       Алиса открыла рот и снова закрыла. Гермиона постаралась скрыть собственную печаль. Она не была самым чутким человеком, но даже она увидела сожаление в глазах Алисы. Должно быть, нужно много смирения, чтобы принимать деньги от собственного сына. И не просто от сына, понимала Гермиона, а от него и Беллатрисы. От той женщины, которая его у них украла.       — А что насчет содержания? — спросила Алиса.       Гермиона повернулась к Ксенофилиусу и Луне.       — Я бы хотела работать с вами в тесном контакте. Думаю, Придира — превосходный инструмент. Мы сможем донести нашу программу и начать революцию.       — Революция — громкое слово, — осторожно заметил Тед.       — Но верное, — твердо сказал Рон. Он взглянул на Гермиону, ища подтверждения, и она улыбнулась ему. Это, кажется, придало ему сил. Он распрямил плечи. — Они должны признать, что у нас есть право на восстание.       — А есть ли оно у нас? — тихо спросила Андромеда.       — Должно быть. Революция — естественная часть развития общества. В этом и заключается суть Лондона Волдеморта. Он не хочет, чтобы мы развивались. Он хочет, чтобы мы застыли и были разобщены, потому что разделенными нами легче управлять, — твердо заявила Гермиона. Она подалась вперед. — Я не могу поверить, что все вассалы, маглорожденные и сочувствующие полукровки живут только здесь, в Лондоне. Ведь это не так?       Тед задумался на мгновение, потом покачал головой.       — Нет, есть еще несколько крупных волшебных общин. Все они по-прежнему под властью Гриндельвальда и Волдеморта, кроме Годриковой Впадины, конечно. Например, в Лидсе, Глазго, Эдинбурге, — перечислил Тед.       — Вот именно. Мы должны достучаться и до них, — решительно сказала Гермиона. Она прикусила губу и снова посмотрела на Лавгудов. — Я умею обращаться со словами, но… нам придется помогать друг другу. Я понятия не имею, как управлять газетой.       — К счастью, я в этом весьма преуспел, — с неподдельной искренностью отозвался Ксенофилиус.       Гермиона улыбнулась.       — Что ж, тогда с чего начнем? — деловито осведомилась Алиса.       Рон сжал руку Гермионы.       — С декларации самого права на революцию, — твердо произнесла Гермиона. — И не только.       — Ты это видела? — Беллатриса ворвалась в гостиную подобно разъяренной фурии.       На краткий миг Нарцисса позволила себе надежду, что Беллатриса заметит, кто еще находится в комнате: Люциус, разумеется, а также Драко с детьми и один из вассалов. Но надежда угасла, едва родившись. Беллатриса, с искаженным яростью ртом, направилась прямиком к ней и Люциусу, тряся каким-то листом пергамента перед лицом сестры.       — Я ничего не видела, — холодно ответила Нарцисса.       — Возможно, мы бы и смогли разглядеть, что там, если бы ты перестала махать этим у нас перед носом, — язвительно пробормотал Люциус.       Беллатриса зарычала на него, теряя остатки терпения.       — Эта дрянная газетенка, Придира, сегодня утром облепила весь Косой переулок. «Чтец жив». Что, блядь, это значит? — исступленно потребовала она ответа.       Нарцисса нахмурилась, выхватив злополучную газету из рук сестры, и быстро пробежала глазами по единственному листу.       Она не смогла сдержать удивленно взметнувшихся бровей, когда, закончив, передала листок Люциусу.       — «В знак признания революции и мятежа — послание всем, кто верует в Магию, в Хаос и Порядок и в Его Конец: Чтец жив», — прочитал Люциус вслух, затем отложил бумагу в сторону и повернулся к Беллатрисе. — Мятеж? Со стороны вассалов?       — А может, они просто хотят привлечь к себе внимание, — предположила Нарцисса. — Вассалы в наши дни возомнили, что им позволено говорить все, что вздумается.       Она невольно покосилась на мальчика, сидевшего у стены. Он делал вид, что не слушает, тихо играя с ее детьми, но скрывать, что подслушивает, у него получалось из рук вон плохо. Беллатриса наконец заметила это и впилась в Гарри яростным взглядом. Тот сидел, потупив голову.       — Что такое Чтец? — спросила Нарцисса.       Беллатриса фыркнула.       — Откуда мне знать? Ты же знаешь, все эти вассалы — сумасшедшие. Вообразили, будто они с нами на равных, — отрезала Беллатриса.       Нарцисса тихонько хмыкнула, но промолчала. Под «нами» Беллатриса могла подразумевать что угодно: чистокровных, Пожирателей Смерти, Блэков. Да абсолютно что угодно.       — Кто еще знает? — потребовал ответа Люциус.       — Пол-Лондона, раз уж этим оклеили весь Косой переулок, болван ты этакий, — прорычала Беллатриса.       Люциус уже открыл рот, чтобы ответить, но Нарцисса легонько коснулась его руки. Он медленно вдохнул и шумно выдохнул сквозь зубы.       — Я имел в виду… — процедил он, — знает ли об этом Темный Лорд?       Беллатриса замерла, а потом тихо и зловеще рассмеялась. Медленный смех, который испугал бы кого угодно, — разумеется, не будь этот кто угодно ее сестрой или лучшим другом.       Нарцисса заметила, как вассал поежился, зашептав детям, чтобы те пошли играть в другую комнату.       — Твоим маленьким приятелям лучше бы побеспокоиться о себе, мальчик, — крикнула Беллатриса ему вслед. — Тот мелкий вассал, которого ты спас посреди Косого переулка, недолго будет в безопасности, верно?       Наставник Гарри, не поднимая головы, торопливо выпроводил близнецов; оба на прощание бросили на Беллатрису подозрительные взгляды. В комнате остался только Драко, который с любопытством переводил взгляд с ушедшего вассала на своих брата с сестрой и обратно на взрослых. Он подошел ближе, когда Люциус поманил его.       — У тебя есть вопросы, — заметил Люциус. — Спрашивай.       — Почему вы думаете, что это правда, а не какая-то хитроумная шутка? — полюбопытствовал Драко.       — Потому что это распространили с величайшей осторожностью, — ответил Люциус, задумчиво вертя листовку в пальцах. — Ни следа магии. Все замаскировано. Они не хотят, чтобы можно было отследить автора.       — Кто-то должен сообщить Темному Лорду, — снова подала голос Нарцисса, многозначительно глядя на Беллатрису.       — Розье сейчас на континенте. Навещает тетушку, как он утверждает, — усмехнулся Люциус.       Глаза Беллатрисы вспыхнули.       — Я поеду, — прохрипела она, вскакивая и выхватывая Придиру из рук Люциуса, проигнорировав его недовольный взгляд.       — Подожди! — воскликнул Драко, вскинув руку.       Глаза Беллатрисы сузились.       — В чем дело?       — Можно мне копию? — спросил Драко.       Беллатриса сморщила нос.       — Зачем?       — Хочу отправить ее Тео. Думаю, мистеру Нотту следует знать. Да и всем Рыцарям тоже, — серьезно ответил Драко.       Губы Беллатрисы вздрогнули.       — Ладно.       Драко вытащил палочку и произнес:       — Геминио.       На его ладони возникла идеальная копия листка, еще теплая. Он кивнул.       — Спасибо. Я вернусь после, допью чай.       — Можешь не спешить, — бросила Беллатриса.       — Пожалуйста, поторопись, — возразила Нарцисса, и уголки ее губ дрогнули, когда Беллатриса возмущенно фыркнула.       Драко, низко опустив голову и прижимая Придиру к груди, вышел в коридор.       Ему нужно было написать Тео. Сказать, что тот, возможно, прав — определенно прав — насчет недовольства других каст своим положением. Хотелось спросить, что он думает обо всей этой истории с Чтецом и связана ли она с тем, что они видели в Переулке Горизонта. Он уже мысленно предлагал встретиться — ему, Тео, Дафне и, может быть, Пэнси, чтобы обсудить новости, — как вдруг резко остановился.       Гарри больше не было рядом с детьми.       — Где близнецы? — спросил Драко.       — Мы играем в прятки, — нехотя ответил Гарри, не поднимая глаз. Он развернулся на каблуках, собираясь уйти.       — Постой! Гарри! — крикнул Драко, бросаясь за ним.       Гарри остановился, но не обернулся.       — Чего?       — Это… насчет Чтеца. Ты что-нибудь о нем знаешь? Кто это? — спросил Драко.       Гарри нахмурился, оборачиваясь.       — С чего бы мне знать?       — Потому что это… это же явно от вассалов и гряз… маглорожденных, верно? — выпалил Драко. Слово «маглорожденные» непривычно резануло язык. Он почти никогда его не употреблял — всегда хватало «грязнокровок». Но ему было нужно что-то от Гарри, а он знал: если продолжит обзывать людей из Горизонт-аллеи так, как Гарри считает оскорбительным, тот ничего не скажет.       Гарри, кажется, удивился такой перемене в лексиконе.       — Возможно.       — Так что это? Кто это? — настаивал Драко.       Гарри твердо заявил:       — Я не знаю.       И снова ушел — то ли искать Лиру и Линкса, то ли просто, чтобы сбежать от Драко. Драко не был уверен.       Он знал только одно: Гарри — ужасный лжец.       — Как прошел твой день? — спросил Регулус за ужином, накладывая себе зелени к стейку средней прожарки, который Кричер настоял подать именно сегодня.       — Насыщенно… — начал Рон. — Я видел Гермиону.       Регулус хмыкнул, постукивая вилкой по краю тарелки.       — Девушка. Та самая? — уточнил он.       Рон не смог сдержать улыбки, которая всякий раз озаряла его лицо при мысли о ней.       — Да, та самая.       — Значит, с ней все в порядке. Это хорошо, — заключил Регулус.       Рон пожал плечами.       — Насколько это вообще возможно. Она с твоей кузиной.       — С Нарциссой? — с надеждой переспросил Регулус.       Рон покачал головой, и Регулус поморщился.       — Мне жаль. Она…       — Она дружит с Невиллом Лонгботтомом, подопечным Беллатрисы. Он ее защищает, — сказал Рон, и в этот раз он действительно верил в то, что говорил. Беллатриса была ужасна, но он надеялся, что Невилл сможет на нее повлиять. — А другой мой друг — с Нарциссой.       Регулус нахмурился.       — Вот как, — только и сказал он, отворачиваясь.       Рон прочистил горло, заерзал и, достав из складок мантии сложенный листок, нервно подвинул его по столу к Регулусу.       — Когда я был снаружи… я нашел это, — пояснил Рон.       Регулус вскинул бровь и взял лист. Движения его были нарочито медленными: он аккуратно развернул бумагу, разгладил ее пальцами. От этой неторопливости Рону стало еще тревожнее. Регулус прочитал раз, другой, а потом тихо рассмеялся.       — Придира, — пробормотал он. — Это же газета вассалов и маглорожденных, не так ли?       Рон пожал плечами.       — Наверное, да. То есть… — он запнулся, не зная, как продолжить. Шпионить и выуживать информацию он не умел. Он был… стратегом. Прямолинейным, умеющим решать проблемы. Тут требовалась куда большая тонкость, чем та, на которую он был способен.       — Я знаю, что такое Чтец.       Рон поперхнулся, и картофельное пюре вывалилось у него изо рта обратно в тарелку. Он заметил это только по брезгливому выражению лица Регулуса. Лицо Рона вспыхнуло, и он уставился на собеседника в полном изумлении. Губы Регулуса дрогнули, но улыбки пока не было.       — Ты знаешь о Чтеце? — выпалил Рон.       Регулус кивнул.       — Я знаю о… Магии. О всей Магии. Я не знаю, кто сейчас Чтец, но не все из нас отказались от Старых Путей. По крайней мере, не этот последний сын Дома Блэк, — с горькой усмешкой, за которой крылось многое, чего Рон не мог понять, произнес Регулус.       Рон снова прочистил горло, сжимая руки под столом.       — Откуда ты…       — Моя бабушка была последней в нашем роду, кто верил в силы, превосходящие нашу собственную кровь, — тихо сказал Регулус, отводя взгляд. — Она учила меня и моего брата.       — Твоего брата… Сириуса, — выдохнул Рон.       Регулус кивнул, потом снова прочистил горло и, приподняв бровь, выразительно посмотрел на Рона.       — Должен ли я предполагать, что этот номер Придиры как-то связан с тобой?       — Я... Не! — запротестовал сбитый с толку Рон.       — Тебе придется научиться лгать лучше, Рональд, на случай, если кто-то явится с расспросами, — твердо сказал Регулус, пропуская его бормотание мимо ушей. Он скрестил руки на груди и цокнул языком. — Темный Лорд не поймет, что значит Чтец. Он хочет изучить всю магию, но не желает познавать Ее саму. Ему никогда не приходило в голову исследовать сложные взаимоотношения с так называемыми Чтецами…       — Они не «так называемые», — резко оборвал Рон.       Регулус кивнул в знак согласия.       — Но он решит, что это выдумки. Пока не увидит сам, — пояснил Регулус. — Он не верит ни во что, что выше его самого.       — Именно поэтому он и проиграет, — пробормотал Рон.       — Ты собираешься это сделать? Сразиться с ним? — спросил Регулус, приподнимая брови.       — Может быть, — неохотно признался Рон. — Чтец точно это сделает.       — Если Чтец вообще в городе, — возразил Регулус.              Рон осторожно отвел взгляд и промолчал.       Регулус тяжело вздохнул.       — Вы все еще глупые дети, если серьезно думаете, что сможете его остановить.       Рону хотелось надавить. Расспросить о медальоне, о Клятве, о том, как вообще его можно использовать в качестве наказания. Хотелось закричать. Сказать: «А что, нам ничего не делать? Служить человеку, убившему десятки, если не сотни, если не тысячи? Быть покорными, тихими и трусливыми, как ты?» Но Регулус, казалось, и так читал все эти вопросы по его лицу, потому что улыбнулся той тихой, печальной улыбкой, которая всегда грозила омрачить его настроение.       — Тогда почему ты ушел от Пожирателей Смерти, если не собираешься ничего делать? — резко спросил Рон.       — Потому что я боялся и мне было что терять, — честно ответил Регулус. На этот раз в его голосе не было стыда за свой страх. Он просто признавал его.       — И тебе удалось сохранить то, что ты хотел? — парировал Рон.       Он знал ответ.       Регулус все равно ответил. Вдумчиво, осторожно.       — Нет. Я все равно все потерял.       Ужин в доме Гринграссов всегда был оживленнее завтрака. Настолько оживленным, насколько это вообще возможно за этим столом. Для Джинни каждый вечер проходил по одному сценарию: все облачались в парадные мантии, рассаживались по местам, и домовики — или, иногда, кто-то из немногочисленных слуг-людей, которые получали жалованье (в отличие от Джинни) — подавали блюда. Астория неизменно жаловалась на Драко Малфоя, на свои мантии или — и это было недавним новшеством — на приближающийся конец лета, хотя до него оставалось еще два месяца.       Дафна подыгрывала ей, смеялась и вздыхала по поводу предстоящего бранча, шопинга или, возможно, свидания с Тео.       Себастьян делал вид, что слушает, но, скорее всего, думал о той пышнобедрой ведьме-служанке, с которой Джинни однажды чуть не застукала его.       И, конечно, была Гвендолин.       Гвендолин. Она появлялась то в строгом сливовом костюме и шляпе — после заседаний, с плотно сжатыми губами, — то в подобающем ужину наряде. В любом случае она старалась вовлекать дочерей в разговор.       А что до Джинни…       Джинни каждый вечер тосковала по дому. По полному хаоса гулу Норы, по звону тарелок, которые передавали из рук в руки, по перекличке через стол и общему смеху. По теплу и сытности простой маминой стряпни. Она скучала по дому.       — Я не увижу его до следующего светского мероприятия, — вздохнула Астория, явно имея в виду Драко Малфоя. Кого же еще?       — А когда оно? — добродушно поинтересовалась Дафна.       Астория метнула на нее раздраженный взгляд.       — На дне рождения Невилла Лонгботтома, конечно, — отрезала она.       — А мы вообще уверены, что он что-то устраивает? — возразила Дафна.       Себастьян хмыкнул.       — А мы вообще уверены, что вас пригласят?       Это были первые слова, которые он произнес за весь ужин. Обе дочери возмущенно уставились на него.       — Даже не шути так, — прошипела Астория.       — Я и не шучу. Ужин у Малфоев прошел не слишком удачно, — заметил Себастьян. Это было первое упоминание о том вечере. Джинни прикусила губу и отвела взгляд: никто больше не решался встретиться глазами.       — Нарцисса и Беллатриса — это одно, а мы — другое. Даже если мы с Невиллом не друзья, мы все равно росли вместе. Конечно, нас пригласят, — твердо заявила Дафна.       Но Джинни уже достаточно хорошо изучила Дафну, чтобы понять: даже она не уверена в этом.       — Нас просто обязаны пригласить! Как это будет выглядеть, если нет? — с отчаянием воскликнула Астория и уже открыла рот для новой тирады, но Дафна мягко положила ладонь ей на плечо.       — Мама, у меня вопрос, — начала Дафна. Гвендолин склонила голову в ожидании. — Почему у вассалов нет прав?       Джинни замерла.       — Что ты имеешь в виду? — спокойно уточнила Гвендолин.       — У меня палочка Джинни. Но это же неправильно, правда? У нее должна быть ее собственная палочка. Но… я еще не отдала ее, потому что не заполнила бумаги, разрешающие ей владеть палочкой, — объяснила Дафна, и на ее лице отразилось искреннее смущение, когда она взглянула на Джинни. — Кстати, сегодня я отправила сову с запросом этих документов, — добавила она с ноткой сожаления.       — Ладно… — прошептала Джинни.       Дафна снова повернулась к матери и нахмурилась.       — Почему это считается правильным?       — А почему нет? — парировала Гвендолин. Это прозвучало не как возражение, а скорее как попытка наставить дочь.       В Джинни всколыхнулась обида: она не просила быть наглядным учебным пособием.       — Без палочки вассалы не могут себя защитить, — сказала Дафна.       — Их хозяева могут их защитить.       — А если им нужна защита от самих хозяев? — наседала Дафна. Не давая матери ответить, она продолжила: — Беллатриса Блэк пытала друга Джинни только за то, что он защитил вассала, которого даже не уличили в краже. Я слышала от Драко… точнее, Тео пересказал мне слова Драко. И Блейз… Блейз спит с вассалами. Он хотел переспать с вассалом Малфоев. Думаю, не стал, только потому что сам не захотел. Но не всякий может отказать Блейзу. А некоторым вассалам вообще запрещено говорить «нет». А если они не хотят? Они не могут отказать. И это неправильно. И… есть люди, которые не услышат этого «нет»… а вассал не может защититься от магии. Это неправильно.       Дафна с трудом подбирала слова — запиналась, сбивалась, начинала заново. Но когда она закончила, в ее голосе появилась твердость. Она посмотрела на Гвендолин, ожидая ответа.       Гвендолин задумчиво потерла подбородок.       — Полагаю… ты права. Но, если смотреть статистически…       — И что с того? — резко перебила Дафна. — Они не могут сказать правду, даже если захотят. Так устроен обряд связывания: они — слуги дома и всех, кто в нем живет. Они привязаны к фундаменту и охранным камням. А если хозяин велит молчать? Кто тогда скажет правду?       Астория вздохнула:       — Обязательно обсуждать такие скучные вещи?       Глаза Дафны вспыхнули.       — Обязательно.       Гвендолин тихо хмыкнула, раздумывая. Джинни затаила дыхание.       Наконец Гвендолин произнесла:       — Полагаю, у вассалов и правда почти нет юридической защиты. Все держится на рекомендациях и культурных нормах. Возможно, мы с моей партией подготовим резолюцию.       Дафна решительно кивнула.       — И вы поднимете вопрос согласия? О том, что его нельзя дать по-настоящему?       — Да, — согласилась Гвендолин.       — А палочки? — не отступала Дафна.       — Полагаю… они — волшебники. И заслуживают палочки так же, как любой из нас — в одиннадцать лет. Хотя за ними все равно будет вестись надзор.       Джинни тяжело сглотнула, широко раскрыв глаза.       И тогда Дафна спросила:       — Если вы готовы на это, почему бы просто не дать им свободу, как у нас?       Вилка Джинни с грохотом упала на тарелку. Никто не посмотрел на нее, даже Дафна. Все взгляды были прикованы к Гвендолин. Та упрямо вскинула подбородок и встретила взгляд дочери через стол. Астория и Себастьян смотрели с разинутыми ртами, словно рыбы, выброшенные на берег.       Гвендолин не потеряла самообладания. Она медленно провела рукой по подбородку, обдумывая вопрос всерьез. Джинни не была идиоткой и не питала пустых ожиданий, но все равно почувствовала, как в груди поднимается хрупкая надежда.       — Моя резолюция о защите вассалов касается не только их телесной неприкосновенности, — наконец сказала Гвендолин. — Защита вассалов — это еще и защита их денежной стоимости.       У Джинни опустились руки. Будто из нее выбили воздух.       Денежной стоимости.       Собственность. Джинни — собственность.       — Джинни — человек, — прорычала Дафна. И впервые повернулась к ней. — Ты человек, — пообещала она, словно Джинни не знала этого сама… или, может быть, не знала, что Дафна так о ней думает. Дафна снова посмотрела на мать. — Они — люди, мама.       — Они — военнопленные, — спокойно поправила Гвендолин. Она не повышала голоса; в ее интонации сквозило лишь холодное снисхождение, которое Джинни начинала понимать: это не прием давления, это ее сущность. — Твоя компаньонка, Джиневра, — преступница.       Глаза Дафны расширились, и она резко повернулась к Джинни.       — Сколько тебе лет, Джинни?       — Семнадцать. В августе исполнится восемнадцать, — тихо ответила Джинни.       — И ты преступница? — резко спросила Гвендолин.       Джинни прикусила нижнюю губу.       — По вашим законам… да.       Астория ахнула, будто слышала это впервые.       Глаза Джинни сузились.       — Ты это знаешь. Подумай сама. Я из Годриковой Впадины. Меня поймали при попытке проникнуть в Гринготтс. Я — мятежница, Дафна, — холодно произнесла она.       — Даже сейчас? — тихо спросила Дафна.       — Навсегда, — сорвалось у Джинни. И стоило ей начать, остановиться было уже невозможно. — Я Джинни Уизли, единственная дочь Артура и Молли Уизли. Меня растили как солдата. Я умею сражаться. Я научилась убивать. И я пошла бы на это снова — и снова оказалась бы здесь, потому что я верю в то, за что борюсь.       Гвендолин приподняла бровь, заинтригованная.       — И за что же ты борешься, Джинни Уизли, единственная дочь Артура и Молли Уизли?       — За падение этого прогнившего правительства. За свободу всех людей, вне каст и классов. За право на жизнь и свободу для каждого. И прежде всего, я верю в Магию, — прошипела Джинни. — И вы бы верили, если бы не были так слепы.       — Следи за языком, — вмешался Себастьян, но замолк, когда Гвендолин небрежно взмахнула рукой.       Та подперла подбородок ладонью.       — Тогда открой мне глаза.       — Вы не так уж отличаетесь от меня, — солгала Джинни сквозь зубы. — Вы — рабы собственного хозяина. Геллерта Гриндевальда.       — Я никому не рабыня, — прорычала Гвендолин.       Джинни подалась вперед, прищурившись.       — Уверены? Геллерт Гриндевальд — хозяин всех вас, даже вашего Верховного чародея. Он приказывает, и его видения навязываются всей Британии. Возможно, мы не так уж различны.       Она не стала ждать разрешения, и поднялась, взяла тарелку и ушла. Больше она их не боялась.       Внутри все кипело — и в этом жаре было странное удовлетворение. Пусть Гвендолин Гринграсс усомнится.       Сомнение вскормит пламя.       Он пришел, когда солнце только коснулось горизонта, а небо заволакивали тучи.       Пахло дождем. Геллерт предвидел это. Он ждал, чтобы его омыло бурей; чтобы все грехи его были смыты. Мертвая девочка, безумная девочка. Худой мальчик, яростный мальчик — его мальчик, пусть память очистится, пусть это будет крещение Магией, силами природы и всем, что склоняется перед ее волей.       Геллерт стоял перед зеркалом и делал вид, что не замечает мальчика по ту сторону стекла.       — Зачем ты пришел? — спросил он.       У мальчика были длинные рыжевато-каштановые волосы, собранные в хвост. Когда-то он был прекрасен для Геллерта. И навсегда таким останется.       — Вот зачем.       Волдеморт положил газету на шезлонг.       Геллерт взял себя в руки.

(Буря надвигалась...)

      Резкий вдох дыма — и этого оказалось достаточно. Зрачки расширились, свет резанул глаза, но он теперь различил силуэт Волдеморта.       На миг очертания поплыли, и Геллерт увидел почти еще юного мальчика — ниже ростом, с узкими плечами, с голодной впалостью щек. Мальчика, истощенного войной, жаждой знания, жаждой признания. А затем — мужчину.       Темный Лорд Волдеморт поглотил самого себя. Уроборос.       Куини выхватила газету прежде, чем Геллерт успел дотянуться. Пробежалась глазами. Челюсть ее напряглась, взгляд вспыхнул злостью. Она с рычанием отшвырнула газету и подошла к Геллерту. Он взял ее за руку, притянул ближе.       — Что там, дорогая Куини? — мягко спросил он.       — Чтец жив, — насмешливо ответила она.       Геллерта будто обдало холодом.       — Это лишь одна из тысяч копий. Ими был завален весь Косой переулок. Их только что убрали, но, полагаю, послание уже услышано, — певуче произнес Волдеморт, и каждое его слово звучало издевкой.       Геллерт не сразу понял.       — Он — ложный. Ложный Чтец, господин. Мы знаем. Мы знаем правду, — горячо зашептала Куини.       Геллерт медленно моргнул и повернулся к Волдеморту.       — Им нельзя позволить взбунтоваться, — осторожно сказал он.       — Не смогут. И не посмеют, — усмехнулся Волдеморт.       — Хорошо.       Но Геллерт уже начал составлять письмо. Он вызовет Винду с Континента. Созовет аколитов. Послание должно быть уничтожено.       Никто не узнает.       Никто не должен узнать.

(Ужас. Ужас. Буря бушевала.)

      Том отложил Придиру и посмотрел в огонь. Он никогда не был склонен к прорицанию, но на мгновение ему захотелось увидеть ответ в языках пламени. Он проигнорировал нетерпеливое ерзанье Барти и бросил газету в огонь — пусть станет растопкой, раз уж на лучшее не годится.       — Они попытаются отравить нас изнутри, — тихо сказал Барти.       — Им не удастся, — мягко ответил Том.       Он щелкнул языком, и Нагайна отозвалась шипением. Она скользнула от камина, обвилась вокруг спинки кресла и легла ему на плечи успокоительной, привычной тяжестью.       — Они говорят о мятеже, господин. О революции, — напомнил Барти.       — Я умею читать, Барти.       Барти фыркнул, откинул со лба челку. На миг он снова показался совсем юным — тем самым мальчиком, каким когда-то пришел к Тому. В глазах Тома все его слуги были молоды. Но Барти… лишь один вошел в его круг раньше него. Барти был с ним дольше всех — сирота тогда, Бартемиус Крауч-младший теперь.       Том создал его.       — Нужно сжечь их притон, — прошипел Барти. — Выкурить крыс, пока зараза не расползлась.       — Крыс? — прошипела Нагайна. — Твой птенчик говорит о пище?       — Не для тебя, дорогая. Пока нет. Мы скоро тебя накормим, — спокойно ответил Том.       Возможно, Куини. Когда придет конец. Он скормит ее Нагайне, чтобы ее цепкие глаза больше не заглядывали ни в чей разум, тем более в его собственный.       — Они должны быть благодарны уже за то, что им позволено жить, — прошипел Барти. — Все они — предатели.       — Разве ты сам не был когда-то вассалом, Барти? — спокойно спросил Том.       Барти замер.       — Я сам выбрал быть вашим вассалом, господин. Я знал… что предназначен для большего.       — Тебя сделали моим вассалом, потому что твой отец был глупцом. Праведным и стойким, но все же глупцом.       Барти мрачно молчал.       Оба знали правду.       Его взяли ребенком — в наказание. Но Том никогда не обращался с ним так, как обращались бы другие. Тому был нужен ученик. А Барти — учитель.       — Они должны умереть. Все, — прошептал Барти. — Я бы сжег это место во имя ваше.       Том тихо рассмеялся.       Это было бы легко — превратить тот блошиный рынок в неугасимое пламя. Сгорела бы добрая половина Лондона — столько магии бурлило в его жилах. Он все еще был пьян ею, той сладкой магией Солнцестояния, что стекала с каждого волшебника, пришедшего к нему за благословением.       Пустота внутри, оставшаяся после ритуала, почти затянулась. Но он все еще был голоден.       Том жаждал разрушения.       И все же он опустил палочку.       — Нет, — тихо сказал он. Здесь есть возможность.       Есть мальчик.       — Нет? — разочарованно переспросил Барти.       — Ты знаешь, что это. И кто это. Их… Чтец.       Он поморщился. У него не было названия для этой… религии или веры. И не было к ней терпения. Волшебники, прячущиеся за вымышленной силой, чтобы оправдать свою слабость или объяснить избыток силы, делали это из страха. Все они звучали для него безумно. Как Геллерт. Как Дамблдор.       — Мальчик, Гарри Дурсль? — уточнил Барти.       Они оба были свидетелями ритуала. Это их Чтец.       Тот, кого они считают спасителем.       — Да. В нем есть нечто… из-за чего они называют его Чтецом. Эта сила. Кровь и жизнь.       Он был голоден. Беспрестанно.       — Вы хотите ее. Эту силу, — сказал Барти.       Но Том слышал иначе: вы хотите его.       — Думаю… его зовут не Гарри Дурсль. Думаю… он их избавитель. И верит в это. Думаю, Дамблдор воспитал его именно так. — Том усмехнулся. — И думаю, он сожжет империю Гриндевальда дотла.       — Думаете?       Том улыбнулся.       — Я знаю, что из туши империи Геллерта родится новый режим.       Том был так голоден.