how large the teeth/как велики клыки

      Годрикова Впадина затеряна в западных землях. История отметила эту деревню знаком величия. Здесь родился Годрик Гриффиндор. Здесь покоятся кости Певереллов. Древнее это место, глубоко ушедшее корнями в землю, и в самом сердце его лежит огромный камень. Камень-оберег. А сразу за околицей, за уютными коттеджами, раскинулись Вознесенные земли, где испокон веков, в каждое полнолуние и каждое новолуние, проводились Медитации.       Здесь никогда не смолкает детский смех. Здесь даже по ночам в воздухе витает запах свежеиспеченного хлеба. Паб всегда полон до отказа, а воскресные ярмарки гремят весельем.       Мир все еще теплится в этих краях. И все это благодаря Альбусу Дамблдору

(Лили Эванс-Поттер, да будет Царствие Хаоса вечным)

который сделал это возможным.       Орден Феникса охраняет свои владения, свято чтит заветы мужества, храбрости и Гриффиндора, хотя никто из них никогда не видел Хогвартса, хотя сам Хогвартс ускользнул от них лишь на ничтожную долю лет. Орден играет свои роли, послушный воле своего генерала, своего лейтенанта — Аластора Грюма, и третьего — Минервы Макгонагалл. Каждый так рвется исполнить свой долг.       Все жаждали битвы. Одичали от этой жажды.       Все жаждали.       Потому что родился мальчик.       Странный, чарующий мальчик. Мальчик с песней в душе, с великой силой и зелеными глазами цвета Смертельного проклятия. Мальчик, отмеченный и Проклятием, и Благословением. Этот мальчик должен стать их спасителем, твердили они. Этот мальчик должен стать их избавителем.       Этот мальчик должен был стать их свободой.

(Этому мальчику нужно было лишь стать мужчиной, — так думала она.

Только об одном она молила Магию — дай моему мальчику вырасти. Дай ему жить.)

      Этот мальчик стал символом. Символом войны.       И каждый — стар и млад — должен был сыграть свою роль. Потому что они верили. Верили в чистоту и исконную доброту этого древнего места на западных землях, обители Ордена, предназначенной для величия.       Лили Эванс-Поттер верила в то, во что верила всегда, и чему всегда учила сына. В то, что это место — рай, затерянный в самой сердцевине ада.       У нее была задержка во всего несколько недель.       Ей было всего девятнадцать, и у нее была задержка во всего несколько недель.       У Лили никогда не было задержек. Ее цикл всегда наступал во время, как по часам, с тех самых пор, как в тринадцать лет у нее впервые начались месячные, и она истекла кровью прямо посреди варки сложнейшего, не терпящего промедлений зелья. Она даже не заметила. Подумала, что спазмы — это просто боль затекшего тела после шести часов у котла. Северусу пришлось обратить ее внимание на это. Эйлин помогла ей привести себя в порядок и все объяснила.       Но Лили Эванс было всего девятнадцать, и у нее была задержка на несколько недель.       Стоял Йоль. У нее была задержка.       Она была беременна.       Лили посмотрела сквозь пламя костра и отыскала его.       Джеймс, Сириус, Ремус и Питер дурачились, громко галдели, и хохотали до упаду. В отблесках огня глаза Джеймса горели топазами, и, словно почувствовав ее взгляд, он посреди шутки поднял голову. В его взоре была та самая дикость, что всегда вторила ее собственной. Он не смягчил для нее резкой диковатости своей улыбки, а она бы о том и не попросила.       — Курицы?       Лили подняла глаза на тощего юношу. Северус смотрел на нее сверху вниз, вопросительно изогнув бровь. Это была ее любимая курица, приправленная так, что пальчики оближешь. Молли Уизли можно было упрекнуть в чем угодно, но только не в стряпне. Лили потянулась к курице, и ткнула ее вилкой.       — Ты ел? — спросила она. Она знала ответ — «нет» — еще до того, как Северус залился краской. Лили усмехнулась, отломила кусочек и поднесла к его губам. — Ешь, Сев.       — Мне скоро уходить...       — А ну ешь, — надавила Лили и тихо хихикнула, когда краска на его лице стала гуще. Сейчас, когда он, наклонившись, взял кусочек с вилки, он снова показался ей маленьким мальчиком.       — Ты прямо-таки напрашиваешься на то, чтобы Поттер и его шайка снова за меня взялись, — буркнул Северус.       — Не бери в голову, — отмахнулась Лили. — Джеймс больше не полный придурок.       — Спорное утверждение.       Лили фыркнула.       — Ремус всегда был с тобой приветлив, Питер вообще безобидный, а Сириус...       — Сириус Блэк — безрассудный идиот, который любит прикидываться, будто он лучше меня, хоть сам из рода Блэков.       — Ты же знаешь, я все этого не понимаю, — вздохнула Лили. Она так и не научилась разбираться во всей этой белиберде с маглорожденными, полукровками и чистокровными. Магия — она и есть магия, всегда думала она. Семья и происхождение тут ни при чем.       — Просто устаю от одного их вида, — вздохнул Северус, бросив исподлобья взгляд на Мародеров.       Те как раз приставали к Марлен Маккиннон — настолько, насколько вообще можно приставать к ней, ведь она сама с радостью включалась в игру. Марлена подмигнула Лили, пока Сириус теснил ее, скользнув ладонями по ее ягодицам и уткнувшись носом в шею. Лили вопросительно изогнула бровь, глядя на Ремуса. Тот лишь закатил глаза.       — Ешь, — настойчиво повторил Северус. — А то остынет. Я за последний кусок с Мундунгусом Флетчером бился. Хагрид и так уже половину утащил.       Лили тихо засмеялась, потому что легко представила, как Хагрид уволакивает целую курицу. Она медленно разорвала мясо и отправила в рот, все еще улыбаясь.       Все случилось в одно мгновение.       Вкус любимой курицы — и желудок скрутило, тошнотворная волна ударила в горло. Лили икнула, зажала рот рукой, и ее вырвало горькой желчью.       Глаза Северуса испуганно расширились.       — Лили? — вскрикнул он.       Звук тут же привлек внимание Джеймса. Он резко отпустил Питера, которого держал в шутливом захвате, и выхватил палочку.       — Что ты сделал? — прорычал он, бросаясь к костру.       — Ничего, — попыталась вымолвить Лили, но ее снова скрутило, желчь и куски курицы потекли по подбородку. Она застонала, когда Молли Уизли подпорхнула к ней с тряпкой, держа на бедре одного из своих двухлетних близнецов — Лили не научилась различать, Фреда или Джорджа, — перекинутого через округлившийся живот, уже готовый разродиться ее, Молли, чертовым шестым.       — Я просто дал ей курицу, которую приготовила Молли, — огрызнулся Северус, и голос его звучал резко, но Лили видела страх в его черных глазах. Она потянулась, и сжала его запястье, привлекая внимание.       — Не иначе как отравил, — хмыкнул Сириус, вечный задира.       — Ты ее отра... — рявкнул Джеймс.       — Мерлин, да заткнитесь вы! Я, блядь, беременна!       Проклятье.       Проклятье, проклятье, проклятье.       Северус обмяк рядом с ней, глядя на нее широко раскрытыми, полными боли глазами.       — Ты... что? — выдохнул он.       Джеймс побелел.       — Ты... залетела?       — Очень тонко, Сохатый, — пробормотал Ремус.       Глаза Молли загорелись. Она, невероятно взволнованная, с какой-то чудовищной силой дернула Лили вверх, сияя, как начищенный галлеон.       — О, какая радость! На каком ты сроке? Как думаешь, кто будет? У меня мальчик, может, они подружатся.       Лили про себя взмолилась, чтобы этого не случилось.       — Всего несколько недель, — пробормотала она. Потом подняла руку и погладила Северуса по щеке. — Я собиралась тебе сказать.       — Раньше, чем мне? — взвизгнул Джеймс. И побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно. — Это...       — Ты идиот, Поттер, — рявкнул Северус, делая шаг назад и щурясь. Сторонний наблюдатель ничего бы не заметил, но Лили знала его. Знала и любила всю свою жизнь. Но давить она не стала.       Вместо этого она повернулась к Джеймсу, взяла его за руку и прижала его ладонь к своему все еще плоскому животу.       — Это твой ребенок, придурок. Наш ребенок, — и на слове «наш» ее голос дрогнул. Джеймс смотрел на нее, не отрываясь, и прижался лбом к ее лбу.       — Я люблю тебя, — выдохнул он.       — Я люблю тебя, — ответила она, и с каждым разом признавать это становилось легче.       Лили рассмеялась, когда остальные Мародеры захлопали, а Молли Уизли заспешила, ковыляя, к остальным в лагерь.       — Поздравления, как я погляжу, весьма уместны?       Улыбка Лили дрогнула лишь на миг, когда она обернулась к Дамблдору. Альбус Дамблдор, Аластор Грюм, Минерва МакГонагалл и та странная маленькая ведьма, Сибилла, которую они всегда таскали на все свои чудаковатые празднества, в которых Лили так толком и не научилась разбираться.       — Да, уместны, — ухмыльнулся Джеймс, обнимая Лили за плечи. — У нас будет ребенок. И мы поженимся!       — Мы? — с вызовом переспросила Лили.       Джеймс фыркнул.       — Придется тебе сделать из меня честного человека, Лили Эванс. Что люди-то скажут, если ты этого не сделаешь? — спросил он.       «Что двое сирот дитя нажили», — подумала она, но вслух не сказала.       — Да благословит вас Магия, — произнесла Минерва, и в голосе ее слышалась искренность. Лили чуть заметно улыбнулась ей в ответ, и мудрые старые глаза МакГонагалл потеплели.       Лили хотела сказать, что она по-настоящему счастлива. Что она правда рада. Что она боится замужества, до дрожи страшится родов и совсем не готова встретиться с этим ребенком, но все равно хочет всего этого. Она хочет Джеймса. Навсегда. И она это всерьез.       Но это было лишь начало конца.

(Это старая песня. Грустная песня.)

      Женщина, Сибилла Трелони, всегда была странной точкой разногласия между Джеймсом и Лили.       Лили подвергала сомнению все. Так она училась. В конце концов, она была маглорожденной. Она пришла в их мир, не зная ничего, и поэтому она спрашивала Эйлин и Северуса обо всем. И они учили ее вещам, в которых она видела смысл. Зельям и магии и заклинаниям. Измеримым вещам. Силе, которую можно увидеть и потрогать и почувствовать последствия. Существовали законы.       Конечно, она ставила под сомнение реальность Прорицания. В нем не было точности, и поэтому для Лили оно не имело смысла. Оно обрело еще меньше смысла, когда она встречала Сибиллу, которая всегда казалась вусмерть пьяной хересом и предрекала смерти, которые, казалось, никогда не происходили.       Но сейчас случалось нечто иное.       Теперь Сибилла Трелони, шатаясь, сделала шаг вперед, ее глаза стали стеклянно-черными, а одна рука сама собой вытянулась вперед. Это был Хаос, пожирающий само ее существо, кричащий громко.       — Сибилла? — спросила Минерва, но Сибилла не остановилась, пока не встала прямо перед Джеймсом и Лили, и ее руки были раскинуты в пародии на медвежьи объятия.       И затем она начала Говорить, пока ветер унывно свистел.       Сибилла Трелони пророчествовала: — У последней песни Магии Кости покрыла кровь Вот забытый сказ про Прежних род, То, что будет — родится вновь.       — Что она делает? — прошептала Лили, дрожа, глядя на женщину, на эту женщину, которая была безумной; эта женщина, а не она сама, это никак не могла быть она. Она съежилась у тела Джеймса, и он крепко держал ее, своим весом удерживая ее на земле.       — Пророчествует, — прошептал Джеймс. — Сфер мировых кружение Отмечено светом бурь Тропа ее — к спасению, Или путь к концу времен.       Сибилла сделала еще один шаткий шаг вперед, будто собиралась втянуть их в объятие.       Лили дернулась назад, отталкивая Джеймса за себя, словно он был тем, кого нужно защищать, будто не она была беременной. Она вызывающе уставилась на Сибиллу, и ее взгляд на мгновение метнулся к Альбусу. Его голубые глаза были широко раскрыты, и метались между лицами Сибиллы и Лили. Лили снова перевела взгляд на Сибиллу, ожидая. — Духи тьмы сгустились, В путь кони их понесли — Ищут Старого друга, их Избавителя На изломе седьмого месяца рожденного.       Июль. Ее сын должен был родиться в июле.       Лили произвела подсчет и кивнула. Значит, конец июля. — И каждый мнит, что ухватит Ту силу, что не назвать. Рожденный теми, кто трижды бросил вызов, Кровью время поле засевать, — прорычала Сибилла.       Лили могла пересчитать эти разы. Каждый раз, когда она и Джеймс бросали вызов, сражались и истекали кровью и жгли мир ради своей свободы. Третий был всего несколько месяцев назад.       Когда она зачала.       Сибилла запрокинула голову, ее челюсть вывихнулась, и затем пронзительный визг прорезал тишину, прожигая момент. Рука Лили опустилась на живот, прикрывая его, защищая его, пока Сибилла продолжала кричать. Все остальные зажали уши руками, чтобы не слышать этого, но Лили не сделала ничего подобного.       Она ждала.       Она почувствовала, как что-то потекло из ее ушей. Когда она коснулась этого, ее рука почти полностью испачкалась в темной, едва ли не черной крови.       И затем Сибилла резко оборвала крик и рухнула, словно марионетка, чьи нити были внезапно перерезаны. Минерва и Муди бросились, чтобы поймать ее, и успели схватить ее как раз перед тем, как ее голова ударилась о землю.       Лили позволила крови стекать из ее ушей и уставилась на Дамблдора.       — Почему она пророчествовала нам? Что такое мой сын? — потребовала Лили.       Дамблдор протянул руку.       — Лили, Джеймс, возможно…       — Ответьте на ее вопрос, — рявкнул Джеймс.       Дамблдор серьезно посмотрел на них, а затем его взгляд снова опустился к животу Лили.       — Ваш сын — Чт…

(И где-то. В албанском лесу. В Туркменистане. В Таиланде. В сокрытом. В запредельном.

В магии жил человек, что стал чем-то большим благодаря лишь силе своего духа.

В Магии живет человек, пробуждающийся от забытья, от покоя — душа, разорванная надвое дважды.

Когда он пробудится, глаза его будут пылать цветами войны.

Это старая песня.)

      Ее не всегда считали безумной.       Лили знала, что они думают о ней, что они думали о ней, что они будут вечно думать о ней.       Она помнила, как пришла сюда, будто выпрыгнула полностью сформированной из макушки Зевса, подобно Афине. Именно так она представляла себя. Почти взрослой, маглорожденной в компании полукровки, ни один из них не принадлежал к приютам.       Они думали о ней как об аномалии. Отклонении.       Они просто не понимали, что она была ошибкой. Это было в начале правления Темного Лорда и мастера Гриндевальда над волшебным Лондоном. Система приютов тогда была далеко не такой организованной, как сейчас. Ее просто пропустили, а затем ее нашел единственный друг, которого она когда-либо знала, Северус.       Они нашли друг друга, когда были молоды, когда она спрыгнула с ветви дерева и взлетела высоко в воздух, подпрыгнув на батуте из цветов. Петуния, ее сестра, назвала ее уродкой, но Северус, в своем благоговении, сказал:       — Нет, ты ведьма.       Он отвел ее к себе домой, где она встретила женщину, худую как жердь и слишком бледную, с черными отпечатками чужих рук, клеймившими ее запястья. Эйлин Принц, представилась она. Лили сразу же она понравилась, и они втроем стали семьей. Они были той семьей, которую она вспоминала, когда думала о своем прошлом. Трио, преследуемое и скрывающееся от чудовища, что бродило по дому в глухую ночь.       Именно через Эйлин и Северуса она узнала о Волшебном мире, о том, каким он был и каким он стал. Однажды ночью Эйлин принесла ей палочку от Олливандера. Она учила Лили и Северуса Старым Путям. Лили узнавала о Темном Лорде и мастере Гриндевальде через кошмары и истории, которые Эйлин прогоняла тщательно произнесенным Люмосом. Они были предметом интеллектуального любопытства, и поэтому Лили выросла бесстрашной.

(Это ее первая метка дикости.

Страх не знает ее, и она не знает его.

Это должно измениться. Только подожди.)

      Конечно, ее кошмары приняли форму в ночь, когда она ушла; когда ей было всего шестнадцать. В ночь, когда она решила провести ночь в Спиннерс-Энде против воли своих родителей.       Когда она вернулась, к ее двери был прибит пергамент, требующий, чтобы она явилась в Комиссию по регистрации грязнокровок, поскольку она незаконно владела палочкой. Над ее домом висел череп и змея из зеленых искр. Когда Лили вошла внутрь, она тогда поняла, что это был конец.       Ее сестра была зажата между двумя изломанными телами их родителей.       Лили тогда не заплакала.       Вместо этого она запомнила, плотно спрятала воспоминание в глубины разума.       Она ничего не собирала. Она просто… ушла.

(Это вторая метка.

Долгая память, ибо без памяти мы потеряны.)

      Он хотел защитить, хотел сохранить ее в безопасности, когда принял Метку. Такова была сделка.       Все было сделками. Лили не верила в христианского дьявола, но она знала, что не стоит заключать с ним сделку. Но именно это сделал Северус, когда отправился встретиться с Темным Лордом Волдемортом в час ведьм. На мгновение Лили испугалась, что он не вернется. Что он оставил ее.       Когда он вернулся, его рука горела, и черный череп и змея связывали его с чудовищем. Но она в безопасности, обещал он. Темный Лорд обещал. Он не нарушает свои обещания.       И какое-то время они были в безопасности. Лили никогда не видела других волшебников, кроме Эйлин и Северуса. И она перестала сомневаться, вернется ли Северус к ней, каждый раз, когда он уходил служить этому Лорду Волдеморту. Но она сомневалась в его разуме, потому что каждый раз, когда он возвращался, он выглядел более изможденным. Он начал терять вес, его глаза все глубже западали, едва ли не уходили в череп, его волосы становились жирнее.       Она спрашивала:       — Что он заставляет тебя делать? Что ты видел?       — Разруху, — говорил он.       И она верила ему.       Им удалось продержаться еще шесть месяцев, всего немного не дожив до ее семнадцатого дня рождения, когда другое чудовище постучало ночью, и оно было куда более знакомым.       Северус и Лили не услышали его, и его руки крепко сжались вокруг ее хрупкой шеи. Они были внизу, в подвале, варили зелья, находя смех в сырых углах комнаты, как только могли.       Когда они поднялись наверх, черный круг красовался там, где он разорвал капилляры и сломал кости.       Лили не отвела взгляда, когда Северус прорычал:       — Авада Кедавра.       Они ушли только глубокой ночью, когда Северус похоронил свою мать под орешником на заднем дворе и сжег труп своего отца в пепел. Они ушли и отправились в место, о котором они слышали только в историях Эйлин. Место, вырезанное из черных пятен войны, рай, защищенный сильнейшими из тех, что мог предложить Свет. Место спокойствия, которого у них никогда прежде не было, где они могли быть среди своего народа, в безопасности, и защищенные и свободные.       Они отправились в Годрикову Впадину.       Именно там, на ее окраинах, их нашли.       Женщина по имени Минерва нашла их и дала им комнату в центре города, и именно там они дали друг другу обещание:       — Мы никогда не будем разлучены, мы партнеры, мы одно.       И они верили в это. Какое-то время.

(Она была молода и глупа тогда. Она ничего не смыслила в жизни.

Она ничего не знала о предательстве и сердечной боли и настоящей любви. Магия должна была защищать ее от этих вещей. В это она верила. Так рассказывали ей магловские сказки.

А затем она встретила мальчика. Красивого мальчика. Самоуверенного мальчика.

Она встретила карие глаза за круглой парой очков, растрепанные волосы, широкие плечи.

Она встретила мальчика, и он встретил девочку, и именно это значит гореть, поняла она.

Она поняла, что горела бы ради него вечно.

Это был конец.

Когда Северус ушел, с Меткой Зверя на левом предплечье, он не вернулся.)

      Заклинание Вопящего Крика поймало его.       На самом деле оно не предназначалось для него. Или для кого-то из его друзей. Оно предназначалось для любопытных. Оно предназначалось для надсмотрщиков. Оно предназначалось для любого, кого Лили не считала безопасным или кого Лили считала раздражающим. Так что — никогда для Мародеров или для последнего из них. Никогда для Гарри.       И все же…       — Ты крался наружу? — спросила Лили, выходя из кухни. Мука была размазана по его лбу, руки были липкими от теста. Она прищурилась на своего мальчика у двери, закатив глаза, когда он принялся сбивчиво бормотать ругательства. — Куда ты идешь? Гарри повернулся и прямо на нее взглянул.       — Ты знаешь, куда я иду.       — Еще нет, — резко сказала Лили. — Еще не время…       — Я знаю, что рано, но я сказал Дамблдору, что… — начал Гарри.       Лили яростно покачала головой.       — Нет, — прошипела она. — Не. Сейчас.       Гарри на мгновение просто уставился на нее, а затем его глаза вспыхнули раздражением.       — Ну и почему?       — Потому что у нас здесь есть традиции, — жестко сказала Лили. Она не собиралась повышать голос, но все же повысила, и услышала, как Джеймс остановился в движении.       — Лили? Гарри? — позвал Джеймс.       Ни один из них не ответил ему, вместо этого глядя друг на друга.       — Я знаю, но сегодня Самайн, — сказал Гарри.       — Именно поэтому у нас есть традиции, — отрезала Лили.       Гарри застонал, ущипнув переносицу. Лили воспользовалась моментом, чтобы пройти через комнату и утянуть его глубже в гостиную, подальше от чертовой двери.       — Мам, Дамблдор и я должны поговорить о песне и истории, и я хочу поесть с Роном и Гермионой и Джинни…       — И ты поешь. С Роном, Гермионой и Джинни, — пронзительно сказала Лили. — Но без Дамблдора. Нам нужно поговорить и пройти через…       — Я уже знаю, что ты скажешь. Ты научила меня этому, когда мне было пять, — резко сказал Гарри, вырываясь из ее хватки. — Но я не знаю, чего хочет Дамблдор…       — Кого волнует, чего хочет этот человек? — закричала Лили.       И Гарри не стал это терпеть молча. В конце концов, он был ребенком своей матери.       — Меня! Всю Годрикову Впадину! Магию!       — Магию? Что он знает о Магии? — резко сказала Лили.       — Намного больше, чем ты, — парировал Гарри.       Лили рассмеялась — резко, зло, как удар хлыста.       — Почему ты просто не можешь подчиниться? — Голос ее дрогнул на этом слове, когда она обошла сына кругом. Он больше не был мальчиком. Он возвышался над ней. Его уже нельзя было вот так просто прижать к себе, и спрятать от всего мира. Гарри открыл рот, но Лили качнула головой. — Я не говорю просто ради того, чтобы слышать собственный голос. Я пытаюсь тебя научить. Ты видишь во мне тюремщика?       Она смотрела на сына. Таким упрямым он бывал, только глядя на нее — зеленые глаза, огромные за стеклами очков, губы сжаты в узкую линию. В кулаке он сжимал дурацкий плащ своего отца, будто собрался сбежать тайком. Будто ему вообще нужно было тайком уходить. Будто она держала его здесь в клетке. Он видел в ней тюремщика.       — Конечно, нет! — начал Гарри.       Лили вздрогнула.       — Я тебя позорю?       — Нет! — выкрикнул Гарри. — Тебе просто не нравится Самайн…       — Тебе стыдно, — прошептала Лили, обхватывая себя за плечи и отворачиваясь. Она спрятала лицо в ладонях. Безумная, называли ее. Безумная женщина. Безумная женщина с ее диким ребенком.       — Лили, — мягко позвал Джеймс.       И вдруг чьи-то руки обвили ее запястья. Когда он отнял ее ладони от лица, это оказался не Джеймс. Это был ее сын. У него были ее глаза. Она не хотела его утешений; это было неправильно. Она должна была быть сильнее. Должна была найти в себе силы сжать губы и пообещать, что защитит его.       — Я больше не ребенок, — сказал ее ребенок. — У меня есть долг.       Он не понимал.       — Ты не понимаешь, — выдохнула Лили. — Ты всегда будешь моим ребенком. Мир… мир захочет рвать тебя на части, кусок за куском, а я не позволю. Я не дам им тебя забрать.       Гарри нахмурился.       — Мам…       Лили шагнула ближе, встречая его взгляд, и нашла свою силу там, где хранила ее всегда — в огне, горящем в животе. Он был похож на отца, на Сохатого. Но глаза у него были ее. Он не боялся Смерти. Ее волчонок.       — В мире есть прекрасные вещи. Я никогда этого не отрицала. Но есть и те, что попытаются тебя уничтожить, — прорычала Лили. Она чувствовала, как поднимается та самая ярость, которую она проглатывала каждый раз, выходя за пределы своего убежища. — Никто не знает этого лучше меня.       Она потеряла так много. В ней зияли дыры, и она хотела заткнуть их, запереть у себя дома. Пустоты, что остались, затянуло ледяным страхом. Она презирала это чувство. Оно делало ее слабой.       И все же Гарри подошел ближе и улыбнулся — потому что для нее у него всегда находилась улыбка.       — Мам, а как же то, что я сам хочу отдать миру? — спросил Гарри.       И Лили замерла.       Ее сын. Ее самоотверженный сын. Как он мог родиться у таких эгоистичных людей?       — Мне нужно идти. Сегодня Самайн, я веду Медитацию, — твердо сказал Гарри. — Это то, что я могу сделать. Все, что я могу сделать, пока остальные сражаются. Пока вы с папой сражаетесь. Позволь мне внести свою лепту.       Он наклонился и поцеловал ее в щеку.       Шаг назад, легкое объятие для отца одной рукой — и он исчез, покинул дом, где родился, где она выучила с ним мантру, которая, как ей казалось, должна была его спасти. Она думала, что каждый раз, когда его заставляли петь, притворяться Чтецом, он знал: он больше этого. Что он понимает: прежде всего он Гарри Поттер, отмеченный молнией, и он необыкновенен сам по себе.       Вдруг она задумалась: а научила ли она его вообще хоть чему-нибудь?       — Лили, — выдохнул Джеймс, и Лили потянулась к нему, вцепилась в его руку как в спасательный круг.       — Я хочу, чтобы он остался жив, — прошептала Лили, и голос ее надломился. — Это так много?       — Нет, — мягко ответил Джеймс.       — Это все, о чем я прошу. Все, о чем я молю — чтобы он не отдавал миру всего себя. А он бежит делать именно это, — прошептала Лили, и она уже не могла различить, где горе, а где ярость, не понимала, на кого их направить — на мужа, на сына или на себя саму.       — Ты не можешь его остановить. Ему уже семнадцать, — тихо сказал Джеймс.       Лили зарычала.       — Он все еще ребенок.       Это было тем, чего и она сама не понимала, когда была молодой.       — Да, наш ребенок, — прошептал Джеймс, придвигаясь ближе и обнимая ее, прижимаясь щекой к ее макушке. — И то, что он добрый, смелый, умный и любящий — это наша заслуга…       «Лучше бы он был эгоистом», — не сказала Лили вслух.       Она подумала, что Джеймс все равно услышал.       Лили знала: он ее боялся.       Она поняла это с самого начала, когда они с Северусом появились на окраинах Годриковой Впадины. Северус тогда дрожал, раздавленный горем, скорбью и яростью. Лили чувствовала то же самое, но у нее за спиной не стоял ее отец с палочкой наготове — нет, ее мать и отец давно умерли, потерялись где-то в прошлом. Поэтому вперед вышла она.       — Меня зовут Лили Эванс. А это Северус Снейп, сын Эйлин Принц. Она рассказывала нам о вас. Говорила, что вы великий человек, который защищает тех, кто хочет быть свободным, — заявила она. — Это правда?       И Альбус Дамблдор принял их и кивнул.       Лили помешивала зелье и тихо смеялась своим мыслям.       Уже тогда он ее боялся. Она знала.       Это стало ясно во время допроса. Пока их принимали, отмывали и кормили, Альбус Дамблдор все время сидел с ними. Он задавал вопросы под видом заботливого дедушки. И Лили тогда была молодой и глупой. Она отвечала честно, выложила все секреты — кроме секретов Северуса.

(Об его отце — ни слова.

Никогда.)

      Северус сам показал знак на руке, и в голове Дамблдора что-то щелкнуло — начала складываться мозаика. Лили позволила этому случиться, вместо того чтобы встать стеной между Северусом и этим человеком. Она была такой дурой.       Из котла поднялось голубое облачко пара — Волчье зелье почти готово. Две недели варки, чтобы пик пришелся на полнолуние, и тогда ежемесячная мука Ремуса пройдет с меньшей болью.       Лили помнила этот разговор отчетливее других: «Вы не боялись?» — спросил Дамблдор, когда она рассказала ему о Метке над домом, о пергаменте, прибитом к двери, о бегстве и выжженной земле, что оставлял за собой Альянс.       «Чего?» — не поняла Лили.       «Смерти. Умирания», — уточнил он.       И Лили не ответила. Ей и не нужно было.       Все знали ответ — «нет» — стоило лишь увидеть, как она сражается. Жестоко и страшно. Она не хотела умирать. Не от страха, а от дикого отсутствия страха. Лили предпочитала жить, потому что смерть была до ужаса скучна. Так она чувствовала всегда, и ей казалось, Дамблдор разглядел в ней это, разглядел эту жуткость и почувствовал угрозу.       Она так думала, потому что он был там после ее родов, после того, как она молила и просила Магию о чем-то большем, чем она сама — чтобы жить, и жить хорошо, жить счастливо, жить целой.       Они пришли к ней домой, когда чары защиты уже встали на место, и увидели ее на полу, всю в собственной крови, а ее сына — прижатым к обнаженной груди. Альбус Дамблдор собственными глазами видел ее послеродовой страх.       И это доставило ему огромное удовольствие.       Орден давно перестал ждать ее на собраниях — хотя когда-то она была одним из их самых яростных воинов.       Поэтому они неизменно удивлялись, когда она все же приходила. И неизменно обращались с ней как с чужой. Как с той, кого нужно оттеснить, вытолкнуть за дверь. Лили никогда им этого не позволяла.       Дамблдор стоял во главе длинного стола, перед огромной картой Лондона — здания из сияющего света, а посредине горящая дорожка, отмечающая место, где Лили никогда не бывала, но которое, как утверждали, принадлежало ей по праву рождения.       — …Косой переулок — центральная точка. Из Гринготтса их, вероятно, доставили в Министерство. Сейчас я веду переписку с контактами, чтобы установить, где именно он находится…       — Значит, вы мне верите? — спросила Лили, стоя в дверях.       — Лили, — выдохнул Джеймс, поднимая глаза. Он взглянул на Карадака рядом с собой и заставил его подвинуться, освобождая место.       Лили положила руку ему на плечо, и сжала разок, прежде чем сесть. Под столом ее пальцы скользнули в его ладонь, их ладони переплелись. Она перевела взгляд на Дамблдора, откинувшись на спинку стула. Она всегда смотрела ему прямо в глаза — и не знала, тревожит ли это его.       На Альбусе Дамблдоре была нелепейшая желтая мантия, его длинные серебряные волосы были собраны в хвост, и одной рукой он придерживал длинную бороду, заправленную за пояс. Он выглядел одновременно благожелательно и, на ее взгляд, зловеще. Он улыбнулся, пытаясь смягчить ее там, где мягкости быть не могло.       — Я никогда в тебе не сомневался, дорогая Лили. Мне просто нужно было убедиться, — сказал Дамблдор.       — И теперь вы убедились? — резко бросила Лили.       Дамблдор склонил голову, глядя на нее поверх очков-полумесяцев.       — Мои контакты подтвердили: он жив.       — Вы бы оставили его там, если бы не убедились, что он жив? — потребовала Лили.       — Мы никогда не оставим Чтеца, — прорычал Грюм.       Чтец, подумала Лили. Не ее сын.       — Лили, прошу тебя, ты нас прервала. Мы как раз разрабатываем план спасения всех четверых детей. Дай нам работать, — сказала Минерва — твердо и доброжелательно, как всегда.       Из уважения Лили откинулась назад и молча принялась слушать план.       Он касался того, как определить местоположение Гарри, узнать, какие чары его удерживают, что не дает ему вернуться — ведь вернись он, будучи по-настоящему свободным, он бы уже был здесь. Своей палочки у него больше не было — Лили знала, что Дамблдор давно наложил на нее След. Значит, он один, потерян в Лондоне, возможно, без связи с друзьями, испуганный, брошенный.       Так они о нем думали.       Сердце Лили сжалось. Она хотела вернуть сына.       Но они совсем его не знали.       Она знала Гарри. Знала, что он бесстрашен, что он, скорее всего, бродит по городу — безрассудный, как отец, дерзкий, как мать, и дерзит всем подряд.       Она соглашалась с планом.       Пока не услышала сроки.       — К Мабону? — переспросила она.       — Это одно из священнейших времен года, — спокойно пояснил Дамблдор.       Лили покачала головой, глаза ее горели диким огнем.       — И опаснейшее время, как вам известно.       — Я думал, ты не веришь в Магию, — хмыкнул Грюм.       Лили фыркнула. Она не была дурой.       — Дело не в этом, — отрезала Лили. — Мабон в сентябре. Учеба уже началась, и раз уж дети чистокровных в безопасности, в Хогвартсе, вы не думаете, что они осмелеют? Это операция по спасению. Так зачем торопиться с этим?       — Мы уверены…       — Вам что-то нужно, — резко оборвала Лили.       Джеймс вздохнул, сжав ее руку.       — Лили, прошу.       Лили знала его. Знала все мелкие, навязчивые привычки Дамблдора, каждое его движение. Знала, как он выглядит, когда чего-то хочет, знала, чего не хватает.       — Он Чтец, — голос Дамблдора перед Орденом прозвучал странно жестко. — Лили, ты сбиваешь…       Лили откинулась на стуле — спокойная, величественная.       — Он мой сын, и я хочу его вернуть, но спешка ни к чему, — сказала она. — Думаете, я не хочу его вернуть?       Чей-то голос разрезал тишину:       — Мы пытаемся понять, как вернуть их всех.       Лили посмотрела вдоль стола — мимо Минервы, Ремуса, Питера, Артура — на говорившую. Молли смотрела в стол, и кулак ее судорожно сжимался. С другой стороны сын, Чарли, положил руку ей на плечо, крепко сжал. Он вернулся из Румынии, и Лили задумалась, удалось ли ему собрать всадников на драконах, которых Дамблдор надеялся переманить на свою сторону.       — Правда? — жестко спросила Лили.       Молли подняла глаза и встретила ее взгляд.       — Ты так печешься о Гарри, что только о нем и думаешь. Только его и видишь.       — О ком еще я должна думать? — спросила Лили.       — О моем сыне. О моих дочерях, — отчеканила Молли.       Лили тихо хмыкнула.       — Дочерях? Я думала, у тебя одна. Я уже путаюсь — их так много. Или, по крайней мере, было, — сказала она. Она знала, что жестока — Джеймс резко втянул воздух, его рука легла ей на бедро, но Лили так трудно было быть мягкой.       — Гермиона мне почти как невестка. И посмотри, где они? В Лондоне, с твоим безрассудным мальчишкой, — прорычала Молли.       Лили застыла под рукой Джеймса.       — Ты намекаешь, что это вина моего сына?       — Никто не намекает, — попытался успокоить Джеймс.       — Это его вина. Кто еще мог придумать такой идиотский план? — отрезала Молли.       Лили рассмеялась — резко, зло.       — Ну, твой сын и твоя дочь согласились на этот идиотский план, не так ли? — парировала она.       — Потому что они чувствовали, что должны! Он Чтец! — выкрикнула Молли.       — И чья это вина? — спросила Лили.       На мгновение Молли замолчала, будто впервые задумалась над этим вопросом.       А затем снова открыла свой рот.       — Твой сын слишком похож на свою мать. Опасный, безрассудный, и дикий. — Молли повернулась к Джеймсу и выплюнула с ядом, и будь Лили чуть снисходительней, она бы расслышала в этом страх, ужас от мысли потерять еще одного ребенка, всех своих детей, что мрут как мухи: — Ремус не единственный волк, с которым ты бегаешь. О, если бы только твоя жена и ребенок вели себя приличней.       — Эй! — рявкнул Джеймс. — Не смей так говорить о моей жене!       — Не кричи на мою жену, — ответил Артур, поднимаясь.       — Не испытывай меня, Молли, — прорычала Лили.       И Молли оттолкнулась от стула, игнорируя крики сыновей.       — Может, тебя как раз и нужно испытать, Лили.       Палочки взметнулись в воздух одновременно. Артур держал руку на плече Молли, близнецы орали, пытаясь остановить и Лили, и мать. Лили прищурилась. Молли была грозным противником. Лили видела, как она дуэлирует. Но Лили была чудовищем. Она станет чудовищем…       — Хватит, — Джеймс встал между ними.       — Нет, Сту… — начала Лили.       Ремус потянулся через стол, коснулся ее руки.       — Лили, пожалуйста.       А рядом вскинулась Марлена:       — Лили, нет, все хорошо…       Лили посмотрела на Дамблдора.       — Ничего не хорошо! — прорычала она. — Ничего из этого не хорошо.       Дамблдор посмел взглянуть на нее своими печальными глазами. Скорбящими глазами. Он не заслуживал скорби — она вся принадлежала ей. Ей…       Лили отвернулась и обвела взглядом остальных.       Она ненавидела их всех.       Стряхнув руку Джеймса, она шагнула назад, качая головой. Она не могла перестать мотать головой, пытаясь разогнать поток мыслей — худшие сценарии и лучшие перемешались в кашу.       — Чего уставился, Хвост? — рявкнула Лили, не сдержав последнего жестокого удара, хотя тошнота подступила к горлу от собственных слов.       Она просто ненавидела, как они на нее смотрели — Безумная Лили — и Хвост это знал. Питер наконец отвел взгляд, разорвал зрительный контакт, игнорируя шепот Ремуса, пытавшегося его успокоить. Лили вылетела из комнаты, и Джеймс вывел ее, все еще держа руки на ее плечах. Она развернулась к нему, как только дверь захлопнулась и шум стих.       — Они думают, что я сумасшедшая, — прошептала Лили, и голос ее надломился. Он услышал это в ее тоне, поймай меня, пожалуйста, я падаю.       Джеймс покачал головой.       — Нет, нет, нет, любовь моя, — прошептал он.       Лили почувствовала, как рушится, как грудь сдавило. Она схватилась за руки Джеймса, уткнулась лицом в его плечо. Джеймс обнял ее.       — Они думают, я безумна, — прошептала Лили. — Но это не так… я просто… я не верю в его чушь. А ты?       Джеймс тихо хмыкнул.              — Я… быть с тобой заставляло меня сомневаться в этом дерьме каждый божий день, — признался он. Он притянул ее ближе. — Ты не сумасшедшая, Лили. Ты скорбишь. И скорбишь уже очень давно.       — А ты почему нет? — потребовала Лили, отстраняясь.       Джеймс склонил голову, и она увидела это в его глазах — темных, тяжелых.       — Кто сказал, что нет?       — Прости, — прошептала Лили, прижимаясь лбом к его лбу, глядя в те ореховые глаза, в которые влюбилась больше двадцати лет назад.       Джеймс не сказал «я прощаю тебя», но она знала: когда-нибудь скажет.       — В этом месяце ему девятнадцать, — тихо проговорил Джеймс. — Нашему мальчику девятнадцать.       Ее сын был с Грюмом и Дамблдором. Она больше не могла его остановить. Он почти вырос, напоминал он ей. Он станет членом Ордена, говорил он ей. Он Чтец…       Это дало ей повод собрать их всех у себя дома. Они тесно сидели на диване у огня, прижавшись друг к другу. Даже так между бедрами Гермионы и Джинни оставался маленький просвет — туда, наверное, втиснулся бы Гарри. Что-то вроде стаи. Они так напоминали ей Мародеров. Напоминали ее саму и…       — Идите к огню, холодно, — сказала Лили, стоя на коленях перед камином, где стоял небольшой котел. Гермиона подошла первой, как всегда. Лили знала: Молли научила своих детей осторожности. Ее это не беспокоило. Ничто из этого не беспокоило. Лили похлопала по подушке рядом с собой, и Гермиона опустилась на нее. Лили взяла ее за руку, и сжала.       — Обычно я варю зелья в подвале, — сказала Лили. — Но я экспериментировала с теми, что нельзя держать на прямом огне, и здесь проще — воздух проходит через окна.       — Потрясающе, — искренне выдохнула Гермиона.       Лили знала, что она не кривит душой. Она подняла глаза на двоих детей Уизли, и Джинни — как всегда, более смелая — шагнула вперед. Потянула за собой брата, и они плюхнулись по обе стороны от Гермионы, глядя на Лили во все глаза.       — Вы — самые близкие друзья моего сына, — сказала Лили. — Вы его любите?       — Конечно, — тут же отозвалась Джинни.       — Да, он мой лучший друг, — сказал Рон, и Гермиона согласно кивнула.       Лили подалась вперед.       — А Чтеца вы любите? — Они замялись, нахмурились. Этого было достаточно. — Хорошо. Не люби́те.       — Не любить? — переспросила Джинни.       — Но Дамблдор говорит, Чтец… — начала Гермиона.       Лили покачала головой.       — Вы любите Гарри, — напомнила Лили. — Вы любили его до того, как узнали, что такое Чтец, и будете любить еще долго после того, как мир забудет это слово.       Лили смотрела на этих детей и ненавидела, что именно ей приходится говорить им это.       — Вы будете его друзьями и никем больше, — твердо сказала Лили.       — Что? — тихо спросил Рон.       — Вы его друзья. Его семья. Вы доверяете друг другу, — тихо проговорила Лили, наклоняясь, чтобы заглянуть каждому в глаза. «Что мы сделали с этими детьми?» — подумала она, но не сказала вслух. Она гадала, что им рассказывали, когда их родители уходили на войну, которую им предстояло унаследовать. Гадала, почему никто — почему она сама — никогда не подумал о том, чтобы воспитать их иначе. — Вы не его щиты и не его мечи. Вы больше, чем солдаты. Не забывайте этого — и никогда не потеряетесь.       Орден бесполезен, решила Лили.       Она сама найдет ответы.       Лили двигалась по Годриковой Лощине — призрак среди живых. Никто не смел взглянуть на нее, на ту, что бродила по этим местам в трауре. Никто не смел остановить ее, ибо страх правил людьми. Но она не была Человеком. Она была Яростью и яростной — клубком гнева, вспышкой тоски. Душа ее кричала: где мой сын? Где мой сын? Это было обвинение, которое она так долго носила в сердце, которое удавалось удерживать на расстоянии, пока сын был рядом с ее грудью — живой, теплый, в безопасности.       Теперь он исчез.       Она устала ждать. Терпение никогда не было ее добродетелью. Она не была создана для подобных вещей.       Лили натянула плащ ниже на лоб и держала взгляд опущенным, разглядывая носки собственных ботинок. Остановилась лишь тогда, когда подошла к старой, рассохшейся двери, к ручке, покрывшейся пылью даже посреди лета. Немногие приходили сюда.       Теперь ей казалось, что она чувствует на себе их взгляды; это было неожиданно.       Ее это не волновало.       Они думали, что дом заброшен.       Это было не так.       Лили не стала стучать — просто толкнула дверь и вошла.       Внутри все выглядело именно так, как и следовало ожидать. Причудливо и добродушно, под толстым слоем пыли. Она пробиралась меж шатких башен из старых книг, обходила выстроенные в ряд чайные чашки с давно высохшими листьями и плесенью на дне.       Когда Лили вошла в заднюю комнату, она увидела ее. И ей почудилось, будто с небес грянул хор.       Большинство людей считали Сибиллу Трелони мертвой. Даже Джеймс так думал. Но Лили все это время знала, что она жива. Лили, быть может, была одной из немногих, кто это знал.       Лили она всегда напоминала большое сверкающее насекомое. Очень худая женщина в огромных очках, увеличивающих глаза, закутанная в прозрачные шали. Цепочки и бусы обвивали ее шею, точно петли, а руки были тяжелы от украшений. Но теперь ее густые волосы тронула седина. Она старела.       Она была потеряна.       — О, моя дорогая, только посмотри на себя, — прошелестела Сибилла. — Моя дорогая, как тебя зовут?       Сибилла не помнила ее. Она никогда не помнила Лили.       Сибилла Трелони была безумна по-настоящему.       И почему-то Лили находила в этом утешение. Две безумные женщины — уже не так странно, как одна. Значит, дело не только в ней. Лили не одна в этом. Это место — эта клетка — сводило людей с ума. Это был ад. Личный ад Лили. Даже если остальные этого не видели. Они никогда не знали внешнего мира. Никогда не знали мира по-настоящему.       — Меня зовут Лили Эванс-Поттер, — произнесла Лили. — И ты знаешь меня, Ведьма.       Сибилла напряглась там, где сидела, среди подушек и одеял, пропахших нафталином; ее длинные пальцы судорожно обхватили тяжелую чайную чашку. Лили шагнула вперед, опустилась на колени, сунула руку под плащ и что-то извлекла.       Лили протянула это на раскрытой ладони.       Сибилла моргнула по-совиному, глядя на потрепанную повязку в ее руке.       — Что это? — спросила Сибилла.       — Надень, — велела Лили.       Сибилла растерялась, но подчинилась. Отставила чай в сторону, взяла повязку и туго завязала ее вокруг глаз, ослепляя себя.       И тогда что-то сдвинулось.       Позвоночник Сибиллы хрустнул, когда она выпрямилась, расправив плечи. Глубоким, гортанным голосом, чужим и древним, она начала:       — Подойди и свяжи себя, Плачущая Женщина.       Лили достала свою повязку. На мгновение закрыла глаза, а затем завязала ее на себе. Она делала это трижды прежде. Лишь три раза в жизни она осмеливалась на такое, и вот пришла в четвертый, чтобы найти ответы. Она отодвинула на закромки сознания страх за сына, заставила себя поверить в то, во что всегда боялась поверить до конца.       Лили почувствовала ветерок на щеке.       Почувствовала, как тяжелое давление опустилось на плечи. Прижала ладони к коленям, чтобы удержаться на месте, хотя все тело словно парило в пустоте.       — Дитя, зачем ты пришла к Нам? — прорычала Сибилла не своим голосом.       — Я пришла спросить… Мать… Создательница, — выдохнула Лили. — Мой сын… он жив?       Пауза затянулась.       — Ты сомневаешься? После того как Мы посылали тебе сны и кошмары, и знание за гранью?       — Да.       Давление стало невыносимым, но Лили не согнулась, даже когда Сибилла зарычала голосом, что не принадлежал ей:       — Разве Мы не творили чудес? Разве Мы не учили тебя языку Проклятий и искусству Связывать их? Магии Конца и тому, как Сгибать ее под свою волю? Разве Мы не создали Благословение столь божественное, что никакая тьма в мире не коснется его? Мы, Троеединые?       Лили стиснула зубы, и голос ее прозвучал рычанием:       — Это не ответ. Он будет жить? Мне плевать на чью-то свободу. На чью-либо свободу. Ты сказала мне «да», но ответ может измениться. Равновесие может качнуться. Я хочу знать: мой сын еще жив? — потребовала Лили, потому что это было единственной правдой. Она не могла верить ни во что более великое, чем жизнь ее сына. Они сочтут это эгоизмом, но Лили никогда и не притворялась иной.       Она была волчицей. Они были стаей. Так было правильно.       Сибилла молчала долго. Лили не торопила.       — Наш Чтец жив, — произнес наконец голос, в котором Лили давно подозревала саму Магию. — Да будет Царствие Наше вечным.

***

П/А: Я же говорила, что доберусь до этого. Мы здесь! Эта глава была странной. Немного тяжеловесной. Я не думаю, что временная линия того, что происходит в настоящем и прошлом, полностью ясна, но на самом деле меня это не слишком беспокоит. Это кажется уместным для точки зрения Лили Эванс, особенно в ее нынешнем состоянии ума. Эта глава была крайне нелинейной, прошитой обширными флэшбеками, но все это было задумано как глубокое размышление о Лили Эванс-Поттер как о персонаже. ТАКЖЕ, мы наконец получили все пророчество. Скажу сразу, я очень плоха в пророчествах. И я ужасна в написании лирики. Так что, пожалуйста, простите меня за то, что я стащила целую песню из саундтрека The Witcher и переделала ее во что-то для этого маленького фика. Я обязательно сделаю сноску, я не хочу, чтобы вы думали, будто я это придумала, потому что это определенно не так. Я далеко не настолько умна. Возвращаясь к содержанию этого пророчества — все это является подсказкой, ведущей ко второй части. Я просто невероятно взволнована этим. И, наконец, раскрытие того, что Лили действительно верит в Магию и говорила с Магией. Да. Она непочтительна, но она полностью знает, что Магия реальна. Она не согласна со всей концепцией организованной религии и тем, как Дамблдор использует ее для создания армии, но она не ненавидит саму идею Магии. Кроме того, Магия, использующая Сивиллу как проводник, пока они обе с завязанными глазами? Это пришло мне в голову, пока я слушала жуткую музыку. Мне очень понравилась эта идея. В любом случае, пожалуйста, оставляйте свои мысли!!! Я так рада погрузиться во вторую половину этого фика. Мы не получим слишком много новых взглядов на Годрикову Впадину, но я надеюсь, что это кое-что прояснило.