how large the teeth/как велики клыки

ПРИДИРА

12 июля 199X года

Выпуск второй

Декларация прав всех волшебников

      Во имя Магии, голосом Чтеца, Мы — Глас Многих — возвещаем об отступлении. Правительство, созданное Темным Лордом Волдемортом — агентом Альянса Геллерта Гриндельвальда — не исполнило своего долга перед всеми гражданами Островов и не правило от их имени. В сих обстоятельствах Мы — Народ этой земли — обрели неоспоримое право добиваться роспуска такого правительства и установления иного, сотворенного Народом сей земли, то есть Нами.       Правительство это — предложенное с доверием и устремленное к утопии — станет отражать нужды Многих. Нужды людей любого сословия, которое в революции надлежит упразднить. Нужды любого статуса крови, который в революции не станет значить ровным счетом ничего. Нужды существ и людей, меж коими в революции не будет различий. Различения сии являлись произвольными разделениями, ибо все мы являемся Магией и формой ее. Это правительство, представляя кровь, пролитую в революции, предаст осуждению агентов угнетения.       Мы смоем ужас сего времени. Мы исцелим Раскол — ту бездну в истории, что грозит поглотить нас целиком своей утраченной памятью. Во тьме мы обретем Свет. И Свет озарит истинный путь прав нашего Народа.       Превыше всех этих прав мы, волшебники этой Земли, должны признать одно — мы все рождены свободными, с равным правом на уважение, с правом на волшебную палочку и все, что она дает, ибо Магия, Творец, создала это именно так.

Продолжение на стр. 2

      — Тео! Тео!       Дафна резко затормозила за углом, тяжело дыша, и плотнее запахнула халат поверх ночной рубашки. Джинни никогда не видела ее в таком растрепанном виде — ни разу, кроме как в будуаре, — и это взволновало тем сильнее, что причиной был буклет в ее руке. Джинни ухмыльнулась Дафне против воли, и Дафна ухмыльнулась в ответ.       — Он живет в западном крыле. Подальше от отца, — фыркнула Дафна. Это был беззаботный жест, и Джинни медленно кивнула.       — У него какие-то проблемы с отцом? — спросила Джинни.       Дафна промычала нечто неопределенное.       — У него проблемы с политикой, которую ведет его отец. Я начинаю понимать… что у меня — тоже. Раньше я думала, что мне все это безразлично. Все это. Но, кажется, нет, — сказала Дафна. Затем она замерла и посмотрела на Джинни странным взглядом. — Да. Не безразлично.       Джинни хотела бы надеяться, но не была склонна к пустым мечтаниям. Она тяжело сглотнула и кивнула, когда Дафна снова сорвалась с места, быстро прошагала по коридору и остановилась перед парой массивных резных двустворчатых дверей. Дафна даже не стала стучать. Взмахнула палочкой, беззвучно произнесла «Алохомора», и распахнула створки.       Джинни осталась позади, наблюдая, как Дафна бросается на кровать Теодора Нотта и валит его во сне.       Тео резко проснулся, мгновенно перекрутился, схватил Дафну и опрокинул под себя. Дафна рассмеялась, глядя на него снизу вверх. Она выглядела такой юной и при этом такой беззащитной, что это выбило Джинни из колеи.       — Привет, — сказала Дафна.       — Дафна? — Тео прищурился, продирая глаза.       — А кто же еще? У тебя есть другие девушки, которые на тебя набрасываются спросонья? — Дафна приподняла идеально выщипанную бровь.       — Нет, только одна, — признал Тео и застонал, садясь на постели. — Который час?       — Рано, но не в этом дело. Идем, погляди, что нам с Джинни сегодня утром доставили. Мы оформили подписку, — Дафна сунула ему в лицо экземпляр Придиры.       Идея принадлежала Луне, — это показалось уместным, после того шума, что наделал первый выпуск. Лонгботтомы все еще с опаской относились к деньгам Беллатрисы, не желая рисковать тем, что ее гнев может обрушиться на их сына. Поэтому на первоначальный капитал Гермиона с Луной разработали систему: несколько сов из общины доставляли тираж на сочувствующую почту в Оттери-Сент-Кэтчпоул, где Салли-Энн Перкс подрабатывала неполный день, а оттуда газеты уже расходились дальше.       — Джинни? — Тео повернулся к двери. Джинни изо всех сил старалась не спрятаться за косяк. Она почти не знала Тео, поскольку ходила с Дафной повсюду, кроме ее свиданий с ним. — Что ж, доброе утро, Джинни. Присаживайся.       У Джинни расширились глаза. Он обратился к ней.       Она не стала спорить, и направилась к маленькому дивану в нескольких футах от кровати — на безопасном расстоянии. Тео улыбнулся ей, потом повернулся к Дафне.       — Ну-ка, взглянем, что там у нас, — сказал он.       Он взял Придиру из рук Дафны и пробежался взглядом по странице. Джинни следила за выражением его лица. Его брови поползли вверх при виде заголовка. Он бросал вызов не меньше, чем первый выпуск: «Декларация прав всех волшебников». Тео быстро прошелся по тексту, читая эссе; взгляд его метался по строкам. Перевернул страницу, и жадно проглотил остальное. И все это время Дафна все больше заводилась, глаза ее расширялись всякий раз, когда на его лице проскальзывали микровыражения — машинальная улыбка, легкий кивок, нахмуренные в задумчивости брови. А затем — заключение.       — Мерлин, — выдохнул Тео. Он поднял на них взгляд. — Кто это написал?       — Никто не знает, — шепнула Дафна в ответ. Потом замерла, взглянув на Джинни. — Ну, я думаю, Джинни знает. Но я знаю, что не должна спрашивать.       Прозвучало это так, будто она все-таки спрашивала.       Тео спросил за нее:       — Ты скажешь…       — Нет, — отрезала Джинни резко.       Тео легко кивнул, даже не настаивая.       — Это невероятная работа, кто бы ее ни написал. Кратко, но поэтично. И доводы, и теория — в одном, — сказал он. Наклонился вперед, глядя на нее. — Что ты думаешь?       — Что? — переспросила Джинни.       — Я хочу знать твое мнение. У меня есть свое, но мне важно услышать твое. Если ты захочешь говорить, — сказал Тео.       Джинни прочистила горло и медленно кивнула.       — Я… согласна, конечно. Это как… ну, мы все ведьмы и колдуны. Волшебники. У всех нас есть определенные права. Самое главное — право на палочку. Это наше врожденное право, а у вассалов его отнимают.       — Весьма верно, — согласился Тео. — А как же преступники?       — Тогда у них есть право на суд, — резко бросила Джинни, потому что знала: она и сама преступница, но никакого суда у нее не было. Ничего подобного. Она снова прокашлялась, пытаясь успокоиться. — В любом случае, есть еще право на свободу. Свободу передвижения. Свободу слова. Свободу мысли и самовыражения. У вассалов этого тоже нет.       Тео кивнул.       — И еще существует кастовая система. Это плохо.       — Она по самой своей сути отнимает эти права. Какая может быть свобода, если ты волен действовать только в отведенном тебе с рождения секторе мира? Это касается не только вассалов. Это и маглорожденных. Их родовое имущество конфискуют. Им доступна лишь определенная работа, потому что они не защищенный класс и никто их не нанимает из-за крови или из-за мнимого статуса, — сказала Джинни.       Внезапно Дафна захлопала в ладоши, энергично закивала, притягивая внимание к себе. Она выглядела иначе — почти маниакально и оттого пугающе.       — Это так хорошо. Какой хороший разговор, — искренне выдохнула Дафна. — Я решила. Я устрою официальный ужин, чтобы обсудить этот выпуск Придиры.       Глаза Тео расширились.       — Я… ты хочешь говорить о политике? Ты же всегда просила меня остановиться.       — Да, но ты всегда говорил о политике своего отца и Визенгамоте, а теперь… я стала задавать вопросы, пытаться больше читать, и я просто… — Дафна запнулась. Отмахнулась, не желая показывать слабость. — Я думаю, нам всем стоит это обсудить. Послушать разные мнения. Может, понять, кто из наших друзей на каком уровне. Ты ведь проведешь это со мной, дорогой?       — Конечно, — выдохнул Тео. Он покачал головой, вздыхая. — Даже представить не могу, что скажет Пэнси… Драко…       — Драко может тебя удивить, — задумчиво обронила Дафна. А затем, еще больше поразив Джинни, добавила: — Это не может быть односторонним обсуждением. Что мы знаем о жизни вассалов, кроме того, что рассказала Джинни? Надо спросить самих вассалов. Думаешь, твои друзья захотят прийти?       Джинни дернулась, осознав, что снова обращаются к ней.       Ее внезапно осенило: все это время они пытались вовлечь ее в разговор. Она просто привыкла, что ее не замечают, будто ее не существует. И сейчас, после месяцев обратного, она неловко поежилась от этой перемены.       — Мои друзья? — переспросила Джинни.       — Да, — твердо сказала Дафна, игнорируя изумленный взгляд Тео. — Вассал Драко, Гарри, твой друг, и вассал Невилла, Гермиона?       — И… и мой брат, Рон. Он у Регулуса Блэка, но… тот позволяет ему ходить куда угодно. Он придет, если его… пригласить, — неуверенно проговорила Джинни. Она подумала о других с Горизонт-аллеи, но покачала головой: не хотелось подвергать Луну, Симуса или Дина такой опасности. — Мне придется написать письма. Чтобы они не решили, будто это ловушка.       — Прекрасно. Думаю, в следующую субботу, — решила Дафна. Она вскочила и уперла руки в бедра, глядя на Тео сверху вниз. — А теперь вставай.       Тео уставился на нее во все глаза.       — Зачем?       — Мы идем на бранч в Косой переулок, а потом ты должен пойти со мной — купить Джинни палочку, — объявила Дафна.       Джинни замерла.       — Палочку? Мне?       — Ну конечно, — высокомерно произнесла Дафна, словно всегда это планировала. И ухмыльнулась. — Ты же ведьма, верно?       Разделение произошло легко и незаметно.       Оно началось с приглашений. В тот же день за обедом — странным обедом, где Драко решил присоединиться к Гарри и близнецам и проводил время, подкалывая и отпуская язвительные замечания в такой манере, какую, по мнению Гарри, Драко считал дружеским поддразниванием, — они оба получили приглашения. По отдельности. На одинаковом пергаменте — плотном, дорогом. Разнились только автор и содержание. Письмо Джинни было нацарапано второпях, кратко и по делу. А приглашение от Дафны выведено витиеватым почерком, с указанием времени и места.       — Ужин? — пробормотал Гарри. — Меня пригласили… на ужин?       — Кто тебя пригласил? — тут же вскинулась Лира.       — Моя подруга Джинни, но, думаю… Дафна Гринграсс убедила ее пригласить меня. И она пишет, что зовет и наших друзей, — Гарри нахмурился, глядя на пергамент. Поднял взгляд на Драко, который смотрел на него с непроницаемым лицом. — Что?       — Ты пойдешь? — спросил Драко.       И когда Гарри неуверенно кивнул, все решилось само собой.       На следующий вечер разделение продолжилось. Гарри оказался последним из вассалов, кто прибыл, — но лишь потому, что Драко никак не мог выбрать между парадными мантиями и полупарадными (которых у него было множество), пока наконец не остановился на сливовом комплекте — слишком темном и драматичном для летнего вечера, отчего его бледность стала еще заметней. Гарри снова надел свою единственную приличную мантию и вздрогнул, вспомнив, когда надевал ее в последний раз: лабиринт, тот человек и…       — Гарри! — радостно вскрикнула Джинни, когда они вошли вместе.       Джинни крепко обняла его, и Гарри улыбнулся, обнимая в ответ. Улыбка его дрогнула, когда он встретился с оценивающим взглядом Дафны Гринграсс.       Он почти ее не знал, они едва встречались — лишь один ужин да встреча в его комнате, — но в ней чувствовалось что-то пугающее. Она была образцовой чистокровной наследницей, как Нарцисса, но все же иначе. Нарцисса хитра, коварна и, превыше всего, устрашающа. Дафна же казалась способной с наслаждением учинить хаос и смаковать последствия.       — Здравствуй. Ты, должно быть, Гарри Дурсль. Я Дафна Гринграсс, — сказала она и шагнула прямо к нему, хотя он все еще обнимал Джинни. Протянула руку — костяшками вверх, словно ожидая поцелуя, — затем моргнула и сменила жест на рукопожатие.       Гарри неловко пожал ее ладонь.       — Эм… да. Спасибо, что пригласили?       — А я, значит, не в счет? Я ведь один из твоих старейших друзей? — потребовал Драко.       — Драко, ты выглядишь ужасно. Зачем ты выбрал этот цвет? — немедленно парировала Дафна.       Они начали препираться, создавая для Джинни и Гарри иллюзию уединения.       — Гарри, смотри. Смотри, что я сегодня получила! — воскликнула Джинни, чуть не подпрыгивая от возбуждения. Она отступила и закатала рукав, показывая палочку.       — Мерлин, — выдохнул Гарри.       — Тис, волос единорога, тринадцать дюймов, — с гордостью объявила Джинни. — Мне нужна была новая. Дафна увидела меня со старой и решила, что это не моя палочка, а просто… сойдет. Я тогда разозлилась, а потом Нотт тоже сказал, что некоторые мои заклинания слабоваты…       — Твои заклинания не слабые, — отрезал Гарри.       Он, к несчастью, уже испытал на себе ее заклятие летучемышиного сглаза.       — В сравнении — слабые, — признала Джинни.       Глаза Гарри расширились.       — Правда?       — Ты не замечал? Эти палочки здесь… они ощущались… правильно, — прошептала Джинни.       Гарри медленно кивнул, доставая свою — падуб с пером феникса. С ней он и вправду чувствовал себя иначе. Правильно — так, как ни с одной другой палочкой прежде. Гарри тяжело сглотнул.       Прежде чем он успел уйти в свои мысли, Джинни сжала его руку.       — Пойдем. Гермиона и Рон ждут нас. Нельзя оставлять их одних среди волков.       — Это мы волки, — ответил Гарри, не успев подумать.       Джинни рассмеялась и потянула его за собой.       Дом Гринграссов отличался от поместья Малфоев. Все еще богатый, но не величественный. Менее вычурный. Семья Гринграсс была состоятельной, но не древней, как Малфои, и разница ощущалась.       Джинни провела его прямо в столовую, и внезапно Гарри почувствовал себя так, будто идет на войну. Во главе стола сидел Тео Нотт, Дафна заняла место напротив него.       По одну сторону расположились чистокровные — Пэнси Паркинсон, Блейз Забини, Невилл Лонгботтом и Астория Гринграсс; одно место пустовало между Блейзом и Невиллом. А по другую, болезненно одиноко, сидели Гермиона и Рон. Гермиона была все еще в рабочей мантии, но носила ее, словно королева. Лицо ее ничего не выражало, но Гарри видел, как ее рука крепко сжимает руку Рона.       — Гермиона. Рон, — позвал Гарри.       Они резво подняли головы и чуть расслабились, увидев его.       — Приятель, — кивнул Рон. Гарри улыбнулся и перевел взгляд на чистокровных.       Все они смотрели на него, как на любопытный экспонат.       — Ты был там, ты была там, и ты был там, — сказал Гарри, кивая Блейзу, Астории и Тео. Те округлили глаза, затем обернулись и бросили обвиняющие взгляды на Драко. Гарри усмехнулся. — Он мне не говорил. Я просто не идиот.       — Что? Ты нас видел? — изумился Тео.       — Он нас почувствовал, — пробормотал Драко, обходя стол, чтобы сесть рядом с Забини. — Что бы это ни значило.       — Тебя там не было. Я тебя не знаю, — холодно бросил Гарри.       — Для вассала ты слишком дерзкий, — фыркнула Пэнси Паркинсон.       Гарри сел прямо напротив нее и ухмыльнулся.       — Я во многом слишком… для вассала.       Джинни опустилась рядом с ним, поближе к Дафне. Гарри откинулся на спинку стула.       — Итак, вы хотите поговорить о политике.       — Может, сперва поедим? Это все-таки ужин, — простонал Забини.       Гарри посмотрел на Драко, приподняв бровь, но тот даже не взглянул на него. Гарри не нужно было заглядывать под стол, чтобы понять: рука Забини лежит у Драко высоко на бедре.       — Мы можем есть и говорить, — предложил Тео.       — Да, пожалуйста, ешьте, — настояла Дафна, усаживаясь.       Гарри замялся, глядя на Рона и Гермиону, но Гермиона смотрела прямо на Невилла. Невилл коротко кивнул, и этого оказалось достаточно: Гермиона приступила к еде. Джинни и не ждала вовсе.       — Как ты? — тихо спросил Гарри.       — Нормально. Устала, но… работа. А ты… как ты? — Гермиона приподняла бровь.       Она хотела знать: начал ли он. Сделал ли ход против Волдеморта.       — Учить детей по-прежнему очень трудно, — сказал Гарри.       — Только этим и занят целыми днями? Ты учитель? — поддразнила Джинни.       Рон фыркнул.       — А ты что делаешь? Играешь в чистокровную в своих красивых мантиях?       Джинни напряглась.       — Я чистокровная, — напомнила она. — Что бы это ни значило.       — Ты вассал.       Все четверо подняли головы. Забини сложил руки и устроил на них подбородок.       — Я Уизли. Я Прюэтт. Ты их помнишь? — бросила Джинни.       — Одна из прежних Священных Двадцати Восьми. До Раскола, — тихо произнес Невилл. Все удивленно посмотрели на него, и он покраснел. — Беллатриса — магический историк.       — И ты одна из них? — Забини вскинул бровь. — Вы оба? — он покосился на Рона.       Рон кивнул один раз.       — Мы чистокровные. То есть… в нашем роду всегда были маги. Но это не делает нас лучше других. И тебя не делает, — сказал Рон.       Паркинсон фыркнула.       — О, ты уверен?       Гарри рассмеялся так резко, что Драко невольно вздрогнул.       — Да, мы уверены, — сказал он.       Паркинсон сердито вспыхнула, будто бы и вправду неистово ненавидела, когда над ней смеялись. Гарри не думал, что кто-то достаточно смеялся над ней. Кто-нибудь уже давным-давно должен был поставить ее на место.       — Погодите, давайте… сделаем это правильно, — вмешался Нотт. — Важно, чтобы это был интеллектуальный разговор…       — Это не просто интеллектуальный разговор, — резко оборвал Гарри. — Это наша жизнь. Наши жизни.       Нотт кивнул.       — Ты прав, — сказал он. — Ты прав.       Гарри подумал, что Нотт считает, будто понимает. Но он не понимает. По крайней мере, еще нет.       Дафна прочистила горло.       — Все прочитали заданное? — спросила она. Все пробормотали что-то невнятное в согласие, и она кивнула. Глубоко вздохнула, словно собираясь с духом, и произнесла: — Я думаю, «Декларация прав всех волшебников» была блестящей — хорошо аргументированной, с четкими тезисами. Я считаю, анонимный автор прав. Это несомненно права магических существ, и мы нарушаем их системой вассалов. Пожалуйста, приступайте к обсуждению.       На короткое мгновение все чистокровные уставились на нее — кто с откровенным ужасом, кто, как Нотт, с благоговением. Джинни спрятала усмешку за ладонью.       — Ты не можешь говорить серьезно, Дафна, — резко бросила Паркинсон. — У тебя есть вассал!       — И я уже дала ей новую палочку, которую не собираюсь регистрировать в Комиссии по регистрации грязнокро… — Дафна осеклась и прищурилась на Тео через стол. — Уместнее использовать «маглорожденные», верно?       Тео энергично закивал, едва не подпрыгивая от возбуждения.       — Да, моя дорогая. Маглорожденные.       — Вот именно, — подтвердила Дафна. — Я не стану регистрировать палочку Джинни в Комиссии по регистрации маглорожденных, потому что то, что она делает — что вы делаете — не мое дело. Если только это не незаконно — тогда, вероятно, меня арестуют. Но, пожалуйста, не делай ничего незаконного, Джинни.       Гарри изо всех сил сдерживал смех.       — Поздно, — буркнул Рон, и Гарри все-таки рассмеялся.       Паркинсон взвизгнула.       — Видишь, они смеются. Они преступники. А ты просто хочешь дать ей палочку…       — Я вообще-то сижу прямо здесь, — протянула Джинни. — Смотри на меня, когда говоришь обо мне.       Паркинсон залилась краской от злости и уставилась прямо на Джинни.       — Ты преступница! — пискнула она. — Тебе нельзя позволять делать все, что ты хочешь.       Рон закатил глаза.       — Может, и так, но что в нас такого, что, по-твоему, мы не заслуживаем палочек? — возразил Рон.       Пэнси Паркинсон выпрямилась, презрительно фыркнув.       — Вы лишились на них права. Когда решили стать малолетними преступниками…       — У нас никогда не было суда. Ты вообще слышала о презумпции невиновности? — потребовала Гермиона.       — Вас поймал Темный Лорд и его последователи, когда вы грабили Гринготтс. Вас поймали, — парировала Пэнси, и Гарри вздохнул, откинувшись назад, потому что это было правдой, и все же…       — И все же, у нас не было суда, и кто может сказать, за каким именно Темный Лорд нас застал делом? — возразила Гермиона. — Нас сделали вассалами из-за нашего статуса крови? Из-за нашей принадлежности к Ордену Феникса, в чем нет нашей вины — мы родились там или были найдены, или приведены туда детьми. Нас сделали вассалами потому, что мы осмелились сопротивляться? Нас сделали вассалами потому, что он хотел сделать из нас пример? Нас сделали вассалами за наши преступления, или за те, которые нам приписали?       Наступила долгая пауза, и Невилл со свистом выдохнул сквозь зубы, широко раскрыв глаза. Рядом с ним Драко наконец наклонился вперед и очень серьезно кивнул.       — Вы, мисс Грейнджер, были бы блестящи на заседаниях Визенгамота, — заявил он и затем повернулся к Пэнси. — Есть разница между тем, чему нас учат в школе, и тем, что мы знаем как дети Пожирателей Смерти. Мы не можем притворяться, будто этой разницы нет.       Паркинсон открыла рот и закрыла его. Забини нахмурился.       — В каком смысле? Я не ребенок Пожирателя Смерти.       — Но ты, блядь, один из них, — холодно сказал Драко, и глаза Забини расширились. Драко сжал челюсть и наклонил голову. — Ты знаешь. Ты пользуешься вассалами. Спишь с ними, зная, что им трудно отказаться, в их-то положении. Мы все знаем, что касту вассалов используют, чтобы унижать разными способами. Ее используют, чтобы угнетать и делать показательный пример из тех, кого мы считаем пленниками войны, которую не хотим признавать.       Рон фыркнул, сузив глаза на Драко.       — Значит, ты это признаешь. То, что твоя семья делает с Гарри, то, что твоя тетя делает с Гермионой — это неправильно?       И Драко надолго замолчал. Они плохо его знали, но Гарри, кажется, начинал понимать его. Он видел, как Драко боролся с тем, что прежде считал непогрешимой истиной.       Негромко он признался:       — Да, я думаю, это неправильно. Меня учили, что вы — дикари. Но я видел вас… в ту ночь, и в вас не было ничего дикого. Ни в одном из вас. Нет, это выглядело и ощущалось… настоящим. А моя жизнь иногда — нет.       Это было честное признание, не рассчитанное вызвать ту реакцию, которую вызвало, но Гермиона резко вдохнула, глядя на него, сбитая с толку.       — И что ты собираешься с этим делать? — бросил Гарри.       Драко сглотнул.       — Слушать, верно? Я не думаю, что знаю столько, сколько притворялся. Так что… как бы вы, Грейнджер, Уизли… Уизли, Дурсль, как бы вы изменили ландшафт магической Британии?       И тихо Гермиона сказала:       — Мы все рождены свободными, с равным правом на уважение, с правом на волшебную палочку и все, что она дарует, ибо Магия, Творец, создала это именно так.       Ее слова прозвенели в мягкой тишине.       Глаза Драко расширились в тихом осознании, словно он понял, что это ее слова изменили их мир еще вчерашним утром.       И Гарри улыбнулся.       — Совершенно верно, Гермиона.       Он не мог перестать думать об этом ужине. Драко не помнил, что они ели или что на нем было надето, но помнил разговоры. Помнил, как раздражена была Пэнси, как непривычно молчалив был Блейз. Как задумчива стала Дафна, как воодушевлен — Тео. Как согласен был Невилл — что одновременно удивляло и нет; Драко знал, кто его воспитал, но также знал характер Невилла.       Гарри почти ничего не говорил, и это удивило Драко. Но Джинни Уизли, Рон Уизли и Гермиона Грейнджер сказали все. Особенно Грейнджер. Драко не был уверен, когда именно до него окончательно дошло, что именно она написала Декларацию прав всех волшебников, но он никогда ни в чем не был так уверен. Она говорила так убежденно и четко, так ловко разбивая каждый аргумент Блейза и Пэнси. Она и Рон Уизли были столь ужасно нетерпеливы с Драко, но все же отвечали на его вопросы, пока он пытался найти решения проблем, о которых только начал узнавать и задумываться в последние недели.       Драко совсем потерялся в мыслях, когда на него налетели близнецы.       — Драко! Драко! — закричал Линкс.       Драко услышал его задолго до того, как увидел. Еще мгновение назад он шел один по коридору к своей спальне, а вот уже два серебристо-светлых вихря врезались в него с обеих сторон. Драко пошатнулся под их весом: каждый вцепился в его ногу.       — Лира! Линкс! Перестаньте бегать! Мы не играем — закричал Гарри, тяжело дыша, когда догнал их, появившись из-за угла.       — Вы опять убегаете от своего наставника? — спросил Драко. — Я думал, мы это уже обсуждали.       — Обсуждали, — согласилась Лира. — Больше никаких издевательств, если ты не сказал, что можно.       Драко улыбнулся.       — Умница, — сказал он, и Лира просияла. — Тогда почему вы бежите?       Гарри резко остановился перед ними, тяжело дыша, упершись руками в колени. Он выпрямился, бросив на близнецов сердитый взгляд.       — Потому что они — занозы в заднице.       — Ты нас любишь, Гарри, — заявил Линкс.       — Да, ты нас любишь, — настоятельно сказала Лира.       На мгновение Драко подумал сказать им, что Гарри может их не любить. Что он здесь не по своей воле, а потому что их родители привязали его к этому дому, несмотря на то что он владел дикой, необузданной магией, какой Драко никогда не видел. Но затем он посмотрел на Гарри и подумал, что тот, возможно, действительно их любит. По-настоящему.       — Почему вы меня звали? — терпеливо напомнил Драко.       — Ах, да, — сказала Лира с дьявольской улыбкой.       — Это не так уж важно, — простонал Гарри.       Линкс фыркнул.       — Скоро день рождения Гарри. Тридцать первого. На следующий день после Невилла!       Драко поднял взгляд на Гарри, но тот избегал его.       — Я просто… мы говорили о днях рождения и подарках, — пробормотал Гарри. — И они сказали, что у Невилла тридцатого, а я просто упомянул, что у меня на следующий день.       — Мы должны отпраздновать! — закричала Лира чуть громче, чем следовало.       — С тортом!       — И контактным зоопарком с гиппогрифами. Ты видел гиппогрифов? — потребовала Лира.       Линкс поежился.       — Они немного страшные, но такие крутые…       — Так, дети, успокойтесь, — предупредил Драко, утихомиривая их, чтобы привлечь внимание Гарри. — Это правда твой день рождения?       Гарри посмотрел на него спокойно. Теперь, когда Гарри смотрел на него, он уже не спешил его отталкивать, и действительно отвечал. Драко не был настолько глуп, чтобы не заметить прямую связь с тем, что он сам стал меньше вести себя как кретин.       — Да. Мне исполнится девятнадцать, — тихо сказал Гарри.       Драко поразило, что тот, видимо, вообще не собирался ему говорить. Всего две недели назад Драко отпраздновал свое девятнадцатилетие. Он пригласил всех друзей. Он не подумал пригласить Гарри; Гарри был всего лишь их вассалом, разве что иногда становился для Драко кем-то вроде доверенного лица. Например, когда дело касалось Забини. Драко провел ночь в постели Блейза и ни разу не подумал о Гарри.       — И почему ты не сказал? — высокомерно спросил Драко, фыркнув и покачав головой.       — Не будь грубым, Драко, — сказала Лира, топнув ногой. Она сердито посмотрела на него, затем повернулась к Гарри с улыбкой. — Мы должны подарить ему подарок.       — Может, игрушку? Или метлу? Как в твоих историях. Мы можем купить ему Молнию? — спросил Линкс.       Глаза Гарри расширились.       — Мне ничего не нужно.       — Но это твой день рождения. Один подарок. Мы с Линксом получаем десятки, но ты старше, как Драко, значит один подарок, — терпеливо объяснила Лира, будто Гарри был ребенком.       Драко мало знал о детстве Гарри — даже не знал, есть ли у него родители, — но знал, что ему не дарили мантии из шелка акромантула, дорогие метлы или ложи на матчах по квиддичу. Жизнь Гарри была совершенно другой.       — Я правда ничего не хочу, — настаивал Гарри. — Я просто…       — У тебя будет выходной, — выпалил Драко.       Глаза Гарри расширились.       — Что? Нет, это будний день, дети…       — Я скажу матери. Все в порядке. И я сам ими займусь, — настоял Драко, не давая Гарри возразить. — Так как ты проведешь вечер своего дня рождения? Это будет твой день.       Гарри нахмурился. Он будто решал, говорить правду или нет, и Драко хотел, чтобы сказал. Он хотел присутствовать, быть включенным, как остальные, несмотря на эгоизм этого желания.       — Я… я проведу его с друзьями на Горизонт-аллее, — сказал Гарри.       Драко открыл рот и снова закрыл его. Он почти спросил: «Я тоже вхожу в их число?» — но не хотел звучать отчаянно. Блейз говорил, что иногда он звучит отчаянно, а это непривлекательно. Не то чтобы Драко хотел казаться привлекательным для Гарри, но он хотел казаться тем, с кем Гарри мог бы дружить.       — Что? — спросил Гарри, потому что теперь легко читал его.       Драко прочистил горло и отвел взгляд.       — Можно мне пойти? — прошептал он.       Гарри нахмурился.       — Зачем тебе туда идти?       Пальцы Драко сжались в кулаки, но затем он снова поднял взгляд.       — Ты сказал, что проведешь день рождения с друзьями.       Гарри уставился на него, и его губы медленно растянулись в улыбке.       — С друзьями? Я думал, у нас только союз.       — Фу, заткнись, идиот, — фыркнул Драко.       Гарри тихо рассмеялся.       — Мы теперь друзья. Ты не можешь называть меня идиотом.       — Мерлин, я забираю свои слова назад.       — Нельзя!       Гермиона начала проводить свои обеды в теплицах в те дни, когда Невилл не мог оторваться от работы, чтобы посидеть с ней. Сначала ее немного смущала мысль сидеть на маленьком табурете, и держать тарелку на коленях, тщетно стараясь уберечь ее от грязи и насекомых. Она быстро избавилась от этого смущения в первый же раз, когда Беллатриса увидела, как она ест, и игриво столкнула ее тарелку со стола, заставив ее есть бутерброд с пола.       После этого унижения Гермиона усвоила два урока — ешь что можешь и когда можешь, и желательно в присутствии Невилла. Беллатриса всегда ведет себя лучше, когда он рядом.       — …Вчера я ужинал с Малфоями. Драко сказал, что Дафна и Тео до сих пор обсуждают твою мысль о правилах ведения войны и обозначении некомбатантов как военнопленных для создания бесплатной рабочей силы, — сказал Невилл.       Гермиона покраснела и начала ковырять бутерброд.       — Ну, это придумала не я, — заметила она. Это была заслуга Рон. Гермиона лишь лучше сформулировала.       — Но именно ты заставила их задуматься, — сказал Невилл.       — Но не Забини. Не Паркинсон, — сказала Гермиона. Она видела пустой взгляд Забини; он пришел ради драмы. А Паркинсон была слишком упряма.       — Рим не за один день строился, — напомнил Невилл.       Гермиона нахмурилась.       — Чего ты хочешь добиться этим, Невилл? — спросила она. — Ты думаешь, что сможешь изменить этих людей?       Она невольно посмотрела сквозь мутное стекло теплицы в сторону Шоломанса, и Невилл понял ее без слов.       — А ты не думаешь? — тихо спросил он.       — Невилл…       — Тогда зачем вообще Придира? — бросил он. Гермиона замолчала. — Если бы ты и правда верила в это, то не взялась бы за Придиру так усердно. Может быть... Может, не всех можно изменить… но есть молодые. Тео всегда верил в наличие проблемы, пусть и у него не было для нее верного названия. Дафна хочет учиться, и Астория тоже это поймет, потому что верит всему, что ей говорит Дафна, и есть... И есть Лира и Линкс. Ты думаешь, напрасна работа Гарри с ними или… с Драко?       Гермиона замерла.       Драко Малфой. Его недавняя искренность резко контрастировала с его манерами в их первую встречу. Если уж на то пошло, она ожидала от него той же отстраненности, что и от Забини, или даже ярости Паркинсон. Но вместо этого он был так осторожен в своих наводящих вопросах, и даже в моменты, когда он молчал, то не создавал отсутствующее впечатление. Он тщательно обдумывал каждое ее слово, слова Джинни и Рона, а затем спорил с ними. И когда он ошибался — когда они огрызались и яростно указывали, как сильно он не прав — он задавал еще больше вопросов. Как это работает в Годриковой Впадине? Как устроена тамошняя социальная структура? Образование?       А затем, когда Джинни случайно проговорилась, что Гермиона на самом деле была из Лондона, из приютов, он тихо спросил: что бы ты сделала для этих детей?       Гермиона находила его напыщенным, избалованным и кошмарно оторванным от реальности. Она также восхищалась смелостью его любопытства, несмотря на руку Забини у него на бедре и отвратительный ужас, исходивший от Паркинсон, пока она таращилась на него.       — Я не знаю, — честно сказала Гермиона. — Думаю, это достойно уважения, но…       В этот момент дверь оранжереи распахнулась, и Гермиона, по уже сложившейся привычке, постаралась слиться с зеленью, когда третий обитатель дома нарушил их уединение.       — А вот и ты, — раздался громом голос Беллатрисы Блэк, когда она ворвалась в оранжерею. Плащ, наброшенный на плечи, она едва ли не швырнула Гермионе, мельком ее заметив. Гермиона поймала ткань одной рукой и бережно, очень осторожно отодвинула ее подальше, чтобы та не угодила прямо в сэндвич с ростбифом и горчицей.       Беллатриса заставила бы ее оттирать этот плащ вручную, прежде чем наслать Круциатус, и Невилл непременно влез бы и настоял на том, чтобы она успокоилась.       — Тетя Белла, — произнес Невилл, тотчас поднимаясь и стягивая перчатки из драконьей кожи.       Гермиона опустила глаза. В Беллатрисе было одно достоинство: в присутствии Гермионы она говорила все, что вздумается, считая свою власть над ней безграничной. И это было единственным, что заставляло Гермиону считать ее дурой.       — Ты осмелился меня игнорировать, мальчик, — сдержанно, почти ласково проговорила Беллатриса и подставила щеку для поцелуя.       Невилл коснулся губами ее щеки и спросил с невинным видом:       — Игнорировать тебя?       Беллатриса похлопала его по щеке чуть сильнее, чем следовало бы.       — Тебе скоро девятнадцать. Мы это уже обсуждали, Невилл. Ты должен был поехать со мной сегодня в поместье Малфоев, на собрание, — холодно сказала она.       Невилл поднял бровь.       — Собрание?       — Не строй из себя глупца, мальчик. Тебе, может, еще и не дозволено принять Метку Темного Лорда, но ты будешь служить ему так, как сможешь, покуда он не сочтет тебя достойным, — предупредила Беллатриса.       — А может, он никогда и не сочтет, — отозвался Невилл.       Гермионе почудилось в его голосе слишком откровенное упование на это. К несчастью, и Беллатриса его уловила.       — Не смей так говорить, — прошипела она. — Ты обязан начать учиться тому, как все это устроено. Как работает управление на таком уровне. Ты не можешь вечно прятаться в своей оранжерее. Ты больше не ребенок. Это важно, если ты хочешь стать чем-то большим, нежели простой герболог.       — А если я не хочу быть чем-то большим? — возразил Невилл, повышая голос.       Беллатриса фыркнула.       — Ты создан для большего.       — Это долг Регулуса, а не мой! Ты даже не глава семьи Блэк по-настоящему…       — Ты создан для большего, — прогремела Беллатриса.       Гермиона вздрогнула. На мгновение в оранжерее повисла тишина: Невилл и Беллатриса просто смотрели друг на друга.       — Я даже не Блэк по крови, — пробормотал Невилл.       Беллатриса замерла у двери, обернулась и окинула его долгим, непроницаемым взглядом, тем самым, который Гермиона так и не научилась читать и понимать до конца.       — Ты будешь там, Невилл. Я не приму отказа, — отчеканила Беллатриса и исчезла за дверью, направившись к главному зданию Шоломанса.       Невилл простонал и рухнул обратно на колени прямо в землю. Взглянул на Гермиону, приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но лишь покачал головой и замолчал. Он бормотал себе под нос, что плевать ему на политику, что у него есть дела поважнее, чем изучать устройство Визенгамота и тонкости системы голосования, и тут до Гермионы дошло.       — О, — выдохнула она едва слышно.       — Что? — встрепенулся Невилл, и прижал к груди секатор, словно защищаясь.       Гермиона прищурилась, вглядываясь в него.       — Она тебя любит.       — Что? — выпалил Невилл, заливаясь краской.       — Она тебя любит. Как родного.       Невилл мотнул головой.       — Нет, я ее… я ее подопечный. Я, по сути, трофей войны, — проговорил он, потупив взгляд, словно пытался убедить самого себя, что женщина, вырастившая его, не питает к нему никаких чувств.       Гермиона не была знатоком человеческих душ, но в своих глазах и ушах она не сомневалась. Она знала точно.       Беллатриса Блэк любила Невилла. Вопреки всему.       — Сегодня, тридцатого июля, ставится на голосование следующий вопрос: вступление запрета на продажу и распространение Придиры в силу с первого августа, и то, будет ли неподчинение караться по всей строгости закона, — предложение Люциуса эхом прокатилось под сводами зала Визенгамота. Он двигался по центральной платформе, и полы его мантии цвета темной сливы струились за ним клубами дыма, когда он прошел мимо стоящего на возвышении помоста Темного Лорда — единственной фигуры, облаченной в черное. — Кто за?       Сторонники Темного Лорда — подавляющее большинство — отозвались ровным гулом «за». Увы, даже их большинство не достигало необходимых двух третей для окончательного решения. Однако нашлись и нейтральные — Диггори, Фадж, Амбридж — и они тоже высказались в поддержку. Гринграсс хранила вызывающее молчание; ее губы искривились в недовольстве, но она не проронила ни слова. Для нее это был пустяк. Люциус знал согласованную между их партиями повестку. Ее мысли были заняты следующим голосованием.       — Большинство «за». Верховный чародей утверждает решение. Запрет на продажу и распространение «Придиры» вводится на основании пропаганды антиколдовской риторики, — провозгласил Темный Лорд.       Никогда никакое великое магическое событие не сопровождало принятие решений на заседаниях, но, как и всегда, Люциус ощутил, как по спине пробежал трепет. Словно происходило нечто значительное, словно с каждой победой сам воздух вокруг менял свой вес. Люциус склонил голову в знак признательности и направился к помосту меньшего размера, опустившись на сиденье, откуда открывался вид на зал — амфитеатр суда, нависающий над ним тяжелыми ярусами.       Он не обернулся направо, чтобы увидеть, как Гвендолин поднимается от имени меньшинства. Она была высока для женщины, но двигалась по-мужски резко. Это всегда раздражало Люциуса — то, как она отказывалась от женственности в стенах законодательного собрания, словно только так можно было явить силу. Гвендолин расправила плечи, усмехнулась и заговорила звонко, без колебаний.       — Десять минут у трибуны, — объявил Верховный чародей.       Гвендолин коротко кивнула.       — Переходим к следующему пункту повестки, — начала она, окидывая взглядом зал. — Мы обращаемся к обсуждению пересмотра Люциусом Малфоем закона 245.07.1.199, составленного по рекомендации Департамента магического правопорядка, более известного как пересмотр Хартии прав Визенгамота.       Люциус вздохнул.       — Что здесь обсуждать, Гринграсс?       Взгляд Гвендолин полыхнул, когда она начала расхаживать перед Люциусом, перед Темным Лордом и перед всем Визенгамотом.       — Для тех, кто еще не прочитал пересмотр мистера Малфоя, — и Гвендолин произнесла это как обвинение, глядя на нейтральные семьи и тех, кто находился на периферии планов Темного Лорда, — мистер Малфой охотно соглашается с сокращением полномочий и присутствия Альянса. В этом смысле он привержен поступательному и независимому движению магической Британии…       — Тогда в чем проблема? — раздался голос сверху.       Люциус поднял взгляд, и его губы дрогнули, когда он посмотрел на Беллатрису, лениво расположившуюся на месте Блэков. Она звучала так, будто не обращала никакого внимания на происходящее, но Люциус знал ее так же хорошо, как свою собственную правую руку. Она была в ярости.       — Проблема возникает, когда мы рассматриваем, что именно Люциус Малфой хотел бы вычеркнуть из данного пересмотра — предложение демократии. Он заменил бы демократические традиции, такие как голосование, переименованной диктатурой в виде превращения Верховного чародея в высшую власть Визенгамота, а значит, и магической Британии.       Зал взорвался шепотом. Глаза Люциуса сузились.       — Это не то, что я написал, — возразил Люциус. Это было не совсем так, хотя и очень близко. — Я предложил принять нечто весьма похожее на военное положение…       — Почему? — резко бросила Гвендолин. — Мы что, на войне?       — А разве нет? — парировал Люциус. — Мы не можем продолжать делать вид, что Орден Феникса не существует, как постоянная угроза нашему образу жизни и власти Министерства.       Гвендолин замешкалась всего на мгновение, прежде чем выпрямилась еще больше.       — Если мы собираемся объявить войну, мы должны проголосовать за это.       — В этом вся твоя проблема, — взревел Нотт сверху, его голос разнесся эхом. — Каждая гребаная вещь — голосование. Никаких действий, никаких решений, мы только и делаем, что тонем в твоей бюрократии.       Раздались крики согласия от Рыцарей; все они искрились одобрением. Темный Лорд сложил руки на животе, переводя взгляд туда-сюда, пока не высказывая своего мнения. Он все еще верил в способность Люциуса склонить чашу весов в свою пользу.       — Я предложил, чтобы Верховный чародей стал высшей властью в наше время нужды, пока мы не выберемся из этого темного периода. Эта война не была начата нами, но ведется на наших землях. Кровь нашего народа проливалась. Мы закончим ее в наших границах и выйдем из Альянса. Когда этот момент пройдет, мы вернемся к этому решению и… — начал Люциус.       — Мы не вернемся! — вскрикнула Гвендолин, указывая на него обвиняющим перстом. — Вы хотите сделать нас самодовольными. Вы принимаете нас за глупцов?       Люциус скривился. Да.       — Мы полагали, что вы ослеплены своим идеализмом. Настало время прагматичного подхода, — сказал Люциус и тут же пожалел об этом. Даже он понимал, что глупо намекать, будто та самая Гвендолин Гринграсс лишена прагматизма.       Его спасло — и осудило — то, что двери распахнулись.       Двери никогда не должны открываться во время заседания.       Темный Лорд раз вдохнул. Выдохнул.       Винда Розье была облачена в мантии Альянса. Она походила на монахиню. Истинный аколит: темно-синее одеяние застегнуто до самого подбородка, жирная буква «А» на груди. Она двигалась по залу словно плыла, задрав острый нос. Ее нескладный рыжеволосый помощник бежал за ней тенью, раздутый чувством собственной важности, своей мнимой значимости, липнувшей к его коричневой мантии, как мерзкое зловоние.       — Винда Розье, агент Темного Мастера Гриндевальда, — осторожно произнес Темный Лорд.       Винда Розье кивнула в знак признания, а затем ее глаза обшарили ярусы Визенгамота. Люциус мог представить, как Эван Розье сползает ниже в своем кресле, лишь бы избежать ее птичьего взгляда.       — Лорд Волдеморт, — сказала Винда, склонив голову в самом поверхностном выражении уважения.       Люциус почувствовал, как в груди поднимается ярость. Он бросил взгляд вверх на Беллатрису — в предупреждение.       — Чем мы… обязаны… такому удовольствию? — чеканя слова, выговорил Темный Лорд.       Винда Розье выпрямилась.       — Мы явились как агенты Альянса, как Голос Гриндевальда, чтобы привести в исполнение его волю на одной из его территорий.       Темная метка вспыхнула.       — Неужели? — тихо спросил Темный Лорд.       Темная метка горела сильнее и ярче, чем когда-либо прежде. Люциус стиснул зубы, сдерживая агонию ярости своего Лорда.       — Эта попытка посягнуть на земли, которые Мастер завоевал и занял…       И так начались хлеб и зрелища.       — Темный Лорд завоевал эти земли! — взвизгнула Беллатриса.       — Австриец осмеливается заявлять права на наши земли! — выкрикнул один из сторонников Гвендолин.       — У него здесь нет власти. Лорд Волдеморт является Верховным чародеем!       — Как вы смеете?       — Тишина! — закричала Гвендолин. — Тишина!       Она не вполне справлялась с тем, чтобы утихомирить толпу. Гул все еще стоял.       Винда Розье осмелилась выглядеть самую малость растерянной из-за сопротивления.       — Мы всего лишь предлагаем теснее связать магическую Британию с Альянсом. Темный Мастер предложил список потенциальных контролеров, чтобы сгладить переход. Список был следующим…       — Этого вы хотели? — прошипел Люциус Гвендолин, пока Винда перечисляла членов Альянса. — Еще больше контроля со стороны Альянса?       — Нет, — прорычала Гвендолин. — Именно это я и намеревалась остановить.       — В данный момент Темный Лорд и Альянс находятся на равных уровнях власти. Альянсу позволено свободно действовать здесь, применяя законы Континента в той мере, в какой они считают свое вмешательство нужным. По всему Министерству есть те, кто предан Альянсу. Встаньте на сторону Темного Лорда, и он выжжет их всех, уничтожит с корнем, — прорычал Люциус.       Выбора не было. Гвендолин выглядела потерянной. Она не могла позволить воцариться лидеру, который не был британцем, который не ставил Британию на первое место.       Люциус перевел взгляд с Гвендолин на Винду, а затем обратно на Темного Лорда. Лицо Темного Лорда ничего не выражало, но под сливовыми мантиями Люциус чувствовал, как его собственная рука горит от ярости Лорда. Люциус повернулся обратно к Гвендолин, наблюдал, как ее лицо исказилось от раздражения, и наконец она осела обратно в свое кресло.       — Я воспользовалась своим правом. Меньшинство поддержит большинство по этому вопросу голосования, — прошептала Гвендолин.       Зал взорвался криками, и глаза Люциуса расширились, когда лицо Винды исказилось от ярости.       — В каком качестве? — спросил Темный Лорд, его голос прокатился по залу, прорезая шум.       Гвендолин не могла встретиться с ним взглядом.       — Мы двигаемся вперед в согласии с редакцией Люциуса Малфоя. Мы сокращаем полномочия и присутствие Альянса и наделяем… Верховного чародея абсолютной властью во всех вопросах безопасности и законодательства, во и вне заседаний, на которых голосует Визенгамот. Все полномочия Альянса отзываются. Любая информация и любое присутствие должны запрашиваться через Верховного чародея.       — А министр? — надавил Темный Лорд.       Выражение Гвендолин стало еще мрачнее       — Мы прекращаем… заниматься… восстановлением этой должности, в данный момент.       И наконец Темный Лорд улыбнулся.       Невилл ненавидел свой день рождения.       Тридцатое июля никогда не было днем чудес, сколько бы усилий ни прикладывала Беллатриса. Раньше, когда он был ребенком и еще ничего не понимал, она старалась больше. Но по мере того как он взрослел, Невилл учился ненавидеть атрибуты чистокровного общества и тосковать по тому, чего у него никогда не было, и Беллатриса отступила. Теперь его день рождения почти не был о нем; он был обо всех остальных.       Он был о Беллатрисе Блэк, тете Нарциссе, Люциусе и каждом другом Пожирателе Смерти, кто находил путь в Малфой-манор со своим потомством.       Еще одна причина, по который он ненавидел эти празднования: его дни рождения всегда проходили в Малфой-маноре.       До того как Беллатриса решила открыть Шоломанс, у нее и Невилла никогда не было постоянного убежища. Беллатриса любила быть там, где приказывал ее Лорд. Иногда она брала Невилла на Континент, где он оставался с домовыми эльфами, пока она не возвращалась, залитая кровью. Иногда, если миссия была слишком опасной, она оставляла его у Малфоев. Она всегда возвращалась и всегда притягивала его к себе, шепча, как сделала мир безопаснее для него.       Это сбивало Невилла с толку в детстве — разве мир не был бы безопаснее без тебя, думал он.       Он все еще был в замешательстве.       — С днем рождения, «кузен».       Невилл перевел взгляд на Драко Малфоя и поднял бровь.       — Спасибо… кузен.       Драко тихо рассмеялся и откинулся к стене, глядя на остальных гостей ужина.       — Никто из них не знает, — сказал он. Его глаза следили за Забини — они всегда следили за Забини.       — Не знает чего? — спросил Невилл, подыгрывая.       — Чем они занимаются. Вассалы, — сказал Драко.       Невилл замер.       — Занимаются чем? — спросил Невилл, стараясь, чтобы голос не выдал его и дело.       — Они выступают за свободу. И та девушка… Гермиона Грейнджер ведет их. Или помогает. Думаю, все они следуют за Гарри, — сказал Драко.       Невилл резко повернулся, уставившись на кузена. Он никогда не считал Драко глупым, но и не думал, что тот настолько проницателен.       Драко ухмыльнулся, довольный.       — И как ты это понял? — выдавил Невилл.       — Потому что я видел его на том… том событии в июне. Я видел его, и я слышал, как он пел, и я… позволил ему коснуться защитных чар, и он почти разрушил их своим голосом, — признался Драко, и его голос стал тише, колеблясь между восхищением и страхом.       Невилл был способен представить, какой Гарри мог внушить страх тем, кто не понимал Магию. Гарри, со всей этой силой, бурлящей под его кожей, всей этой силой, вибрирующей в нем, и тем, как Магия пела его голосом. И тем, как пролитая им кровь вливала жизнь в мертвую землю. Это поистине страшно, если не знаешь — Невилл посмотрел через зал на Гарри: близнецы кружились вокруг него, а Гарри старался не улыбаться.       Это и есть страшно.       — И почему ты говоришь это мне? — спросил Невилл.       Драко фыркнул.       — Потому что я не глуп. Ты веришь в их дело.       — И что заставило тебя так думать? — парировал Невилл.       Драко закатил глаза.       — Тетя Белла много жаловалась. На тебя. На то, что ты не хочешь служить Темному Лорду. На твое терпение и доброту к Грейнджер, — сказал Драко.       — Может, я просто добрый.       Драко хмыкнул. Он закатил глаза, словно это была слабость — быть добрым.       — Да, возможно, — пробормотал он.       Драко и Невилл не были близки. Совсем. Но они сосуществовали в тишине, которая никогда не была неловкой или особенно напряженной. Они были примерно одного возраста: Драко был старше всего на месяц. Они оба жили и вращались в чистокровном обществе. Детство Невилла, возможно, было более жестоким из-за особенностей его опекунши, но Драко тоже прошел через это. Невилл знал, что тот видел темную сторону жизни Рыцаря. Пожирателя Смерти. Да как бы то ни было.       Невилл прочистил горло.       — То, что они нам говорят… мы должны слушать. Нам придется однажды решить, — сказал Невилл.       — Решить что? — спросил Драко.       — На чьей мы стороне, — сказал Невилл с решимостью человека, который уже сделал выбор.       Прежде чем Драко успел спросить что-то еще, Беллатриса позвала:       — Невилл!       Невилл оттолкнулся от стены. Шоу начиналось.       Драко проводил взглядом кузена и терпеливо ждал, обдумывая его слова. Невилл Лонгботтом всегда выглядел таким задумчивым или неловким, а затем неизменно надевал маску безразличия. Драко задавался вопросом, где он этому научился; он не думал, что Беллатриса когда-либо была равнодушной хоть к чему-то в своей жизни. Невилл так легко вливался в общество остальных чистокровных и становился рядом с ней.       Он совсем не был на нее похож.       И все же, каким-то образом, он выглядел так, будто был ее.       — Мой воспитанник, — сказала Беллатриса с широкой улыбкой. — Он теперь мужчина, не так ли, Люциус?       Отец Драко кивнул, оглядывая Невилла с головы до ног. На его лице было привычное выражение неприязни        — Ты хорошо его воспитала, несмотря на его происхождение.       Драко дернулся от этого. Невилл не пошевелился.       Беллатриса зашипела на его отца.       — Вопреки, — поправила она, качая головой. Она смягчилась, когда посмотрела на Невилла. — Он хороший мальчик. Готов исполнить свой долг.       — Правда? — высокомерно спросила Нарцисса, обращаясь к Невиллу.       — Тетя Нарцисса, — приветствовал ее Невилл, слегка склонив голову.       Остальные чистокровные — Лестрейнджи и Кэрроу — услышали этот ответ ровно так, каким он и был. Не отрицание, но и не согласие. Драко задумался, каково это — вообще иметь выбор.       Беллатриса фыркнула, отмахнувшись.       — Скажи-ка тете Белле, что ты хотел бы на день рождения.       Невилл сжал челюсть.       — Нам правда стоит обсуждать это здесь?       — Мальчик, — предупредила Беллатриса, и ее тяжелые веки слегка опустились, когда она сузила глаза.       — Тетя Белла, ты знаешь, чего я хочу, — сказал Невилл, непривычно упрямо.       Верхняя губа Беллатрисы задралась, обнажив зубы.       — Я не могу дать тебе этого. Ты мой… — начала Беллатриса и остановилась, отводя взгляд. — Ты мой воспитанник. Я должна держать тебя в безопасности. Это моя обязанность.       — Я хочу узнать больше о них. Я хочу, чтобы ты рассказала мне, — твердо сказал Невилл.       Невилл просил одно и то же каждый год. Драко к этому привык.       Он говорил о своих родителях. Никто не знал о родителях Невилла. Никто, кроме Лестрейнджей, Барти Крауча-младшего и тети Беллы.       И все же…       Глядя на Невилла, Драко подумал, что тот, возможно, знал о них все. И мир сдвинулся. Драко почувствовал, что впервые смотрит на Невилла открытыми глазами.       Невилл знал все о них. Но он хотел, чтобы Беллатриса все равно рассказала ему. Драко задумался, надеялся ли он на отпущение грехов, признание или сожаление. Драко не хотел бы разочаровывать его, но знал, что тот не найдет ничего из этого у Беллатрисы Блэк.       Драко отключился от вечеринки; его мысли уплыли, ускользнули за пределы залы. Он едва слышал Тео рядом, пытавшегося говорить о прошлом ужине. Он едва слышал, как Блейз заманивал его; он пошел за ним скорее по привычке, чем по желанию. Он даже не ощущал по-настоящему член Блейза в своей руке, когда доводил его до оргазма в тенях собственного дома. Драко плыл, теряясь в нитях своей семьи, в нитях их веры, той правды-неправды, что была вплетена в его кости.       Он пришел в себя только тогда, когда близнецов уложили спать, и в бальном зале осталась лишь его мать, наблюдавшая за домовыми эльфами, убирающимися, укутанная в бархатный халат, с серебристыми волосами перекинутыми через плечо.       — Мама, — тихо сказал Драко, спрятав за спиной руку, которой он дрочил Блейзу. Он вымыл ее три раза и все равно чувствовал себя грязным.       — Мой дорогой, — тепло улыбнулась Нарцисса. Ее лоб был нахмурен. Он задумался, о чем она думала.       — Успешный вечер? — спросил Драко.       Теоретически, это был успех. Все приглашенные были политически согласны. Это был день рождения Невилла, но на деле это было скорее празднование их победы над Гвендолин Гринграсс, что произошла всего несколько часов назад на заседании. И все же его мать выглядела обеспокоенной. У нее были на то причины. Драко почувствовал, как скрутило желудок. Он должен был рассказать ей о своих подозрениях насчет Грейнджер, Гарри и остальных. Он должен был рассказать ей о том, что видел… грязнокровки, нет, маглорожденные, они маглорожденные, и не все из них даже такие, и пение Гарри, и лилии, и кровь.       Несколькими месяцами ранее Драко бы рассказал ей все.       Нынешний Драко молчал.       — Успешный, — тихо согласилась Нарцисса.       Драко прочистил горло.       — Завтра… день рождения Дурсля, — начал Драко.       Нарцисса подняла одну бело-ледяную бровь.       — И?       — Он хорошо справляется с близнецами. Он был им полезен. Ему следует дать выходной, — сказал Драко.       Нарцисса не закатила глаза только потому, что это было бы слишком плебейски.       — Значит, мы даем ему выходной за то, что он делает, что ему велели? — фыркнула Нарцисса. — Мы не даем домовым эльфам выходных.       — Он не домовой эльф. Он человек, — сказал Драко. Резко.       Этого хватило, чтобы привлечь все внимание Нарциссы. Она повернулась к нему, и смерила оценивающим взглядом.       — Ты… привязался к нему?       Драко побледнел.       — Нет, — выпалил он.       Нарцисса выглядела так, будто не поверила ему.       — Драко, мой дорогой, мы дадим ему этот выходной, но… ты не должен привязываться, — прошипела Нарцисса, оглядываясь так, словно у стен были уши. — Он наш вассал, но Гарри Дурсль не принадлежит нам.       Драко сглотнул.       — А кому он принадлежит?       Взгляд Нарциссы ожесточился.       — Он принадлежит Темному Лорду. Никогда этого не забывай.       Том резко распахнул двери. Стены Плесень-на-Холмах дрожали, его магия бушевала. Том замер, сдерживая себя. Он вдохнул.       Выдохнул.       А затем начал идти. За ним бежал домовой эльф. Том, поглощенный бурей своего разума, был не в силах разобрать писклявый голос этого ничтожного существа. Он один раз резко опустил палочку, и вспыхнул ярко-зеленый огонь. Жалкое существо наконец заткнулось; глаза остекленели, и оно безвольно рухнуло. Том переступил через остывающее тело и продолжил подниматься. Никто больше не преследовал его; все слуги Гриндевальда жались к теням, источая страх.       Том подошел к дверям покоев Геллерта. Он чувствовал его за дверью.       Убитьубийствокровьпыткаубить…       — Как ты смеешь? — прорычал Том, врываясь в покои Геллерта.       Куини вскочила, широко раскрыв глаза, полная ярости.       — Как ты смеешь…       — Круцио.       Восторг бился в его венах, когда Куини рухнула, пока ее крики эхом разносились по комнате, пока она дергалась под его властью, корчась от боли. Том не спешил прекращать и наблюдал, как она срывалась в рыдания. Он перевел холодный взгляд на Геллерта. Тот почти не двигался, выдыхая дым из кальяна. Винда Розье сидела рядом с ним с прямой спиной, отказываясь смотреть на него.       — Ты отправил свою шавку в мой суд? — рявкнул Том.       Геллерт откинулся назад.       — Магическая Британия…       — Моя, — закончил Том, перебив старшего. Он презрительно смотрел на него сверху, отказываясь садиться, отказываясь склонять колени или спину перед этим жалким стариком, реликтом давно прошедших времен. — Эта империя, которую ты называл своей, на которую ты повесил свое имя, я выгрыз своими клыками.       Глаза Геллерта были затуманены.       — Мы знаем, — сказал Геллерт. — Это был подарок…       — Ты даришь мне то, что уже мое. Ты думал, у тебя здесь есть власть? Лорд Волдеморт — это имя, которое вселяет страх в сердца твоих врагов и моих, — усмехнулся Том. — Ты — послесловие, мгновение в учебнике, вспышка в истории. Бессмертие не было бы твоим без моей работы. Моих усилий. Моей силы.       Взгляд Геллерта стал острее. Том чувствовал его возмущение и приветствовал его, как старинного знакомого, приветствовал ярость этого старика. Когда-то они были равны, когда он был всего лишь мальчиком. Но Том стал мужчиной уже очень давно.       — Ты хочешь дуэли? — усмехнулся Геллерт, поднимаясь на ноги; его рука дрожала.       Он все еще, блядь, был под кайфом.       Том дернул палочкой, и палочка Геллерта вылетела из его руки, со звоном ударившись о пол.       — Сядь, — рявкнул Том.       Геллерт — наконец, наконец — подчинился, прогнулся. И Том сломает его.       Он сотворил кресло — большое, деревянное, словно трон — и сел на него, встретившись взглядом с Геллертом. Геллерт дернулся в своем кресле.       Том посмотрел на этого человека. Посмотрел на своего старого учителя.       — Том…       — Слушай меня, старик, — прошипел Том. — У нас будет соглашение. Ты останешься здесь, в магической Британии, пока не получишь Дары и Дамблдор не будет уничтожен.       Глаза Геллерта сверкнули.       — Вот как?       — А потом ты вернешься на Континент, — закончил Том, игнорируя вскрик Винды и жалкие всхлипы Куини. Он не отводил взгляда от этого человека, одного из своих бывших учителей, и поклялся, что тот никогда не покинет этот скромный остров живым.       — Ты изгоняешь меня? — спросил Геллерт.       — Никогда не возвращайся, если только мы не встретимся как равные, — осторожно сказал Том.       Но он знал, и Геллерт знал, что они давно не были равны. Возвышение Тома началось давно, и он никогда не переставал тянуться к вечности. Он всегда был готов делать то, что нужно, а Геллерт был связан идеями мифа и тайны, охоты за химерами вместо реальности вечной жизни.       — И где ты устроишь свое место силы? — наконец спросил Геллерт, и это было уступкой.       Победа тяжело легла на язык Волдеморта, и он откинулся назад, закрывая глаза.       Его родовая земля звала его обратно.       Хогвартс звал его домой.