how large the teeth/как велики клыки

      Эван Розье скучал. Ему было скучно, скучно, скучно.       Он умел скрывать это, как никто, искусно. Умел прятать скуку в постели, с бывшими любовниками. Умел не выдавать ее и здесь, на сборище Пожирателей смерти. Ему всегда было тошно на этих собраниях, где сам воздух был тяжел от ритуалов, которые неизменно вел чертов Люциус. Люциус был не тем, ради кого Эван выносил эти унылые пересказы с повестками и отчетами. Даже пыток не случалось — как в прошлый раз, когда здесь объявился Тикнесс, — потому что Темный Лорд теперь собирал только Внутренний круг.       Эван старался не шевелиться, и стоять совершенно недвижимо. Он любил ловить взгляд своего Лорда, но только когда выглядел достойно, а не был выряжен в этот бесформенной черный балахон и мерзкую маску.       В такие дни ему не хватало Регулуса. Бывало, они переглядывались через круг, и Эвану стоило неимоверных усилий не рассмеяться. Казалось, они с Регулусом и думали в унисон, и дышали в унисон.       Теперь он был один. Он сделал мысленную пометку навестить дорогого друга, и к черту приглашения, пока Северус заканчивал свои утомительные еженедельные доклады, особо заостряясь на реакции населения на отвод сил Альянса по всему острову.       — И как продвигается выпуск этой грязнокровной листовки, «Придиры»? — наседал Барти.       Северус приподнял жирную бровь.       — Я сосредоточусь на путях распространения — у меня есть зацепки в Сент-Оттери-Кэтчполе и Аппер-Флэгли — и выйду на создателей.       Темный Лорд качнул головой — один раз. Эван знал: это означало, что Лорду тема безразлична. Люциус нахмурился. Эвану пришлось подавить усмешку. Люциус так добивался запрета на этом заседании. Эван знал, что все это — наносное, и ничерта он не печется о деле; просто-напросто Придира задела его утонченные чистокровные чувства. Он никогда не мог смириться с мыслью, что его могут с кем-то равнять.       — А Годрикова Впадина? — не отставал Барти. Северус бросил на него злобный взгляд.       — Как известно нашему Лорду, я... — начал Северус.       — Неважно, — перебил Темный Лорд тихим голосом. Он лениво восседал на троне, закинув лодыжку на колено. Руки его лежали на подлокотниках, и он подался вперед, встречая взгляд черных глаз-бусинок Северуса. — Я сам обнаружил местонахождение Годриковой Впадины.       Даже Эвана пробрало. Он взглянул направо на Алекто, и та едва заметно усмехнулась. Справа от него Рабастан возбужденно зашептался с Рудольфусом.       — Правда, мой Лорд? — спросила Беллатриса.       Чтоб ее. Она сказала это с обожанием, а не с сомнением. Ебаная сука, Мерлин, как Эван ее ненавидел.       — Да, моя верная, — произнес Темный Лорд. — Ибо я… обзавелся шпионом. Мне ведомо об этом месте почти все. Включая детали его защиты.       — Чем мы можем помочь, мой Лорд? Прикажите, и мы станем вашими руками, — выпалил Эван. Он сдержал жгучее желание послать самодовольный взгляд в сторону Беллатрисы, когда та резко втянула воздух.       Уголок рта Темного Лорда дернулся, не более.       — Ничего не нужно. Защиты созданы кровным жертвоприношением, — сказал Темный Лорд. Он говорил тихо, словно доверял тайну, и если бы Эван закрыл глаза, то мог бы представить, что Лорд обращается только к нему, одному, в своей постели. — Но есть ключ. Я… добуду его сам. Темный Лорд благодарит вас за службу.       Собрание завершилось.       Эван преклонил колено первым, даже раньше Барти. Он мысленно похвалил себя, сливаясь с хором: «Мой Лорд, Наш Лорд».       Густую тишину прорезал только голос Темного Лорда:       — Люциус.       Люциус поднял голову, глядя на него широко распахнутыми глазами.       — Мой Лорд?       — Позови свою жену. — Темный Лорд склонил голову. — Дорогие мои, можете быть свободны.       Этого хватило, чтобы некоторые исчезли по домам — час был поздний. У Беллатрисы была причина задержаться: это дом ее сестры. У Эвана — нет. Он нашел предлог.       Он проглотил отвращение и направился прямо к своей любезной сопернице.       — Белла, — начал он осторожно.       Беллатриса сорвала маску, поморщившись.       — Розье. Чего тебе?       — Разве нельзя просто спросить? Давно не виделись. Мы ведь когда-то были близки, — сказал Эван, улыбаясь сквозь зубы.       Они с Беллатрисой никогда не были близки. Она всегда вставала у него на пути. Во всем.       Беллатриса подалась вперед, глаза ее полыхнули.       — Признай, что ты любопытная мелкая сучка, и заткнись. Она здесь.       Эван фыркнул, но обернулся через плечо, когда в комнату вошла Нарцисса Малфой.       Одно можно сказать о Нарциссе — она всегда была самой красивой из трех сестер Блэк. Эвану стоило бы как-нибудь при Беллатрисе упомянуть третью, просто чтобы взбесить ее. Интересно, как бы она отреагировала, напомни он о паршивой овце их фамильного древа.       Нарцисса приблизилась в синем домашнем платье с золотой оторочкой, ее мягкие светлые волосы были заплетены в косу, переброшенную через плечо.       — Мой Лорд, — сказала Нарцисса. Она слегка присела в реверансе. — Прошу простить, я нездорова.       Последняя беременность едва не убила ее. Эван воздержался от насмешки только потому, что считал ее стойкой женщиной, сильной, несмотря на хроническую хрупкость.       Темный Лорд кивнул раз. Ему было все равно. Он подался вперед.       — Где он?       Эван замер; в его глазах вспыхнуло любопытство. Темный Лорд пристально смотрел на Люциуса и Нарциссу. Их сын? — подумал Эван.       Но нет.       Темный Лорд не интересовался зеленым мальчишкой, который не нюхал войны. Эван знал, что нравится Темному Лорду. Ему нравилось безумие. Ему нравилась сила. Ему нравились те, кто ломается под ним, и он любил это безмерно. Он хотел того, кто падет перед ним на колени, а Эван умел делать это лучше всех; он давно научился быть лучшим.       И все же.       — У него день рождения, мой Лорд, — сказала Нарцисса, глядя в пол. Она прочистила горло, когда взгляд Темного Лорда стал тяжелее. — Ему дали выходной.       — Понимаю, — произнес Темный Лорд. Он склонил голову, и на мгновение в его взгляде мелькнуло любопытство. — Я хотел бы поговорить с ним.       Нарцисса поперхнулась.       — Мой Лорд?       — Он всего лишь вассал, — начал Люциус, но умолк, наткнувшись на яростный взгляд Нарциссы.       Эван почти не дышал.       Его Лорд спрашивал о вассале.       — Это все, — сказал Темный Лорд, посылая прочь Люциуса и Нарциссу из их собственных покоев. Барти оставался рядом, пока Темный Лорд не добавил: — Ты тоже можешь идти, Барти.       Глаза Барти расширились, и он повернулся к Темному Лорду, словно собираясь возразить. Эван замер, заинтригованный. Никогда он не видел, чтобы Барти ослушался Темного Лорда. Тот никогда не спорил, не выходил из повиновения. Даже в юности он не делал ничего против воли своего Лорда. Он был преданнее любого из них. Но сейчас он замешкался — на миг дольше положенного.       Темный Лорд прищурился. Он был недоволен.       Барти вздрогнул и отвернулся.       — Вон, вон, — рявкнул он, выталкивая Беллатрису и Эвана, и, в отличие от них, не смея даже оглянуться.       Темный Лорд не смотрел ни на кого, его взгляд проходил сквозь них, мимо них, будто он мог разглядеть в тенях того, кого искал; того вассала.       Эван повернулся к Барти.       — Почему наш Лорд заинтересовался каким-то вассалом? — требовательно спросил Эван. Он покосился на Беллатрису. Та жалась между сестрой и шурином, переживая нечто вроде нервного припадка. — Кто он?       Барти нахмурился. Эван подался вперед; его рука дернулась, и он едва удержался, чтобы не схватить Барти за рукав и не дернуть, как ребенка. Барти даже не взглянул на него, удаляясь прочь. Эван оглянулся на своего Лорда, замешкавшись в дверях.       Темный Лорд очень медленно встретился с ним взглядом и закрыл двери.       — Ты должен вести себя нормально, понял? — в третий раз спросил Гарри.       Драко фыркнул, метнув на Гарри яростный взгляд. Гарри скрестил руки на груди, ответив тем же. Он стоял у входа на блошиный рынок. Драко едва видел поверх его головы. Огонь пылал, но в этой ночи не было ничего ритуального. Похоже, это был просто день рождения Гарри, и все, а люди вокруг так волновались, будто сюда Мерлин должен быть явиться, не иначе. Драко учуял запах еды, и уже него текли слюнки.       — Я буду… нормальным, — наконец процедил Драко, стараясь не фыркать.       Гарри закатил глаза.       — Не приходи потом ко мне и не ной, если кто-нибудь захочет подраться, — сказал Гарри. Его взгляд скользнул по мантии Драко. — Нельзя было надеть что-то попроще?       Драко посмотрел на свои черные одежды.       — Это и есть простое!       Гарри выглядел так, будто не поверил ни единому слову, но все равно вошел внутрь, высоко подняв голову. Драко держался рядом, но достаточно далеко, чтобы наблюдать. Почти сразу к Гарри начали подходить люди, склоняя головы в знак уважения, шепча что-то, и все неизменно заканчивали веселыми поздравлениями с днем рождения, прежде чем заметить Драко прямо за ним. Драко ожидал настороженности.       Он не ожидал откровенной враждебности.       Один парень, примерно их возраста, приблизился и с сильным ирландским акцентом спросил:       — Ты в порядке, Гарри? За тобой хорек увязался. Мы с Дином можем избавить от вредителя.       Драко пискнул. Прежде чем он успел выпалить: «Ты хоть знаешь, кто…»       — С ним все в порядке, Симус, — перебил Гарри, бросив через плечо злой взгляд на Драко. — Я сам его привел. Он… друг?       Симус поднял бровь, но больше ничего не сказал, кроме:       — Думаю, предупрежу остальных. Не хотелось бы, чтобы на твоего… друга напали.       — Да, спасибо, обязательно предупреди, — процедил Драко, позаботившись, чтобы слово «плебей» прозвучало отчетливо и громко. Симус злобно глянул на него и ушел.       Гарри застонал.       — Не провоцируй этих людей, — предупредил Гарри.       — Но он…       — Ты, блядь, гость, Малфой, — прошипел Гарри, приближаясь. В темноте его глаза блестели, и Драко слегка вздрогнул. — Ты Малфой и чистокровный, и ты для них — символ угнетения. Ты здесь… как одолжение мне, и даже этого может не хватить.       — А ты кто для них? — насел Драко, потому что хотел знать наверняка. Хотел подтвердить свою догадку.       Гарри отвернулся, и Драко видел в профиль, как его лицо озарилось чем-то вроде облегчения.       — Хорошо. Кто-то еще, кто сможет тебя вытерпеть. Невилл!       Драко выпрямился и обернулся, увидев своего гребаного кузена.       Невилл, мать его, Лонгботтом выглядел расслабленнее, чем Драко когда-либо видел: он пробирался сквозь толпу с тарелкой еды в одной руке и прижимая к боку невысокую девочку — ту самую, с ритуала. Лицо Невилла мигом утратило всякое веселье и краски, стоило ему заметить Драко за спиной Гарри.       — О, дерьмо, — выдохнул Невилл. — Драко, ты что здесь делаешь?       — Ты не получил мое письмо? — спросил Гарри. Он замер. — Гермиона не передала?       — Скорее второе. Я весь день ее не видел, — припомнил Невилл. Он переминался с ноги на ногу, переводя взгляд с лица Драко на Гарри. Девочка рядом взяла его за руку и сжала. — Мы только что аппарировали. Какого хера ты здесь делаешь, Драко?       Драко прочистил горло и собрал все свое достоинство.       — Меня пригласили.       Невилл уставился на Гарри. Гарри замялся.       — Я… да, пригласил. Блядь, — пробормотал он.       — Ты можешь делать все, что хочешь, Гарри, — сказала маленькая девочка, отстраняясь от Невилла. Ее голос звучал странно, словно во сне, и двигалась она тоже словно во сне. Длинные растрепанные волосы падали на спину, ее глаза были большими и серыми. — Это твой день рождения.       — Спасибо… — отозвался Гарри так, будто сам не верил в это.       Девочка подошла прямо к Драко и протянула руку.       — Я Луна Лавгуд. Хочешь поесть?       Драко взял ее руку, пожал.       — Я Драко Малфой. Да. Пожалуйста.       — Луна… — начал Невилл.       Луна оглянулась через плечо.       — Никто не станет задавать вопросов о нем, если он с нами. Идемте. Оба. Возьмем что-нибудь поесть.       Глаза Драко расширились, когда она ускользнула от него, взяла Гарри под руку и тут же вовлекла его в разговор. Драко уловил только начало — с днем рождения, Гарри — прежде чем слова утонули в гомоне толпы. Он не думал, что видел кого-то из них прежде, хотя не понимал, почему его это удивляет: эти люди были вассалами, маглорожденными и полукровками. Мать никогда не позволила бы ему знаться с такими.       И все же.       Драко бывал на бесчисленных балах, вечеринках, фестивалях. И никто не выглядел и вполовину таким счастливым, как эти люди.       — Хочешь шашлык из баранины? — предложила Луна, останавливаясь у одной из палаток. Она посмотрела на Гарри, и он кивнул.       Невилл хмыкнул.       — Драко никогда не стал бы есть что-то на палочке.       — Три, пожалуйста, — сказал Драко из вредности.       В любой другой день Невилл оказался бы прав, но не сегодня. Луна улыбнулась и наклонилась к прилавку.       — Привет, Сирша, три шашлыка из баранины для моего друга, один шашлык из осьминога для меня, мясной пирожок для Невилла, а Гарри?       — Еще один мясной пирожок, — попросил Гарри.       Сирша была в ярко-розовой мантии и выглядела совсем юной. Может, лет пятнадцать. Ей бы готовиться к Хогвартсу — если бы только она могла себе это позволить, подумал Драко. Он не знал стоимости обучения, но знал, что оно дорогое, и лишь немногие получают редкие места по стипендии, да и те — все из приютских.       Ее глаза расширились, когда она принялась выкладывать заказ, легко болтая с Луной и то и дело поглядывая на Драко, а потом, с изумлением, на Гарри.       Сирша закончила:       — Вот, держи. С прошедшим днем рождения, Невилл. И э… с днем рождения, Гарри. Спасибо за… за то, что вы нас почтили.       Гарри покраснел.       — Да ладно, это не… — Он осекся и покачал головой.       — Спасибо, Сирша, — сказал Невилл, принимаясь за еду.       Драко сжалился над Гарри и сперва переключил внимание на Невилла:       — Здесь тебя знают. Как так?       — Невилла знают все, — заявила Луна, когда Невилл поперхнулся едой. — Его родители — наши лидеры.       — Родители? — визгливо переспросил Драко. — Ты их знаешь? Разве ты не только что спрашивал…       — Да-да, — тихо сказал Невилл. — Я знаю своих родителей. Я часто их навещаю и думаю… она, возможно, это понимает. Но я хочу, чтобы она это сделала. Чтобы сказала хоть что-нибудь. Что угодно.       Про себя Драко подумал, что Невиллу придется ждать очень долго, прежде чем Беллатриса Блэк снизойдет до хоть чего-то, напоминающего нормальное человеческое поведение, но он был слишком хорошо воспитан, чтобы произнести это вслух. Поэтому он перевел взгляд наружу.       — Это все для твоего дня рождения? — спросил Драко.       Гарри неловко поерзал.       — Нет, — сказал он как раз в тот миг, когда мимо пробежала группа детей и выкрикнула:       — С днем рождения, Гарри!       — Значит, да? — Драко приподнял бровь. Гарри не встретился с ним взглядом. — Кто ты для этих людей?       — О, смотри, вон Алиса! — воскликнул Гарри. — Луна, пойдем, я хочу поговорить с Алисой. Давай со мной?       Гарри схватил Луну за запястье и потянул ее прочь. Луна рассмеялась и пошла за ним, помахав Невиллу и Драко, пока Гарри увлекал ее сквозь толпу.       — Он здесь действительно важен, да? — тихо спросил Драко. — Для их… культуры. Для их народа.       Невилл серьезно кивнул.       — Он… символ для многих.       — А это место… здесь все живут? — спросил Драко.       Невилл пожал плечами.       — Большинство. Не все. Но это место, где мы собираемся, чтобы почувствовать общность.       Мы, сказал он. Здесь ему было место. Драко задумался, каково это.       — Проведи меня, кузен, — приказал Драко, яростно откусив от шашлыка из баранины. Ему не хотелось признавать, насколько это было вкусно.       Невилл закатил глаза, но сделал, как ему велели. Драко водили по блошиному рынку, сквозь его беспорядочный лабиринт лавок — некоторые были открыты, большинство закрыты. Он держал голову опущенной, пока Невилл рассказывал ему об этом сообществе, члены которого выращивали большую часть своей еды и делили одни столы, чьи дети смеялись и играли на улицах до глубокой ночи; рассказывал о месте, где можно было забыть о своей участи. Месте, где можно было забыть, что иногда они голодали, что их кости ныли, а дни тянулись бесконечно.       И, несмотря на все их трудности, это место было красиво, даже со всеми кривыми крышами и непохожими друг на друга домами. Драко слышал смех.       В его жизни было девять лет, когда он не слышал никакого смеха — до Лиры и Линкса. Он смотрел на этих беззаботных детей с ободранными коленками и мятой одеждой и желал лишь того, чтобы Лире и Линксу было позволено то же самое; чтобы у них было это, вместо накрахмаленных воротничков и колючего кружева.       — Кто их учит? — начал Драко, но Невилл так и не успел ответить.       Их быстро прервали и загнали в угол.       — Что ты здесь делаешь, Малфой?       Драко едва не споткнулся на ровном месте, пытаясь разглядеть того, кто к нему обратился.       У него никогда не было разговора с Уизли, Джиневрой Уизли и Грейнджер без Гарри в качестве буфера. Невилл почти не считался. Трое вассалов смотрели на Драко так, будто не были удивлены его присутствием, но с каждой секундой становились все более оттого недовольными.       — Гарри пригласил меня, — заявил Драко, уже чуть увереннее после того, как повторил это столько раз.       Нос Грейнджер сморщился.       — Мы знаем. Мы не знаем, почему.       — Потому что мы… — Драко осекся. Ему не хотелось это признавать.       Джиневра фыркнула со смехом.       — Он даже не может сказать, что они друзья. Ты слишком хорош, чтобы быть другом Гарри, Малфой?       — Нет, — выдавил Драко. — Просто… у меня никогда не было друзей, которых не выбирали бы мои родители. У меня были одни и те же друзья с детства, так что мне никогда не приходилось произносить это вслух.       — Милая слезливая история, — протянул Уизли. — Но это не меняет того факта, что твое присутствие здесь — риск. Прости, пацан, тебе придется уйти.              Драко злобно уставился на него.       — Я тебе не пацан, — рявкнул он.       Уизли перевел взгляд на Грейнджер, которая стояла, прижавшись к его боку. Грейнджер фыркнула, убирая прядь с лица. Они вели целый разговор одними микровыражениями. Уизли снова посмотрел на Драко и хмыкнул.       — Теперь я понимаю, почему Регулус смеется надо мной, когда я говорю, что я не ребенок, — словно решив что-то, протянул Уизли. Он наклонился вперед, его взгляд прошелся по Драко — и этот взгляд был совсем не похож на те, которыми одаривали его Тео, Дафна или даже Блейз. Уизли смотрел на него так, будто он был голым, будто его разложили на части, будто содрали всю поверхностную мишуру и обнажили до самой сути. Уизли смотрел на него и находил его недостойным. — Ты не знаешь, что такое война.       — А ты знаешь? — огрызнулся Драко.       Уизли фыркнул и отвернулся, пряча ухмылку в волосах Грейнджер.       — Откуда нам знать, что он не побежит обратно к своей мамочке с папочкой и их Хозяину, чтобы все доложить? — спросила Джинни.       Невилл покачал головой.       — Он бы не… — начал он и замолчал, будто сам не был уверен.       — В прошлый раз я видел и ничего не сказал, — заметил Драко.       — Это было в прошлый раз, — сказала Грейнджер. — Сейчас — это сейчас.       Драко понимал, что у этих людей не было ни единой причины доверять ему. Все равно он не мог не злиться. Наверное, поэтому он поступил так опрометчиво.       — Я дам Обет. Хранить ваши тайны сегодня ночью. Все до одной, — сказал Драко. А затем, отбросив всякое самосохранение, добавил: — Давайте сделаем это Нерушимым Обетом.       — О, проклятье, Драко, нет, — сказал Невилл.       Джиневра ухмыльнулась.       — Рон, возьми его за руку. Невилл, ты будешь свидетелем. Гермиона, будь связующей. Возьми мою палочку.       Уизли шагнул вперед, протягивая руку. Драко посмотрел на нее. Это была большая рука. Драко подумал, что их руки могли быть одного размера, но у Уизли были мозоли между указательным пальцем и большим. Мозоли от палочки. Он был дуэлянтом. Драко — нет.       Драко взял его за руку и посмотрел на Грейнджер широко раскрытыми глазами, когда она взяла палочку Джиневры и шагнула вперед. Она так легко встретила его взгляд, приподняв бровь. Это напомнило ему ту резкую отповедь, которую она выдала ему при первой встрече. Если бы он не чувствовал себя таким беспомощным, едва ли не загнанным в угол, Драко, возможно, попытался бы извиниться. Но не сейчас. Не когда он был здесь самым уязвимым.       Грейнджер опустила кончик палочки к сцепленным рукам Драко и Уизли. Уизли посмотрел Драко прямо в глаза и спросил:       — Клянешься ли ты, Драко Малфой, хранить тайны Гарри Поттера так, как он велит?       Глаза Драко расширились. Гарри Поттер, подумал он. Имя Гарри — Гарри Поттер.       — Клянусь, — твердо сказал Драко.       Тонкая струйка огня вырвалась из палочки Джиневры, обвивая сцепленные руки Драко и Уизли.       — Клянешься ли ты, Драко, ничего не говорить о том, что увидишь здесь сегодня ночью? — спросил Уизли.       Драко легко согласился.       — Клянусь.       Еще огонь.       — И если это будет необходимо, клянешься ли ты, Драко, сделать все, что потребуется, чтобы защитить тайны Гарри Поттера от его врагов? — потребовал Уизли, сжимая руку сильнее и приближаясь, пока не оказался на расстоянии одного вздоха от Драко.       Глаза Драко расширились, и он посмотрел вниз на Грейнджер. Грейнджер смотрела на него снизу вверх, и ее лицо ничего не выражало. Драко снова перевел взгляд на Уизли. Он подумал о том, с кем ему, возможно, придется столкнуться, чтобы защитить тайны Гарри. Он не думал, что сможет вообще противостоять им.       Но. Драко был слизеринцем. Он просто заставит их поверить, что никаких тайн нет.       — Клянусь.       Третий язык пламени обвился вокруг их сцепленных рук, затянулся, а затем рассеялся дымом. Уизли сразу отпустил руку Драко. Драко старался не думать о том, как естественно мозоли ощущались на его мягких ладонях.       — Итак. Гарри Поттер? — спросил Драко.       Уизли побледнел.       — Блядь, я забыл, что он пользуется другим именем.       Джиневра фыркнула.       — Тайна номер один, Малфой. Не облажайся.       Драко покачал головой.       — Не облажаюсь…       Невилл прочистил горло, хлопнув Драко по плечу, и посмотрел на него.       — Не облажается. Я прослежу, — сказал Невилл.       Уизли прищурился, но ничего не сказал, прежде чем протянуть руку Грейнджер, не отрывая взгляда от Драко. Грейнджер все еще смотрела на Драко. Она была красиво одета. Драко задумался, где она взяла эту алую мантию.       — Прости, — выпалил Драко.       Грейнджер нахмурилась.       — Что?       — Я был груб с тобой, когда мы встретились, — сказал Драко. — Прости.       Грейнджер фыркнула.       — Я этого даже не помню, — сказала она жестко. Драко подумал, что она лжет, но она уже повернулась к Уизли и сказала: — Пойдем? Кажется, он сейчас будет петь.       Драко обернулся через плечо к костру. Луна Лавгуд шла рядом с Гарри Поттером, ведя его вокруг костра. Вокруг распускались лилии, пробиваясь из покрытой пеплом земли, из пыли, из умирающей травы. Гарри склонил голову к ней, внимательно слушая, пока она что-то говорила.       — С днем рождения, Гарри! — крикнул кто-то.       Гарри поднял взгляд и улыбнулся.       — Спасибо, — ответил он. И затем замер, когда кто-то подошел.       У Драко перехватило дыхание.       Он и знал эту женщину, и не знал. Он видел ее лицо каждый раз, когда смотрел на свою тетю, только… не совсем. У этой женщины глаза были добрее, рот мягче, волосы светлее и волнистее. Драко покосился на Невилла. Невилл в упор смотрел на него.       — Ее зовут Андромеда Тонкс. Она сестра Беллы и Нарциссы, — тихо сказал Невилл.       Драко не знал, что у его матери есть еще одна сестра.       В ней чувствовалось что-то аристократическое. Благородное. Но на ней были мантии, которые выглядели неуклюже сшитыми. Вокруг ее глаз пролегли морщины — не от возраста, а от тревог. Андромеда подняла палочку, левитируя большой домашний торт.       — Мы хотели сделать тебе торт, — сказала Андромеда. — Мы хотели показать, как мы о тебе заботимся.       И затем она повела хор песни — с днем рождения.       Глаза Гарри расширились, когда все сообщество повернулось к нему и запело в один голос. Драко подпевал вполголоса, искоса поглядывая на Грейнджер, Джиневру и Уизли. Они все пели громко, фальшиво, но в их глазах светилась радость.       — С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ДОРОГОЙ ГАРРИ, С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ТЕБЯ!       Андромеда и мужчина рядом с ней, который, как Драко предположил, был ее мужем — и причиной, по которой он не знал о ее существовании — шагнули вперед, предлагая Гарри торт со свечами. Гарри ухмыльнулся, наклонился и задул свечи, погасив их все разом. Джиневра первой бросилась вперед, Грейнджер и Уизли последовали за ней, и они накинулись на Гарри, крепко обнимая его. Драко подавил зависть, поднимавшуюся в глубине живота.       Такая открытая привязанность редко встречалась в его кругу, даже если он не сомневался, что она там и существовала. Ему захотелось услышать, что они говорят друг другу. Невилл толкнул его локтем.       — Хочешь торта? — спросил Невилл.       Но прежде чем Драко успел согласиться или отказаться, к ним направилась Луна, притягивая его внимание. Луна улыбнулась им обоим.       — Торт, но сначала… — сказала она, будто все это время была рядом. Она кивнула в сторону Гарри, который освобождался из объятий друзей.       Троица отступила, но не совсем покинула широкий круг между Гарри и его приближенными.       — Спасибо, — сказал Гарри, и его голос разнесся над толпой. Со стороны людей Горизонт-аллеи прокатился гул одобрения. — Спасибо, что спели для меня. Я хотел бы попросить… если вы окажете мне честь и позволите мне спеть для вас.       Наступила резкая тишина. Этого ответа было достаточно.       Гарри шагнул вперед, вытаскивая палочку из рукава, сбрасывая обувь и стягивая носки. Он закрыл глаза.       И затем начал петь.       Это была песня о доме. О доме, которого Драко никогда не видел, но который, он чувствовал, однажды мог бы унаследовать. Это была песня о мостах, реках и лесах. Это была песня о море и небе. Это была песня о суровых зимах и мягких летах. Это было все, что Магия создала для своего народа — магического или нет. Это была песня о местах, которые взрастили их — яростных или тихих. Она пустила корни в сердце Драко, оплела его позвоночник, поселилась между легкими.       Когда он закрывал глаза, он видел это. Слышал это. Чувствовал это. Божественность. Святость.       Когда он снова открывал их, он смотрел на Гарри и дрожал, пока его голос трепетал в такт пламени, вздымавшемуся и опадавшему вместе с интонацией нот.       — Что он такое? — прошептал Драко, боясь разрушить завораживающую атмосферу, пока голос Гарри взмывал, рассказывая историю, которую Драко никогда раньше не слышал.       — Ты знаешь, — многозначительно сказала Луна. Драко знал.       — Чтец, — прошептал Драко.       Луна посмотрела на него, и на мгновение Драко показалось, что ее глаза стали совершенно черными — бездной, в которую он мог бы упасть. Он моргнул, и они снова стали… обычными.       — Ты отмечен.       Драко нахмурился.       — Отмечен чем?       — Семью демонами, — прошептала она себе под нос. Она покачала головой. — Семью святыми.       — Луна? — спросил Драко. Она выглядела так, будто вполне могла немного сойти с ума, и Драко знал, что первым обвинят его, потому что он новенький; да и Уизли, Грейнджер и Джиневра уже подозревали его, несмотря на его Нерушимый Обет.       — У Магии на тебя планы, — спокойно сказала Луна. Она откинула голову назад и посмотрела на Гарри, вытянув подбородок.       Песня Гарри подходила к концу, когда он прощался с родиной.       У Драко пересохло во рту, и он попытался прочистить горло, подавляя желание кашлянуть.       — Луна… что значит Чтец?       Уголки губ Луны дрогнули.       — Это значит… Избавитель.       Гарри закончил песню под аплодисменты. Он позволил горечи осесть в нем — той, что родилась от того, как песня уходила и исчезала, и как сильно он по ней скучал. Ноты затихали, теряясь в криках, и он стряхнул с себя свои чувства — или попытался глубоко их спрятать. Сегодня был его день рождения, напомнил он себе.       Он широко улыбнулся, подпрыгнул и нелепо поклонился. Он окинул взглядом толпу в поисках друзей и нашел Луну, стоящую между Драко и Невиллом. Драко смотрел на него с восхищением, но это было не то поклоняющееся, трепетное восхищение, что у остальных жителей Горизонт-аллеи. Драко смотрел на него так, будто не понимал, что Гарри — настоящий, но при этом ничего от него не ожидал. Это было изменение, пусть и не полностью приятное.       Гарри отвернулся, ища взглядом кого-то из друзей. Но Джинни и Рон были с Биллом, улыбаясь старшему брату, который стоял рядом с очень красивой, почти сияющей блондинкой; Гермионы нигде не было видно, но Гарри не удивился бы, если бы она ускользнула от Джинни и Рона, чтобы вернуться работать в Грача. Похоже, она больше не боялась возможных юридических последствий теперь, когда Придира официально был вне закона.              Гарри попытался найти облегчение в том, чтобы просто сидеть посреди этого праздника, быть его частью, а не центром. Мгновение, закончив выступление, он мог просто посидеть с тарелкой еды и поковыряться в ней. Он не смог провести много времени с друзьями, но не держал на них зла за это.       Его дни рождения никогда не были такими большими и подавляющими.       Обычно этот день он проводил тихо с семьей. Днем он оставался дома и сидел с матерью, которая пекла пирог с патокой и делала вид, что не чувствует слабости, которая всегда одолевала ее в его день рождения. Но вечером он выходил, и миссис Уизли делала ему торт, и все пели после обеда, прежде чем вернуться к обычным делам. Ночью они рассказывали историю его рождения — о силе крови его матери, и о любви его матери, пока сама она запиралась в доме и скорбела.       Сегодня Гарри не должен был слушать о жертве своей матери — о том, как на ее агонии, ее крови и ее любви построили целое сообщество. Он не должен был слушать обожествление и осуждение Лили Эванс-Поттер. Он не должен был слушать обожествление самого себя. Сегодня он мог просто быть.       Он чувствовал себя свободным.       А затем перестал, когда к нему подошла неприметная женщина с младенцем на руках, а за ней шли двое детей — подросток и ребенок помладше. Она напоминала ему миссис Уизли, но казалась куда слабее. Уставшей. Печальнее.       Голоднее.       — З-здравствуйте, Чтец, — заикнулась она.       Гарри нахмурился.       — Здравствуйте. Зовите меня Гарри.       — Я не могу, — сказала женщина.       Гарри встал, стараясь поймать взгляд женщины каждый раз, когда она пыталась смотреть куда-то еще — на его ключицы, ухо, шрам, который едва виднелся из-под челки.       — Как вас зовут? — мягко спросил Гарри.       — Мэри, — выпалила женщина спустя секунду. — Это Альфред, мой старший. Элли, средняя. А это… это малышка — Мэйзи.       Взгляд Гарри опустился на ребенка у нее на руках. Ребенку был год или два, но она выглядела меньше. С ней было что-то не так. Она была слишком тихой.       — Мэйзи, — тихо сказал Гарри.       Мэри выглядела так, будто собирала все свое мужество. И затем спросила:       — Можете ее благословить?       Гарри вздрогнул.       — Простите?       — Благословить ее. Она… она нездорова. Я родила ее рано, и я была не в лучшей форме. Не самой здоровой. Я работала. Я не была вассалом или кем-то таким, но мне приходилось работать. Реджи мало зарабатывал уборщиком в Министерстве. Поэтому я устроилась второй швеей у мадам Малкин. Это плохо оплачивается. Я, кажется, могла… могла… — Мэри отвернулась, будто сдерживая слезы. Затем сделала шаг вперед, буквально сунув ребенка в руки Гарри.       Гарри ахнул, но поймал ее и глянул вниз. Глаза Мэйзи едва были открыты, но он видел, что они серые. Серые, как у ее матери. У Гарри глаза были зеленые. Как у его матери.       — Я не… я не знаю, как это делать. Я не целитель, — тихо сказал Гарри, глядя на ребенка у себя на руках. Ребенок был горячим — слишком горячим для такого маленького создания — но бледным. Она дрожала и не издавала звуков громче жалобного писка.       — Ма, — пробормотал Альфред. — Если он говорит, что не может…       — Мэри! Что ты делаешь? — раздался голос.       Из толпы вышел мужчина. Это лишь немного привлекло внимание окружающих. Мужчина был невысоким, с хорьковатой внешностью, но с мышцами человека, часто занимающегося тяжелым трудом. Он пылал силой того, кто трудился. Его глаза расширились, когда он увидел Гарри, пытающегося удержать на руках Мэйзи и устроить ее поудобнее.       — Мне очень жаль, — сказал мужчина. — Я Рег. Реджи Кэттермоул. Моя жена, Мэри, она подумала… когда вы пришли… это был знак. Но она уже слишком взрослая. Ей больше года. Я заберу ее…       Гарри покачал головой, нахмурившись.       — Нет, все в порядке, — тихо сказал он, подавляя ком в горле.       Он чувствовал, как Магия трепетала у него в горле.       Он чувствовал Ее зов.       Гарри прижал палец к ее маленькой, исхудавшей щеке, проводя по тонкой коже. Гарри видел младенцев вблизи. Она должна была быть розовой, пухлой, румяной. Кто-то подвел ее — и это были не ее родители.       Гарри не знал, кто

(система, правительство, Дамблдор, сам Гарри —)

      но она этого не заслуживала.       Гарри закрыл глаза и прошептал:       — Магия, помоги мне.       Мгновение никого не было, кроме него. Он никогда не чувствовал себя более…       А затем Гарри больше не был один. Гарри больше не был один даже в собственном теле.       Когда он открыл глаза, он не был собой, и он это знал. Тяжесть в руках казалась невесомой, словно не ему предназначалось ее нести. Он чувствовал, как тень, пришитая к его телу, смещалась и извивалась, принимая очертания кого-то другого. А кровь со шрама на лбу все капала и капала на этого ребенка. Ребенка Магии, такого же, как и все они.       — Pel-fur se cuil-annan, — прорычал Гарри голосом, ему не принадлежавшим, с интонацией, что была не его, в песне, которую сочинил вовсе не он. — Order, kesan mazverdagon ao ñuhon.       Гарри дернулся — тело больше ему не подчинялось. Когда он вытащил палочку, пламя от огромного костра потянулось к нему, и он чувствовал, как оно приковывает к себе всеобщее внимание. Пламя разгоралось все сильнее, заостряясь, пока не обратилось лишь в потрескивающую бело-жгучую молнию, скользящую по его коже, наполняя мир запахом озона, будто самой атмосферой. Это было жертвоприношение. Кровь неуклонно капала со лба, скатывалась по переносице и снова и снова падала на лицо младенца.       — Chaos, arlinnon iā mark hen manadh.       Имя Гарри не Гарри. Оно не могло быть Гарри. Он был не просто Один. Он был многими. Он был триединым. Он был Агамедой, ведьмой и лекарем. Он был Арадией, Чтецом, Избавителем и Концом. Он был Бригид, названной богиней и Целительницей. Он был триединым…       — Magia, aōha bâl māzigon naejot thine, — отозвался он троекратно. — Mazilībagon aōha riña dāez.       Кровь ослепила его лишь на миг, и он не видел ничего, кроме собственного раскола, своей тени, мира…       И тогда ребенок закричал.       Руки сами собой взметнулись, чтобы стереть кровь с лица, и, когда он сморгнул ее, младенца уже не было у него на руках — он прижимался к груди матери, а Гермиона стояла перед ним на коленях, широко распахнув глаза.       — Гарри, что это было? — потребовала она. — Что ты сделал?       Но ее голос потонул в криках неверия, когда младенец заплакал — голос его был сильный, тело — крепкое. Они были повсюду, эти люди, все кричали и тянулись к нему, словно одно прикосновение к нему избавит от всего дурного и их. Гарри отшатнулся, когда они начали все плотнее сжимать вокруг него кольцо, и Гермиону поглотила толпа, волнами приближавшайся все ближе.       — Чтец! Спасибо, Чтец! — рыдал Реджинальд Кэттермоул.       Гарри отшатнулся и от этого.       — Я… я не… — заикаясь, выговорил он, хотя это сделал он.       Это были его руки, его голос. Только это был вовсе не он. Он словно парил над всем происходящим — сосуд для всего, что было до него, и он не понимал. С ним такого никогда прежде не случалось. Другие — Симус Финниган, Дин Томас и братья с сестрами младенца — подходили к нему, требуя объяснений, в изумлении. Взрослые смотрели на него так, словно он был тем, кого должно бояться.       Тем, перед кем надлежит преклоняться.       Он этого не хотел.       Ребенок протянул руку, прижал ладонь к его лбу, и когда отнял ее, она была вся в крови.       — Смотрите! — воскликнула она, будто эта кровь была какой-то чертовой драгоценностью.       Гарри отпрянул, пятясь назад.       — Нет, я этого не делал! — закричал он, но они его не слышали. — Я не…       — ПРОЧЬ! — грянул голос, усиленный Сонорусом. — ПРОЧЬ ОТ НЕГО!       Они почти сразу отхлынули, и Гарри поверх их голов увидел невысокую Алису Лонгботтом: она стояла на пустых ящиках из-под фруктов, отводя их внимание от него. Гарри опустился на колени в пыль, в растоптанные лилии и кровь. Гермиона пробилась обратно, и схватила его за запястье. Гарри поднял взгляд и увидел Драко и Невилла. Растерянное благоговение.       Рона и Джинни. Ужас.       Луна выглядела печальной.       Уизли не двигались, но Луна подошла ближе, опустилась на колени рядом с Гарри и Гермионой. Она взяла его за другую руку, проводя большим пальцем по его костяшкам.       — Я… я… — заикался Гарри. — Я не знаю, что произошло.       Луна нахмурилась.       — Думаю… это случалось с Чтецами в прошлом. Я смотрю в прошлое. В будущее. В настоящее. Три Целителя пришли совершить Чудо. Три Чтеца соединились в тебе. Ты — физическое воплощение нашей истории. Конечно, они пришли, — прошептала Луна.       Гарри покачал головой.       — Мне это ненавистно, — прохрипел он. Они забрали его. Использовали как куклу. И эти люди... — Они думают, что я больше, чем есть. Я просто Гарри. Я больше этого не сделаю.       Гермиона притянула его голову к изгибу своей шеи, и принялась дрожащими пальцами поглаживать по волосам.       — Тебе не придется делать это снова, — сказала она яростно. Она произнесла это как обещание.       Но когда Гарри посмотрел на Луну, он увидел в ее глазах — возможно, ему и придется. Если не ради других, то ради себя. Чтобы пережить это. Луна открыла рот, собираясь что-то сказать, и вдруг ее зрачки расширились, превратившись в черные вращающиеся омуты тьмы.       — Луна? — прохрипел Гарри.       — Ты последний, — прошептала Луна.       — Что? — прохрипел Гарри.       Луна сглотнула.       — Ты будешь последним.       Слова Луны грозили оглушить его: Ты будешь последним.       — Путь Чтеца — одинокий, — сказала она затем.       Ты будешь последним. Иди по дороге один. Ты будешь последним.       Гарри закрыл огромные французские двери и шумно выдохнул, уронив голову на прохладное стекло. Это принесло облегчение для его пылающего лица, раскрасневшегося от недавних дел. Он все еще чувствовал тяжесть их взглядов, их ожиданий, давящих на него. Он сжал руки в кулаки: он не мог склониться под этим. Не мог сломаться. Он выпрямился и оттолкнулся от стекла, только чтобы тихо выругаться себе под нос.       Он оставил там Драко, слишком торопясь уйти.       Но он оставил его в компании Невилла, Гермионы, Рона и Джинни. Все будет в порядке, сказал себе Гарри. Драко может позаботиться о себе. Он взрослый мужчина.       Гарри завозился с пуговицами мантии — они были гораздо более замысловатыми, чем он обычно предпочитал, даже несмотря на то, как он насмехался над Драко. В этот миг он отчаянно скучал по своим джинсам и свитерам. Больше всего, кажется, по свитеру Уизли. Гарри расстегнул мантию до ключиц, прежде чем потерять терпение и застонать, дергая за ворот, готовясь разорвать ее и, возможно, попросить Добби заняться этим утром.       — Устраиваешь мне представление, значит?       Гарри ахнул и выхватил палочку, широко распахнув глаза.       Темный Лорд Волдеморт стоял перед его алтарем.       Темный Лорд Волдеморт был в его спальне, наблюдая, как он раздевается, перед его алтарем.       — Какого хера ты здесь делаешь? — прохрипел Гарри.       Темный Лорд приподнял идеальную темную бровь.       — Ты дерзок.       — И что с того? — резко ответил Гарри. Он твердо держал палочку, направив ее на другого мужчину, и сделал еще шаг вперед, взглядом скользя по нему. У Волдеморта не была вынута палочка, но ему потребовалась бы меньше секунды, чтобы ее достать.       Чтобы убить Гарри, прямо здесь и сейчас.       Гарри был хорошим дуэлянтом, но не настолько хорошим.       — О, Гарри, ты… так одинок, не правда ли? — спросил Волдеморт с мягкой, тягучей насмешкой, похожей на жалость.       Гарри судорожно сжал палочку.       — О чем ты говоришь? — с угрозой в голосе спросил он. Он сделал шаг назад, к кровати, и, когда Волдеморт шагнул вперед, взгляд его ярко-красных глаз не дрогнул.       — Они тебя не понимают. И никогда не поймут, — сказал Волдеморт. — Они смотрят на тебя и не видят человека. Они видят бога.       Гарри сглотнул, хотя во рту враз пересохло.       — Ты не знаешь, что они видят.       — Но я знаю, — прошептал Волдеморт. Он сделал еще шаг вперед, наклоняя голову, словно Гарри был какой-то любопытной букашкой, которую ему ужасно хотелось вскрыть и рассмотреть изнутри. — Между тобой и ими есть граница. Ты так одинок и… ты боишься.       И на это Гарри сделал вызывающий шаг вперед; его глаза вспыхнули.       — Я не боюсь ничего и никого.       Волдеморт усмехнулся.       — Ты боишься быть увиденным, — сказал Волдеморт, будто Гарри вовсе не говорил. Еще один вызывающий шаг — и он уже стоит рядом, позволяя палочке Гарри упереться ему в грудь. Волдеморт наклонился совсем немного, чтобы прошептать Гарри на ухо: — Ну что ж, Гарри, я тебя вижу.       У Гарри перехватило дыхание.       Он подумал, не напрасны ли усилия Гермионы; неужели, несмотря ни на что, этот человек разгадал его имя, его титул, его историю. Он подумал, что сможет прорваться сквозь защитные чары, если понадобится. Если понадобится, он сможет отступить и перегруппироваться — это не будет бегством. Гермиона и Рон не назвали бы это так. Джинни сказала бы, что совершенно нормально наносить удар из засады, подло и жестоко.       — Твоя палочка… она сестра моей собственной, — заметил Волдеморт. Гарри сглотнул, глядя на него, заставляя себя встретиться с его взглядом. — Я понимаю, что значит быть обремененным великой целью.       Гарри сделал вдох.       — Чего ты хочешь от меня, Волдеморт? — спросил он, делая еще шаг назад, и создавая столь необходимое расстояние между ними. Ему пришлось заставить себя смотреть Волдеморту в глаза, не сгибаться и не ломаться.       — Присоединись ко мне за чаем.       Гарри моргнул.       — Зачем?       — Я хочу поговорить с тобой, — заявил Волдеморт.       Гарри фыркнул, а затем замер.       Чтобы убить Волдеморта, нужно было застать его врасплох. Ему нужно было заполучить его… одного. И ему нужно было быть максимально подготовленным. Сейчас он не был готов. Он был совсем не готов бросить вызов великому Темному Лорду.       Поэтому, очень неохотно, он согласился, едва слышно бросив:       — Ладно.       — Очень хорошо, — согласился Волдеморт. Он сделал шаг назад, а затем, единым изящным, отточенным движением, обернулся. — Ах да, еще кое-что. — Он поднял руку, чтобы убрать волосы Гарри за ухо, будто не мог не коснуться его, и кончики его пальцев скользнули по подбородку Гарри, к его губам.       На этот раз Гарри не отшатнулся от Волдеморта. Он смотрел на него из-под полуопущенных век, и его губы невольно приоткрылись под прикосновением пальцев Темного Лорда.       — С днем рождения… Гарри Поттер.       Гарри резко вдохнул и задрожал. Его рука опустилась совсем чуть-чуть, палочка соскользнула, и Волдеморт мог бы шагнуть вперед. Гарри случайно дал ему возможность. Но он этого не сделал.       Вместо этого он отступил, скользнул в тени и исчез.       Гарри упал на свою кровать, уронив голову в ладони, и закрыл глаза.       Во что он ввязался?