how large the teeth/как велики клыки

      — И мы идем, идем, идем по кругу! — детский смех разносился над танцующими, солнце золотило их лица. Они кружились, плясали, вырывались из хоровода, разбегались врассыпную, и Гарри не мог сдержать ухмылки.       Он покосился на Гермиону. Она не смотрела на него. Руки ее были скрещены на груди, взгляд прикован к детям, а лицо застыло в сложном выражении. Она выглядела изможденной — Гарри знал, что она все еще без палочки и чрезмерно много работает. Ему хотелось облегчить ее участь. Он собирался попытаться облегчить ее участь. Сделать жизнь для нее лучше.       — Мы никогда не были такими беззаботными, правда? — наконец произнесла Гермиона. Она повернулась к нему. Глаза ее странно блестели. Он не стал этого комментировать. — Им здесь… хорошо. Или, по крайней мере, они умудряются как-то радоваться. У меня в приюте было не так.       Гермиона почти никогда не говорила о своем времени в приюте, по крайней мере, с Гарри. Гарри думал, что только Рон знал все или, во всяком случае, почти все.       — А как там было? — спросил Гарри.       Гермиона нахмурилась.       — Душно. Безрадостно, но в самом очевидном смысле. Подобно клетке.       — Моя мама называла Годрикову Впадину клеткой, — признался Гарри.       Гермиона вздохнула.       — Думаю, в Годриковой Впадине и правду было трудно находить радость.       — Иногда, — сказал Гарри после паузы. — Думаю… мы считали себя счастливыми. Но на самом деле, мы были немного слепы. Я никогда особенно не задумывался о тех, кто не мог выбраться. Интересно, забыл ли о них и Дамблдор.       Гермиона нахмурилась.       — Что это говорит о нем и об Ордене, если они так поступили?       Гарри не знал, что ответить. Его посетила мысль: не трусость ли это — почувствовать облегчение, когда Луна подпрыгнула обратно к ним, закружившись с одним из младших детей, смеясь и помогая другому подняться после падения. Луна приблизилась, схватила Гарри и Гермиону за руки и потянула вперед.       — Что на этот раз? — рассмеялся Гарри.       Луна улыбнулась.       — Вы как следует отдохнули после долгой недели работы?       — Надеюсь, ты не собираешься нагрузить меня еще работой, потому что у меня руки отваливаются, — призналась Гермиона с кривой улыбкой. — Я едва перо в руках держу.       — Нет, я просто хочу вам кое-что показать, — сказала Луна.       Гарри кивнул.       — Где Рон и Джинни? — спросил он.       — Внутри, с Биллом. Он разбирает финансы общины вместе с Алисой и Андромедой. Они скоро закончат. Там не на что особо смотреть, — объяснила Луна, и голос ее чуть тише.       Гермиона нахмурилась.       — Я думала, Невилл…       — Он мог сделать лишь столько, не привлекая внимания Беллатрикс, — признала Луна. Она покачала головой и снова нацепила на лицо свою широкую улыбку. — Все будет хорошо. Все будет хорошо. Я покажу вам почему, просто подождите.       Гарри кивнул и пошел за Луной.       Они прошли долгим путем по Горизонт-аллее, мимо высоких покосившихся домов, которые, как Гарри давно уже понял, были общинными жилищами, мимо куда меньших, рассчитанных на одну семью, все равно переполненных до отказа. Годрикова Впадина была далеко не так перенаселена. Но чем дальше они шли, тем больше Аллея выглядела, как ни странно, немного более деревенской, словно маггловский Лондон и не находился прямо за границами их магического участка мира.       — Что ты пытаешься нам показать? — спросила Гермиона. Она оглянулась через плечо, будто за ней следили, и лицо ее просветлело. — Давайте с нами, Уизли!       Гарри не стал оборачиваться. Он знал Уизли. Они последуют без лишних разговоров.       — Нам скоро не понадобятся деньги. По крайней мере, на еду. Вы ведь знаете, что такое Мабон? — сказала Луна.       Гарри кивнул.       Мабон был праздником урожая, великого урожая, и праздником равноденствия. Еще одна отметина в круговороте года, и Гарри вдруг осенило, что они пробыли здесь достаточно долго, чтобы отпраздновать еще одни особенные Медитации, и так далеко от дома. Он отогнал тревогу, и тусклую печаль прочь, чтобы сосредоточиться.       — Ну… вот наш урожай, — сказала Луна, широко раскинув руки.       Челюсть Гарри отвисла.       — О… боже… — прошептала Гермиона.       — Гребаные яйца Мерлина, — выкрикнул Рон прямо у них за спиной. — Это же целая, мать ее, ферма!       Луна просияла.       — Это целая, мать ее, ферма, — согласилась она. Каким-то образом у нее получалось даже слово «мать ее» заставить звучать мило.       Гермиона отмахнулась от руки Рона, а затем повернулась взглянуть на урожай.       Это были просто ряды бесконечной зелени, большие деревья с цветущими плодами и колосья пшеницы. Между ними там и сям виднелись мини-теплицы, и сквозь запотевшие стеклянные панели Гарри видел движущихся людей и вьющиеся лозы овощей.       — Луна, как тебе это удалось? — спросила Джинни, просовывая руку под локоть Гарри.       Луна застенчиво улыбнулась.       — Моя мама это начала. Еще до своей смерти. Тогда все было гораздо меньше. Немного экспериментальной магии тоже — с измененным Расширяющим заклинанием на пространстве. Все стабилизировано модифицированным камнем-оберегом. Мы много занимаемся поддержанием.       — Что ж, твоя мама была гениальна, — тепло сказала Джинни. Она лукаво улыбнулась. — Ты только посмотри на лицо Гермионы. Она лишилась дара речи, а с ней такого почти не бывает. Совсем.       Улыбка Луны стала шире.       — Это… я не могу… вау, — пробормотала Гермиона.       Гарри фыркнул.       — Как вы собираетесь все это собрать к Мабону? — спросил Гарри.       Уголки губ Луны дрогнули.       — Ну… у нас здесь есть самый лучший герболог, — сказала она, указывая на широкие поля и мини-теплицы, и там, в самой гуще всего этого, был Невилл.       Он шел, указывая и направляя, с необычайно серьезным выражением лица.       — Вот почему он просил последнее издание «Альманаха магического фермера», — выдохнула Гермиона. В глазах ее загорелся тот особый блеск, который говорил, что ей нужно знать все. Она ухватила Рона за руку. — Пошли, Рон. Надо рассмотреть это поближе.       Гарри остался с Луной, глядя на урожай. Всего было так много. Этого хватит, чтобы кормить общину Горизонт-аллеи всю зиму. Быть сытым — уже половина битвы за выживание и безопасность.       — Как обстоят дела с финансами? — тихо спросила Луна.       Джинни поморщилась.       — Я не… не все понимаю, но судя по тому, что видела… у вас стало меньше внешних посетителей из числа чистокровных и полукровок. Доход от ваших товаров упал, а вы все еще вкладываете деньги в производство, — тихо сказала Джинни.       Луна кивнула.       — Такое бывает. Время от времени. В некоторые годы деньги в дефиците. Магия дает ровно столько, сколько мы в нее вкладываем, — сказала Луна.       Джинни кивнула в знак согласия.       Гарри прочистил горло.       — Я… постараюсь быть особенно громким на Мабоне, — сказал он с самоиронией.       Луна тихо рассмеялась.       — Не отдавай больше, чем можешь, Гарри.       Это прозвучало странно похоже на то, что могла бы сказать его мать.       — Я отдам все, — фыркнул Гарри.       Джинни хмыкнула.       — Ты всегда так делаешь, — в голосе ее слышались и нежность, и печаль.       Гарри покачал головой. Не думать о Годриковой Впадине. Не думать об отце. Мать…       — А как твое задание? — медленно спросила Луна.       Это снова привлекло внимание Джинни. Гарри прочистил горло, теребя ткань на манжетах. Тихо он сказал:       — Я начал.       — Хорошо, — заявила Джинни. — Мы прикроем тебя.       Гарри заставил себя улыбнуться.       Он надеялся, что она выглядела более уверенной, чем он себя чувствовал.       У Рона теперь были манеры.       Настоящие чистокровные манеры. Он знал, как заварить дорогой чай и подать его гостю, какую вилку к какому блюду взять. Он умел принимать гостей — хотя принимать было некого, — и вроде бы теперь правильно танцевал вальс. Так что манеры у Рона были.       И он так сильно это ненавидел.       Рон сидел сутулясь перед шахматной доской, потирая подбородок.       — Сядь прямо, — негромко сказал Регулус, не поднимая взгляда от доски.       Рон фыркнул и сделал, как велел Регулус. Он установил зрительный контакт — злобно уставился — и очень аккуратно поднял свою чашку чая, оттопырив мизинец. Регулус закатил глаза.       — Это довольно грубо, — заметил он.       Рон сделал глоток чая, поставил чашку на блюдце и сказал:       — Отъебись.       Регулус рассмеялся в голос. Это был самый громкий звук, который он когда-либо издавал, и на мгновение Рону удалось представить, каким Регулус мог быть в его возрасте. Аристократичным, разумеется. Наверное, злобным ублюдком, учитывая, что он был Пожирателем смерти. Но… гораздо более счастливым, чем Рон когда-либо его видел. Более расслабленным тоже. Регулус откинулся в кресле, изящно скрестив ноги.       — Ты собираешься ходить? — спросил Регулус, указывая на доску.       Рон небрежно передвинул коня, забрав слона Регулуса.       Регулус не колебался ни секунды, и тут же опрокинул своего короля, сдаваясь.       — Ты издеваешься? — потребовал Рон.       — Ты бы победил меня за три хода, — сказал Регулус.       Рон яростно кивнул.       — Ну, я это знаю, но почему мы не доиграли партию?       — Иногда лучше сдаться, пока ты впереди, — терпеливо сказал Регулус.       И Рон, потому что у него не было ни такта, ни инстинкта самосохранения, спросил:       — Как ты?       Регулус не выглядел разъяренным из-за вопроса. Он выглядел удивленным.       — В каком смысле? В шахматах?       — В жизни, — парировал Рон. Он скрестил руки на груди и проигнорировал, насколько это «невоспитанно» или что там думал Регулус. — Вот почему ты заперся здесь, да? Ты не хочешь иметь дело с… тем, что снаружи.       — А что снаружи? — терпеливо спросил Регулус.       Взгляд Рона ожесточился.       — Последствия.       Он ждал реакции Регулуса. Никогда прежде он по-настоящему не злил Регулуса, но Рону было любопытно, как это выглядит. Регулус же просто принял это. Он наклонился вперед, чтобы посмотреть Рону прямо в глаза.       — С чего это вдруг? — спросил Регулус.       Рон фыркнул.       — Ты говоришь, что не согласен с Темным лордом, но все равно помогаешь ему.       — Я никогда не говорил, что не согласен, — сказал Регулус.       Рон фыркнул.       — Я не тупой, Регулус. Я не вассал, не совсем. У меня есть палочка. Я делаю что хочу. Ты устроил моего брата на работу в Гринготтс. Ты не ведешь себя как Пожиратель смерти, даже если у тебя есть метка. Тут есть несогласие. Но ты не борешься.       — И что может сделать один человек? — спросил Регулус.       — Чтец мог бы… — начал Рон и снова осекся.       Регулус посмотрел на него так тошнотворно понимающе.       — Чтец, — согласился он. Он размял руки, встряхнул ими, а затем глубоко вдохнул. — Он здесь, да?       Рон не смог заставить себя солгать.       — Ну… наверное.       Регулус хмыкнул.       — Он твой друг. Он…       — Речь не о нем. Почему ты продолжаешь делать что-то для Сам-Знаешь-Кого? Ты с ним не согласен, считаешь это мерзостью, и все равно… — Рон застонал от досады, качая головой.       Регулус все еще не разозлился.       — Я не жду, что ты поймешь, но у меня есть более важные привязанности, чем любое дело. Есть вещи важнее.       — Нет ничего важнее свободы, — парировал Рон.       — Семья…       — У тебя есть кузина! Андромеда. Ее дочь, Нимфадора Тонкс. Семья, — выплюнул Рон, и Регулус посмотрел на него так, словно его ударили.       Словно он понятия не имел, что Рон знает.       — Андромеда сделала свой выбор… — сказал Регулус дрожащим голосом.       — О, как и ты. По крайней мере, ее выбор был смелым, — выплюнул Рон. — По крайней мере, он был сделан ради любви…       Прежде чем Рон позволил своему гневу взять верх, в дверь постучали. Сначала вежливо, а затем стук перешел в тяжелые удары. Регулус вскочил, глаза его расширились, и он указал на лестницу.       — Иди, — предупредил Регулус.       — Почему? — потребовал Рон. — Я…              И тут он вспомнил, что сказал Малфою, — о том, что он ребенок. Спорить сейчас тоже было бы по-детски, а Рон не хотел иметь ничего общего с Малфоем, как бы красивы ни были его волосы. Рон фыркнул и поднялся по лестнице, усевшись на самой верхней ступеньке — вне поля зрения того, кто стоял у входной двери, но не настолько далеко, чтобы ничего не видеть. Он наблюдал, как Регулус привел себя в порядок, расправил мантию, глубоко вздохнул и подошел к двери.       Когда он открыл, то замер.       — Эван Розье, какого Мордреда ты здесь делаешь?       — Разве я не могу навестить своего лучшего друга? — спросил теноровый голос.       Самый красивый мужчина, которого Рон когда-либо видел, вошел в дверь — высокий, жилистый, с волнистыми светлыми волосами и лавандовыми глазами. На нем была бархатная мантия цвета баклажана, волочившаяся по полу и то и дело распахивавшаяся, открывая длинные ноги в штанах из драконьей кожи. Мужчина повернулся, огляделся и хмыкнул.       — Мне нравится, что ты сделал с этим местом, — заявил он.       Регулус хмыкнул.       — Оно выглядит так же. Что ты здесь делаешь?       — Я устал ждать приглашения. Ты мой лучший друг, и мы не в ссоре. Ты и Темный Лорд — да. Ты и Рабастан…       — Заткнись, — резко сказал Регулус. — У нас с Темным Лордом взаимопонимание. А я и Рабастан…       Розье перебил:       — Расстались. Он все еще убит горем.       — Прошли годы. Он переживет, — фыркнул Регулус, ведя Розье в соседнюю гостиную и полностью закрывая Рону обзор.       — О, мой дорогой, тебя трудно забыть, — пропел Розье. Рон больше их не видел, но ему хотелось — нужно было знать, почему Пожиратели смерти вдруг приходят на Гриммо и почему Регулус это позволяет, хотя раньше не допускал такого.       Что бы сделала Гермиона?       Рон наставил палочку на свои ботинки в приступе гениальности и прошептал:       — Силенцио.       Он повторил то же самое с лестницей. Медленно, на заднице, он сполз на одну ступеньку вниз, потом на другую, пока снова не оказался вне поля зрения, но сам мог почти полностью видеть гостиную.       — Ты здесь не просто так. Я это знаю. Так что выкладывай, — сказал Регулус, нервно постукивая пальцами по стене.       Розье повернулся и мгновение долго смотрел на Регулуса; губы его приоткрылись, затем он застонал.       — Темный Лорд…       — Что? — подтолкнул Регулус.       И Розье рухнул на диван.       — Он одержим, — заныл Розье, драматично обмякнув. Регулус откинулся на консоль, приподняв бровь.       — И не тобой, полагаю? — спросил Регулус.       Розье фыркнул.       — Нет, не мной. Наверное, потому что я доступен, — прорычал Розье.       Рон подавил рвотный позыв. Он не мог представить секс с Темным Лордом. Как бы красив тот ни был, он был чистым злом, и в глазах Рона это всегда перевешивало внешность.       — Кем же тогда? — вздохнул Регулус. Он отпил чая и выглядел так, будто предпочел бы находиться где угодно, но Рон думал, что знал Регулуса достаточно хорошо, чтобы видеть: ему, по крайней мере, немного интересно.       Розье знал его гораздо лучше и потому улыбнулся.       — Ты соскучился по сплетням, да, Рег?       — Говори или убирайся из моего дома, — предупредил Регулус, и лицо его стало суровым.       Розье вздохнул.       — Вассал Малфоев, — заскулил он.       Сердце Рона остановилось.       — Что? — спросил Регулус, искренне удивленный. Он поставил чашку, оттолкнулся от консоли и перешел к креслу напротив Розье. — Он одержим кем?       — Вассалом Малфоев. Ты разве не в курсе? — усмехнулся Розье. — Я слышал, его поймали, когда он пытался проникнуть в Гринготтс в мае. Что он защитил другого вассала от кражи всего пару недель назад, и Беллатрикс чуть не убила его, и все же… он жив. И Темный Лорд спрашивал о нем. Спрашивает о нем.       Глаза Регулуса становились все шире с каждым словом, а Розье обмяк, издав резкий вскрик от досады.       — А сам вассал? — спросил Регулус.       — Он, думаю, ломается, — прорычал Розье. — Как он смеет играть недотрогу? Это… это честь…       Регулус покачал головой, потянулся через стол и схватил руку друга, успокаивая его.       — Почему тебя это так волнует? Он вассал. Барти был вассалом, и Темный лорд сделал его своей правой рукой. Тебе не о чем беспокоиться…       И тут Розье сделал самое разоблачающее признание, которое Рон когда-либо слышал:       — Я слышал… что он красив.       Рон нахмурился. На Гарри было приятно смотреть. Он был довольно высок, зеленоглаз, с золотистой кожей, и в нем было нечто потустороннее — влияние Магии или что-то уникальное, присущее только Гарри, Рон не был уверен. Так что он понимал, когда люди называли Гарри «красивым». Он знал, что это объективная правда, но странно было слышать, как кто-то другой говорит о человеке, которого Рон знал с тех времен, когда они оба были неловкими, несуразно-длинными и путались в собственных конечностях.       — И ты тоже, — мягко, но настойчиво повторил Регулус.       Розье нахмурился.       — Он не звал меня к себе в постель с середины июля.       Регулус отпустил руку Розье.       — Он… не звал? Эван, сейчас… сейчас август. Середина августа.       Розье застонал.       — Я знаю.       Гарри прочистил горло, дожидаясь у огня, который полыхал в Камине. Он одернул свою мантию, — одну из лучших, что у него была, — и он чувствовал себя в ней ужасно разодетым: мантия была темно-синей, с серебряными звездами, вплетенными в рукава, и, вероятно, до неприличия дорогой. Она напоминала ему мантию, которую Луна могла бы сшить на досуге, только ей явно не хватало всей той любви и очаровательной причудливости.       — Мадам Малфой… — начал Гарри, оглядываясь назад.       Нарцисса Малфой смотрела на него без тени жалости. Ее глаза были пусты; лицо ничего не выражало, тщательно скрывая все, что только можно. От этого Гарри стало лишь чуточку тревожнее.       — Вы возьмете летучий порошок. Когда ступите в огонь, произнесите «Поместье Риддлов», и вы перенесетесь прямо в дом Темного Лорда, — сказала Нарцисса. Ее глаза сузились, и она сделала шаг вперед. — Вы будете повиноваться каждому его приказу.       То, как она это сказала, дало Гарри понять, чего именно она ожидает. Он густо покраснел.       Она думала, что Темный Лорд собирается его трахнуть.       — Я вернусь в эту же ночь, — твердо сказал Гарри.       Нарцисса приподняла ледяную бровь.       — Посмотрим, — произнесла она снисходительно, после чего кивнула в сторону золотой кадки с летучим порошком. — Если вы отправитесь куда-либо еще по каминной сети, мы вас найдем, и…       — Убьете? — бросил вызов Гарри. — Думаю, ваш Лорд велел меня не трогать.       — Сомневаюсь, что он позволит вам от него сбежать, — холодно сказала Нарцисса.       Гарри на это и рассчитывал.       Он шагнул вперед, взял щепотку летучего порошка. Когда ступил в пламя, оно не обожгло. Он бросил порошок, увидел, как огонь стал зеленым, и произнес:       — Поместье Риддлов!       Гарри закружился волчком, проносясь мимо одной решетки за другой, из очага в камин, и едва не вывалился пару раз. Наконец он появился в темной комнате, которую освещал лишь тот единственный камин, откуда он и вышел. Едва он возник, зеленое пламя еще лизало его, а затем огонь погас с мягким шипением, погрузив комнату во тьму — теперь здесь светили только луна да звезды.       Гарри двинулся вперед крадучись; половицы скрипели под ногами. Он на мгновение зажмурился. Это был маггловский дом. Когда-то он был маггловским. Он ощутил здесь защитные камни, слои магии, и резко вдохнул, дрожа. Магия была здесь, и, тяжелая, она пробиралась под кожу, ласкала его морозно-нежно. Когда Гарри взглянул на земли поместья Риддла, вдалеке внизу ему почудились мерцающие огни деревни, но наверняка он не был уверен.       Гарри отвернулся и покинул комнату. Путь к Темному Лорду освещали свечи — все они парили вдоль стен. Он пошел по этой световой дорожке и не мог не поглядывать украдкой в коридоры, утонувшие во мраке. Всюду были лестницы да повороты, пока он не оказался перед двойными дверями, слегка приотворенными.       Гарри оглянулся, и все свечи погасли, погрузив его во тьму, за исключением одной фигуры далеко в коридоре, что шел перпендикулярно. Гарри прищурился и различил силуэт мужчины — Барти Крауч-младший. Тот был слишком далеко, чтобы разглядеть выражение лица, но Гарри показалось, что он смотрит на него. Гарри отвернулся и распахнул дверь.       Гарри резко вдохнул, глядя на этого человека, и замер в дверном проеме. Он боролся с желанием прислониться к косяку, пока разглядывал его с головы до ног.       Темный Лорд Волдеморт выглядел так, словно опоздание Гарри на встречу ничуть его не беспокоило. Он стоял у огня, держа в руках чашку чая. Пил медленно, и длинные ресницы отбрасывали тень на щеки, пока он смаковал напиток. Гарри следил за тем, как движется его кадык при каждом глотке. И тут Темный Лорд повернулся и посмотрел на него.       — Что ж. Я здесь, — излишне громко заявил Гарри.       Волдеморт хмыкнул.       — И в самом деле. Садись. Пожалуйста, — сказал Волдеморт, обходя диван и опускаясь на него, кивком указал на кресло напротив.       Гарри засчитал за маленькую победу в том, что его не заставляли делить этот тесный диван с этим человеком. Он устроился в кресле, свернувшись и поджав под себя ноги, как бы по-детски это ни выглядело.       — Как ты предпочитаешь чай? — спросил Волдеморт.       Гарри фыркнул, притянув колено поближе, чтобы упереть в него подбородок.       — Ты собираешься мне чай приготовить?       — Я не что иное, как хороший хозяин, — сказал Волдеморт, и уголок его губ приподнялся в том, что он, вероятно, считал очаровательной улыбкой.       Гарри знал, что он красив. Знал, что он обаятелен. Знал, что все это тоже ложь.

(Когда он уходил, мать предупреждала его о мальчиках.

О мужчинах вроде него. О мужчинах, которым так идет

Кровь во рту.)

      — С сахаром. Без молока, — решительно сказал Гарри.       Он наблюдал, как Волдеморт тщательно готовит ему чай. Высматривал любые потайные флаконы с сывороткой правды, но так ничего и увидел. Просто. Сахар.       И все же Гарри не взял чашку, вместо этого снова переведя взгляд на Волдеморта.       — Чего ты хочешь? — тихо спросил он.       Волдеморт медленно моргнул, сделал еще глоток чая, а затем поставил чашку на столик между ними.       — Гарри Поттер, — произнес Волдеморт, словно пробуя его имя на вкус.       Гарри вздрогнул. Его не называли по имени — по настоящему имени — уже очень давно.       — Зачем ты солгал о своем имени, Гарри Поттер? — спросил Волдеморт. Он выговаривал его имя так, будто хотел запугать Гарри одним его звуком. Это лишь заставило Гарри смотреть ему прямо в глаза, показывая, что он не боится, — даже если на самом деле и боялся, самую чуточку. — Оно должно было… что-то для меня значить?       — Меня заколдовала моя подруга. Она решила, что чем меньше вы будете обо мне знать, тем лучше, — сказал Гарри. Он не осмелился произнести имя Гермионы. Не хотел давать Волдеморту ни малейшего предлога искать ее, даже если на это не ушло бы много времени.       К счастью, Волдеморт не стал расспрашивать о ней. Вместо этого он сказал:       — Потому что ты важен. Для Ордена. Для дела. Для бедных и угнетенных. Ты их Спаситель. — Его голос сочился насмешкой. Гарри изо всех сил сдерживал желание сжать кулаки. Волдеморт улыбнулся. — Их Спаситель. Или мне называть тебя Чтецом? — бросил вызов Волдеморт, приподнимая бровь.       Гарри резко вдохнул и замер. Он смотрел через чайный столик и чувствовал, как краснеет от… раздражения.       — Ты даже не знаешь, что это значит, — холодно сказал Гарри, пальцами впиваясь в бедро сквозь ткань мантии.       Волдеморт подался вперед, локтями упираясь в колени. Он посмотрел Гарри прямо в глаза и произнес:       — Тогда объясни.       — Я предпочел бы этого не делать, — возразил Гарри так же быстро.       — Почему? — парировал Волдеморт.       — Потому что не хочу, — огрызнулся Гарри. Он откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и мрачно уставился на другого мужчину. — Тебе ведь не часто говорят «нет», правда?       Волдеморт усмехнулся.       — Нет.       Гарри откинулся назад и принялся внимательно за ним наблюдать.       — Чего ты на самом деле от меня хочешь? Почему я… здесь? — спросил он.       Мысли невольно возвращались к приказу Нарциссы. К ее ожиданиям. Он надеялся…       — Я хочу сразиться с тобой на дуэли.       У Гарри отвисла челюсть.       — Я… прошу прощения? — запнулся он.       Волдеморт отставил свой чай в сторону.       — Я хочу вызвать тебя на дуэль.       — Зачем? — выпалил Гарри.       — Потому что в тот день, когда я увидел тебя у Гринготтса, я подумал: ты жесток и опасен. Изобретателен. Но… небрежен, — сказал Волдеморт. — Твоя юность… твоя ярость… и твое сострадание делают тебя слабым.       — Разве тебе не по вкусу то, что я слаб? — не дрогнув, спросил Гарри, подаваясь ближе. Он пристальнее вгляделся в Темного Лорда, но не смог разглядеть того, что скрывалось за тщательно выстроенными слоями, прятавшими суть этого человека.       — Можно было бы так подумать, — надменно произнес Волдеморт. Он поднялся, ох, он был таким высоким. Гарри пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.       Гарри быстро встал и прочистил горло.       — Так… где ты хочешь…       Не дав ему закончить, Волдеморт повернул палочку, и комната начала расширяться и преображаться на глазах. Панели на стенах росли и плавились, выталкиваясь наружу вместе с остальными стенами. Комната вытягивалась в длину и слегка в ширину, пока не появилось большое пустое пространство; гостиная вдруг стала больше походить на бальный зал, чем на свое прежнее «я». Это было мощное превращение, к тому же невербальное.       Гарри пытался совладать с напряжением, что теснилось в груди.       Этот человек хотел с ним сразиться.       Сражаться с ним было глупо. Гарри это понимал. Гермиона никогда бы на такое не пошла. Рон — тоже. Джинни, возможно, и пошла бы, но у нее, по крайней мере, было чувство самосохранения.       А Гарри… что ж, он никогда раньше не бежал от драки.       Гарри поднялся, закатывая рукава и расправляя плечи. Он прошел мимо Волдеморта, повернувшись к нему спиной — без страха, — а затем снова посмотрел на него. Волдеморт поставил свою чашку на каминную полку, не сводя глаз с Гарри. Гарри отступил назад, обнажая палочку.       — И мы кланяемся, — подсказал Волдеморт.       Волдеморт поклонился; Гарри неловко последовал его примеру, наклонился, но головы не опустил, чтобы Волдеморт не исчез из поля зрения. Когда они выпрямились в боевую стойку, оба посмотрели друг на друга, оценивая.       Гарри ударил первым, выпустив Экспелиармус. Волдеморт легко отбил заклинание, приподняв бровь — жест невероятно насмешливый. Это зажгло огонь в груди Гарри, и он ответил куда более жестокой Сектумсемпра. Волдеморт на сей раз увернулся и ответил фиолетовым лучом, который трещал, точно Проклятие, выворачивающее внутренности. Гарри едва успел уйти в сторону; пришлось перекатиться.       Гарри вскочил на корточки, свирепо глядя на Волдеморта.       — Я думал, ты не хочешь меня убивать, — прорычал он.       Волдеморт хмыкнул.       — Не хочу. Если бы я хотел видеть тебя мертвым, ты давно был бы мертв. — И тут он внезапно изверг огонь изо рта, точно дракон. Он направил пламя прямо на Гарри, и огонь принял форму огромной пылающей змеи.       — Агуаменти! — крикнул Гарри, и поток воды взорвался с кончика его палочки, поднявшись волной едва ли не до потолка. Он слышал, как огонь трещит и шипит, пытаясь уцелеть, но Гарри побежал вперед, пробивая волну и выныривая с другой стороны — прямо перед Волдемортом.       Впервые Волдеморт, кажется, удивился такой дерзости.       — Фамос, — прорычал Гарри, и темный дым вырвался наружу, окутав их обоих непроглядной тьмой. Гарри скользнул вокруг темной тени Волдеморта, пока тот рассеивал дым так же быстро, как тот появился. И только он приготовился метнуть Диффиндо, как Волдеморт развернулся, и его рука сомкнулась на горле Гарри, крепко удерживая его на месте.       Гарри замер и мрачно посмотрел на него. Выражение лица мужчины оставалось таким же спокойным, как и прежде, но все же не совсем: что-то неуловимо изменилось. Его ноздри раздувались. Глаза чуть расширились.       Гарри усмехнулся.       — Я тебя удивил.       Волдеморт презрительно скривился от одной этой мысли.       — Империо.       Гарри ахнул, когда нити Империуса захватили его.       Это был не первый раз, когда его превращали в марионетку в собственном теле. Но впервые это ощущалось настолько абсолютным — Гарри чувствовал, что не может даже вдохнуть, если Волдеморт не позволит. Это было иначе, чем Империус Дамблдора. Оно проникало под кожу, ложилось в кости, делало его бесполезным и безмозглым. Гарри не мог думать; его разум больше ему не принадлежал, там была лишь тьма…

(У него не было имени.

У него не было сущности.

Он существовал — и едва ли.

Рука тянулась, чтобы обхватить его челюсть, длинные пальцы скользили по его губам, вырисовывая форму носа и глаз. Рука проходила по шраму на лбу…

молнии, вырезанные на его коже.

У него не было…)

      Твое имя — Гарри Поттер, — сказал голос в темноте.       И он подумал: мое имя — Гарри Поттер.       Твоя корона молний — знак тебе, — сказал голос.       Так говорила его мать.       — Храни это в своем сердце, — смутно прошептал Гарри. — Храни это ревностно. Он принадлежит лишь тебе.

(Он чувствовал липкие нити магии, сотканные самой Магией.

Это было опьяняюще. Гарри никогда не был пьян, но это пьянило его.

Этим отсутствием чувств, и он хотел быть пьяным…)

      И Империус разбился.       Это показалось внезапно жестко — больше не быть на заднем сиденье собственного тела, и, точно все его нити были враз перерезаны, он дернулся назад, отрываясь от тех рук, что блуждали по его плечам, лицу, бицепсам. Гарри поднял взгляд на Волдеморта, и теперь тот выглядел по-настоящему удивленным.       — Ты сбросил мой Империус, — тихо сказал Волдеморт.       Гарри промолчал. Глухой рев в его собственной голове нарастал все сильнее. Он не контролировал себя. Не мог дышать, кроме как когда Волдеморт позволял. Ни одна мысль не принадлежала ему. Ни один вдох.       Впервые он признал этот простой факт — ему было страшно.

(Страх — убийца разума, — сказала однажды его мать.

Только один раз.)

      — Никто никогда не сбрасывал мой Империус, — произнес Волдеморт, снова делая шаг вперед.       На этот раз Гарри не позволил себе отступить. Он встретил взгляд Волдеморта и медленно моргнул.       — Ты уникален, — заявил Волдеморт, хватая Гарри за запястье и поднимая его, рассматривая синевато-зеленые вены.       Гарри вскинул подбородок и попытался отыскать свой голос — тот никогда прежде его не покидал, но теперь пропал, а этот человек стоял слишком близко.       — Ты — мерзость, — вынес приговор Гарри; голос его был слишком хриплым, слишком напряженным.       Он ждал, что Волдеморт начнет его пытать.       Он не ждал, что тот улыбнется.       — Как ты узнал? — прошипел он, явно наслаждаясь собственной порочностью.       Гарри прикусил язык.       — Я чувствую магию. Я могу ощущать ее, и чувствовать, и… и пробовать на вкус, — прошептал Гарри, и в этом слове было нечто. «Пробовать» звучало грязно, звучало развратно, хотя всегда было священным.       В этом не было ничего священного.       — Это врожденная способность или приобретенная? — прошептал Волдеморт.       Гарри закрыл глаза и возненавидел это всем сердцем, потому что в этом шепоте была интимность, которой он не желал совсем; которую он отвергал каждой клеточкой своего существа.       — Это проклятие, — честно сказал Гарри, наконец собравшись с духом. Он посмотрел на Волдеморта и сделал вид, что рука на его запястье не жжет кожу. Очень осторожно он высвободился из хватки Темного Лорда и прижал руку к груди.       — Кто тебя проклял? — спросил Волдеморт.       — Жизнь. — Его голос прозвучал ровно, и он сделал шаг назад. С каждым новым дюймом, что ложился между ними, Гарри дышал все легче. — Мне нужно идти. Близнецы иногда просыпаются по ночам…       Волдеморт фыркнул, но ничего не сказал.       — Спасибо, что потратил на меня время, Гарри Поттер.       Гарри вздрогнул от звука собственного имени. Он кивнул и ушел, делая вид, что не чувствует тяжести взгляда Темного Лорда на своей спине.       Барти никогда не считал Хогвартс домом — в отличие от его Лорда и многих других учеников до него. Он даже не находил свою должность профессора Защиты от темных искусств столь почетной, какой ее считали другие. Его место здесь, в Хогвартсе, объяснялось заслугами и тем, что его Лорд попросил его об этом, но главным образом тем, что Барти скучал. Он был рукой Темного Лорда, но Темный Лорд не гнушался самой грязной работы.       Напротив, он ею наслаждался.       И потому Барти часто отправляли в Хогвартс, и он преподавал, и находил некое удовлетворение в том, что находится здесь — обучает новое поколение, выделяет выдающихся, чтобы рекомендовать их своему Лорду как потенциальные пешки. Барти стоял у дверей, устремив взгляд к озеру. Он видел фонари на лодках; видел, кажется, взволнованные лица первокурсников, которых вели к нему.       — Разве вам не следует быть у озера, профессор Крауч?       — Разве вам не следует быть в Большом зале, директор Снейп? — парировал Барти, поворачиваясь к мужчине и приподнимая бровь.       Барти никогда не любил Северуса Снейпа. Он искренне сомневался, что когда-нибудь полюбит.       Когда он вступил в услужение к своему Господину, Снейп уже был там. Огромная кровавая тень, хранившая секреты — свои и своего Лорда. Со временем Барти занял место Снейпа, став доверенным лицом своего Господина настолько, насколько это вообще было возможно — никогда не так, как Нагини, но все же — однако Снейп всегда пользовался особой благосклонностью Лорда.       — Мне осталось сделать всего несколько шагов. А вот вам… — начал Снейп.       Барти заставил себя изобразить самую вежливую и одновременно самую агрессивную улыбку и закончил за него:       — Идите быстрее. Не беспокойтесь, директор, я приму первокурсников, как делаю это каждый год.       Снейп хмыкнул, глядя на Барти, оценивая его, после чего развернулся на каблуках.       — Я слышал слухи, Северус, — сказал Барти, переходя на имя Снейпа. Он знал: это всегда выбивало Снейпа из равновесия, даже если тот делал вид, что нет. — Я слышал слухи о движении на Континенте. Аколиты собираются так, как не собирались… многие годы. Собираются и движутся к Британии.       — Правда? — спросил Снейп.       Глаза Барти сузились.       — Да, — прошипел он. — Наш Лорд сохранял Британию своей твердыней на протяжении пятидесяти лет. Он намерен укрепить свое положение здесь еще больше и устранить влияние Альянса. И тут Альянс начинает шевелиться, а мы даже не обсудили это.       — Вот как?       — Разве не ваша работа знать подобные вещи? — зарычал Барти.       Снейп не был из тех, кто оправдывается. Барти и не ждал этого от него. Барти ему не доверял. Он никогда ему не доверял. Но он знал Снейпа достаточно хорошо, чтобы понимать: тот не оправдывает провалы и не извиняется ни перед кем, кроме их Лорда, да и тогда ходит по тончайшей грани между извинением и его отсутствием. Темный Лорд ненавидел само понятие слова «прости». Оно подразумевало вину.       — Вы думаете, что я скрываю эту информацию. С какой целью? — спокойно сказал Снейп.       Барти фыркнул.       — Не знаю. Вы мне скажите, директор?       — Я не делюсь всей известной мне информацией с Внутренним кругом.       — А как насчет…       — А вот с нашим Лордом делюсь, — сказал Снейп.       Он хотел намекнуть, что Темный Лорд не говорит Барти всего. Если бы Барти был моложе, если бы он был тем наивным мальчишкой, каким встретил Снейпа, он бы поверил. Сейчас — нет. Барти был единственным, кто знал, как далеко зашел его Лорд и насколько дальше еще зайдет; его язык был связан магией, известной лишь Темному Лорду. Барти был его Хранителем Тайны.       Его самым преданным.       Его самым верным.       И потому Барти Крауч-младший улыбнулся медленно и скользко.       — Я уверен, — сказал он. Это прозвучало как: ты лжешь.       Снейп фыркнул, как всегда, делая вид, будто он выше всего этого.       — Ваши обвинения беспочвенны, Крауч. Разве вам не следует заняться первокурсниками? — Он говорил так, будто ничего не признавал. Он никогда бы ничего не признал.       — Следует, — согласился Барти.       — Мы здесь профессора, — резко сказал Снейп. — Мы действуем здесь как профессора. Не как Пожиратели Смерти. Прошу прощения.       Барти смотрел, как тот уходит, и позволил ему уйти. Он хмыкнул, провел рукой по подбородку, провожая мужчину взглядом.       И тихо, совсем тихо, Барти сказал:       — Мы всегда Пожиратели Смерти.       Всегда.       — Ох, мне скучно. Так тихо, — заныла Дафна, падая на свою кушетку для обмороков и закидывая руку на глаза. Она помолчала мгновение, а затем снова издала тот же стонущий звук, высвобождая ноги из халата. — Я сказала…       — Думаю, она хочет нашего внимания, — сказала Джинни, захлопывая книгу. Книга была хорошая. «Чудо Уигтаунских странников». Она посмотрела на Тео.       Ей казалось, что теперь они с Тео вроде как друзья, особенно после званого ужина Тео и Дафны. Он поправил очки для чтения, отложил книгу по политической теории и повернулся к своей невесте, приподняв бровь.       — Думаю, да, — согласился Тео. — Дафна, что случилось?       — Астория уехала! — взвыла Дафна.       Джинни фыркнула.       — И стало тише. Никаких жалоб на то, как ткани насыщенных оттенков уступают пастельным.       — Никаких третьих, точнее, четвертых лишних, — добавил Тео.              Джинни фыркнула. И да, она решила. Теперь они с Тео точно вроде как друзья.       — Никаких раздражающих споров о том, что бранч — лучший прием пищи.       — Никаких длинных трактатов о точном оттенке серебра глаз Драко Малфоя, — добавил Тео.       Джинни застонала. Это было хуже всего.       Джинни не видела никакой привлекательности в гребаном Драко Малфое. Она не была слепой. Она могла понять, что некоторым нравится его серебристые волосы — вероятно, ее глупому брату, ему нравились впечатляющие волосы, как великолепные кудри Гермионы, — или его светлые глаза. Но ее не привлекала ни его тугодумность, ни то, как он смотрел на Гарри с благоговением. Он вовсе не заслуживал внимания Гарри.       — Я скучаю по ней, — надулась Дафна.       — Это ее последний год в Хогвартсе, и она уехала всего две недели назад. Ты драматизируешь, — сказал Тео, откладывая книгу и выскальзывая со своего места, чтобы подкрасться к ней. Он присел рядом, потакая ребячливости Дафны, и убрал светлые волосы с ее лица. Он улыбнулся. — Ну же, Даф.       Дафна надулась и приподнялась, чтобы поцеловать его. Джинни отвела взгляд, опуская глаза на обложку своей книги. Она задумалась: каково это — целовать того, кого любишь? Джинни целовала пару парней раньше, раньше, но никогда не того парня — мужчину — которого она любила.       — Я скучаю по своей маме, — резко сказала Джинни.       Она услышала, как они отстранились, и рискнула посмотреть на них. Тео сидел на полу, прислонившись спиной к кушетке, а Дафна мягко перебирала пальцами его волосы.       — Расскажи нам о ней, — мягко сказала Дафна.       Джинни хранила свою семью при себе. Она была ревнива, в самом худшем смысле. Чарли раньше называл ее маленьким драконом, будто они были ее золотом. Но Джинни не чувствовала, что у нее что-то крадут. Она хотела, чтобы люди — кроме тех, кто жил в Годриковой Впадине, — знали, что они существуют. Что они из плоти и крови. Она хотела делиться воспоминаниями о них, и на мгновение ей показалось, что именно это чувствовал Гарри, когда рассказывал истории о своих.       — Она… очень заботливая. Даже слишком. Она всегда была такой. Она хочет, чтобы людям было комфортно. Она хочет, чтобы они всегда чувствовали себя любимыми. Иногда это немного удушает, но у нее самые добрые намерения. Она просто хочет, чтобы ты знал: для тебя найдется место в ее доме. Домохозяйка, — начала Джинни. — Она вяжет нам свитера каждый год к Йолю. Она устраивает дни рождения. Она лучший повар из всех, кого я знаю.       Дафна выглядела восхищенной.       — Вау, хотела бы я уметь готовить. Моя мама никогда в жизни не готовила.       Джинни тихо рассмеялась. Она не могла представить Гвендолин Гринграсс на кухне.       — Она раньше злилась, потому что мне это никогда не было интересно. Я никогда не хотела быть такой, как она. Домохозяйкой. Матерью, — призналась Джинни. Она на мгновение задумалась, думают ли об этом Дафна и Тео — о своих будущих детях. Джинни… ну. — Это не казалось тем, что мне суждено. Парень, с которым я хотела… ну, в общем, моя мама злилась, что мне никогда не было интересно готовить, печь или стирать.       Джинни добавила это с ядом. Вот по чему она точно не скучала. Складывать носки всей семьи по парам.       Джинни видела, за что зацепилась Дафна — за парня, за Гарри, — но Тео хорошо знал свою девушку и всегда предупреждал ее бестактность. Они хорошо работали в команде.       — А чем ты интересуешься? — спросил Тео.       — Сражениями, — сказала Джинни. — Полетами. Как быть дерзкой и смелой.       Молли Уизли была могущественной ведьмой. Джинни это знала. И она слышала истории о боевых навыках своей матери. Она знала, что это не взаимоисключающие вещи — сила ее матери и ее выбор быть домохозяйкой. Но когнитивный диссонанс был силен, и Джинни знала: увидеть — значит поверить.       — Что ж, у тебя это отлично получается, — заявила Дафна.       — Я люблю биться на дуэлях. И я хороша в них. Гермиона, Рон и я тренировались вместе. Мы все хороши. Гарри… Гарри… — начала Джинни и запнулась.       — Он лучший, — закончил Тео. Джинни резко посмотрела на него. Тео пожал плечами. — Я… слышал. Он сражался с Темным Лордом. Так говорил мой отец.       Джинни кивнула один раз.       — Да.       — Мерлин, — прошептала Дафна. А затем, неожиданно, покачала головой и спросила Джинни: — Но расскажи нам больше о себе. О своей семье. О своем детстве.       Джинни резко моргнула раз, затем второй, прогоняя слезы. И потому она начала.       Она рассказала им о Годриковой Впадине и о дне, когда получила свою палочку, в одиннадцать, как и все, потому что некоторые традиции заслуживали того, чтобы продолжать жить. Она рассказала о занятиях в школьном домике, о зельеварении в подвалах. Она рассказала, как училась выращивать овощи у себя во дворе — это было и обрядом взросления в ее семье, и ключом к их выживанию. Она рассказала о первом разе, когда поняла, что они в состоянии войны, — о своей встрече с аврорами, когда ей было всего четырнадцать.       Это был первый раз, когда она поняла, что ее никогда не нужно будет спасать. Она спасла себя — и обезоруженного Джорджа — сама, спасибо большое.       Когда она закончила, Дафна улыбалась.       — Мерлин, неудивительно, что они пытаются тебя сдерживать, — тихо, задумчиво сказала Дафна. — Ты смелая, малышка Джинни.       Джинни фыркнула и отвела взгляд, потирая подбородок. Она не знала, когда успела так расслабиться, но она утопала в диване. Это напоминало ей о покое, о Годриковой Впадине, о ночах в коттедже Гермионы с девочками и Роном и Гарри, когда все они смеялись вместе. Это напоминало ей о доме.       И вдруг стало больно.       — Эм… как вы познакомились? — резко спросила Джинни, надеясь отвлечься.       Тео Нотт посмотрел на нее так, будто видел насквозь, будто он тоже когда-то пытался остановить какую-то боль. Он поднял руку, переплел пальцы с пальцами Дафны, крепко сжимая.       — Я всегда знал Дафну, — сказал Тео. — Но… мы не вращались в одних кругах до пятнадцати. Верно, пятнадцать?       — Да, — подтвердила Дафна.       — Почему? Вы оба богаты и чистокровны, — заметила Джинни.       Дафна кивнула.       — Да, но наша политика… политика наших семей, то есть, не совсем совпадает. — Дафна говорила деликатно.       Тео фыркнул.       — Мой отец — Пожиратель Смерти. Жестокий фанатик. Головорез Темного Лорда.       Джинни громко рассмеялась. Это было первое настоящее осуждение Пожирателей Смерти, которое она услышала от кого-то вне своего круга.       — Да, — пробормотала Дафна, хихикая.       Тео покачал головой.       — К пятнадцати, однако, мой отец понял, что у меня есть собственные мысли и взгляды. И это его крайне не устраивало. На какое-то время он меня прогнал из дому.       Дафна резко выпрямилась.       — И на это время я стала сахарной мамочкой Тео.       Джинни фыркнула, когда Тео внезапно покраснел.       — Дафна! — запротестовал он.       — Я купила ему мантии для бала Йоля в тот год и держала его за ручку, ни на секунду не отпуская, все то время. В конце концов, его отец снова дал ему доступ к счетам в Гринготтсе, но было уже поздно. Я поняла, какой он добрый, какой чертовски умный и смелый, — искренне сказала Дафна.       Тео прикусил нижнюю губу.       — А Дафна… она блестящая и готова учиться и, в отличие от остальных идиотов, с которыми мы учились, готова признать, что была неправа, когда это действительно важно, — тихо сказал Тео. Дафна сжала его руку еще крепче. — И в день выпуска я сделал ей предложение, с кольцом моей бабушки по материнской линии.       — И Нотт-старший был в ярости, — прошипела Дафна, но ее глаза сияли триумфом. — И он ничего не может с этим сделать, потому что пока я вне его досягаемости. Моя мать — Гвендолин Гринграсс. И однажды я буду неприкосновенна. И мы будем женаты и счастливы, с одобрением Нотта-старшего или без него. Однажды мы будем жить в лучшем Лондоне… в лучшей, более свободной Англии, где нам не придется беспокоиться ни о Ноттах-старших… ни о Темных Лордах этого мира вовсе.       Именно в тот миг Джинни осознала: Дафна Гринграсс и Тео Нотт, пожалуй, все же были немного храбрыми.       Гарри, напевая, заглядывал через плечи Лиры и Линкса в платиновый котел.       — Ты помешала пять раз по часовой стрелке, Лира? — спросил Гарри, изучая Зелье от фурункулов. Оно выглядело почти правильным, хоть и минуло немало времени с тех пор, как Гарри наблюдал за тем, как кто-то его готовит. Его мать обычно занималась куда более сложными, экспериментальными зельями, а у самого Гарри не было к этому природного дара.       — Помешала! Мы закончили? — весело отозвалась Лира.       Гарри сжал губы, пряча улыбку.       — Что ж, посмотрим. Прикройтесь, детки, — скомандовал он.       Лира и Линкс спрыгнули с подставок и сгрудились за его спиной, выглядывая по обе стороны от его локтей, когда Гарри поднял палочку и взмахнул ею. Он понаблюдал, как Зелье от фурункулов забурлило, а затем успокоилось — именно так, как бывает, когда состав соответствует стандартам, пусть и безо всякой исключительной оригинальности. Гарри не был уверен, что достаточно разбирается в зельеварении, чтобы судить об их таланте, но он собирался непременно отлить дополнительный образец, чтобы показать его Гермионе и позволить ей вынести окончательный вердикт.       — Очень хорошо, — похвалил Гарри.       Он не мог не заметить, как его сердце чуть-чуть оттаяло, когда Лира и Линкс радостно запищали и запрыгали на месте.       — Можно нам сейчас перерыв, Гарри? Мы занимались зельями целую вечность, — протянул Линкс.       Он не преувеличивал. Гарри устраивал практические занятия по зельям только раз в неделю, уж слишком много времени они отнимали.       — Да. Идите играть. В свои комнаты. Мне бы не хотелось, чтобы ваша мать снова устроила мне допрос о том, как игра способствует учебе, — твердо сказал Гарри.       Близнецы захихикали и убежали, а Гарри проводил их взглядом, наконец позволив себе улыбнуться. Он добился с ними прогресса. Огромного прогресса. Они стали добрее, в их улыбках появилась та сладость, что раньше была скрыта под уродством чужих ожиданий. Они больше не носили жестких кружевных мантий, в которые их наряжали прежде. Гарри попросил у Луны несколько запасных мантий — мягких, сшитых вручную, но все еще красивых. Теперь они выглядели как дети, а не как маленькие фарфоровые куклы.       — Перестаньте бегать, — окликнул их знакомый голос.       Гарри был как раз занят тем, что разливал зелье по флаконам, когда до него донеслось:       — Да, Драко, — ответили хором дети.       Гарри подождал, пока Драко прочистит горло, и лишь потом обернулся к нему. Он закупорил последний флакон, поставил его на подставку и только тогда повернулся к старшему сыну Малфоев. Тот не избегал Гарри — в прямом смысле этого слова, — но больше и не появлялся случайно в его комнате посреди ночи, чтобы учинить допрос. Гарри задумался, не разобрался ли он наконец с событиями, случившимися в день рождения Гарри.       — Итак, — сказал Драко.       Гарри скрестил руки на груди.       — Итак.       Драко сглотнул.       — Итак. Пение. И… магия. Это… это просто ты. Ты не можешь научить кого-то тому, что делаешь. Это просто ты, — выговорил Драко.       Гарри кивнул один раз.       — Это просто я. — Когда-то он добавил бы: «и после моей смерти это будет кто-то другой». Но затем он вспомнил слова Луны — «последний».       — Ты Чтец?       Гарри не удивился вопросу. Он знал, что Драко уже давно ходил вокруг да около этого. Он откинулся на свой алтарь и позволил себе улыбнуться Драко.       Совсем просто он сказал:       — Да, это я.       Драко выдохнул и опустился на колени, подавшись вперед. Глаза его стали такими широкими; в тот миг он показался Гарри очень юным.       — Луна рассказала мне, — произнес Драко. — Луна сказала, что это значит «Избавитель».       Улыбка Гарри дрогнула.       — Да… значит.       — Но это и не совсем так, — настаивал Драко. — Это на самом деле… ничего не объясняет.       — Это включает в себя… — начал Гарри. Он прочистил горло, потирая грудь, тщательно обдумывая каждое слово — так, как не стал бы, если бы не пытался выразиться как можно точнее. Драко не вырос с пониманием того, что такое Магия. — Есть… мы созданы. Сотворены. Магией. Магией, Создателем.       Драко кивнул.       — Она — начало и конец. Первопричина земли, воздуха, воды.       Гарри узнал свои собственные слова. Он усмехнулся.       — О, так ты все-таки меня слушаешь? — поддразнил Гарри.       Драко фыркнул.       — Да иди ты. Расскажи мне про Чтеца. Или… про тебя.       Гарри хмыкнул и кивнул.       — Чтец — это тот, кто рожден, чтобы вместить… эту историю нашего народа. Начало, середину и конец. Чтец поет песнь Магии и напрямую общается с Ней, как своего рода посланник. А еще Чтец поддерживает равновесие, потому что Магия — это про… упорядочивание хаоса. Так что это… очень много всего.       Драко бросил на него долгий взгляд, и Гарри в который раз пожалел, что не владеет легилименцией. На миг он задумался, не научит ли его Волдеморт этому искусству, но тут же отогнал мысль о другом мужчине. Ему нужно было сосредоточиться на этом мгновении. Это было мгновение, которое имело значение.       — Звучит как целая гора обязанностей, — тихо сказал Драко.       Гарри нахмурился, глядя в пол.       — Так меня воспитали.       — Но как они поняли, что это именно ты? — спросил Драко.       — Потому что никто не может делать то, что могу я. Никто не может чувствовать Ее так, как я, видеть Ее так, как я, касаться Ее так, как я. И потому что это было предсказано моим родителям. Это всегда должен был быть я, — твердо сказал Гарри.       Он не отвел взгляда от Драко, потому что не хотел, чтобы тот подумал, будто Гарри не хочет быть Чтецом. Гарри никогда не не хотел этого. Он знал, что это важно. Ему нравилось чувствовать близость Магии, ощущать Ее рядом с собой. Проблемой была лишь реакция остальных на то, кем он был.       Поэтому он удивился, когда следующий вопрос Драко был не о том, чтобы выучить песнь или что-то в этом роде. Вместо этого Драко выпалил:       — Можно мне прийти на следующий… ритуал?       — Медитации, — поправил Гарри.       Драко кивнул.       — Медитация. Можно мне прийти, пожалуйста?       Гарри нахмурился.       — Ну…       — Я буду держаться в стороне. На твоем дне рождения я вел себя нормально, правда? Я хочу прийти, ну пожалуйста. Я знаю, ты ходил на прошлой неделе. Когда следующий? Похоже, каждые две недели? — спросил Драко.       Гарри бросил на него мрачный взгляд.       — Я не знал, что ты засекал время.       Драко выглядел самодовольным, заявляя:       — Это в каждое полнолуние и новолуние, да?       Гарри закатил глаза.       Он постучал пальцами по краю алтаря.       — И на особые праздники. Урожаи. Солнцестояния. Иногда равноденствия. Следующий праздник урожая — Мабон. Он через полторы недели.       Драко подался вперед.       — Так… я могу пойти?       Гарри сжал переносицу.       — Ты можешь прийти.       Он надеялся, что не пожалеет об этом.