how large the teeth/как велики клыки

      Возвращение в Малфой-Манор оказалось единственным мгновением за всю неделю с лишним их отсутствия, когда Драко наконец расслабился. Он не знал тогда, что Мабон станет последним днем, когда он ступит в собственный дом до самого октября. И сейчас, входя в вестибюль и сжимая в своей ладони маленькую руку Линкса, он чувствовал себя иначе. Он посмотрел на Гарри и задумался: ощущает ли тот то же самое?       Гарри выглядел как обычно, и все же Драко уловил в воздухе сдвиг.       — Тут правда безопасно, мама? — спросила Лира, поднимая взгляд на мать. Она повернулась к Люциусу, когда тот повел их по дорожке. — Папа?       Люциус оглянулся на них, приближаясь к входным дверям. Драко задумался о том, как все выглядело раньше. Сколько времени потребовалось Пожирателям смерти, чтобы все исправить? И пожалел, что не знает этого. Он должен был быть здесь, а не сидеть взаперти с детьми, не пытаться игнорировать то, что его не было там, где он должен был находиться.       — Да, безопасно. Теперь мы под заклятием Фиделиус, — сказал Люциус. — Твоя тетя Белла скорее умрет, чем позволит кому-то нас найти.       Драко знал, что это правда.       — Значит, плохие люди нас не найдут? Правда? — проговорил Линкс.       Наверное, нападение было для них кошмаром наяву, подумал Драко. Для всех них.       И все то время Драко танцевал с восхитительным мужчиной и великолепной женщиной, будто у него не было в этом мире никаких забот. Драко поморщился и чуть крепче сжал руку Линкса.       — Плохие люди нас не найдут, — хрипло произнес Драко. Линкс утвердительно кивнул, словно верил каждому его слову.       О, как же Драко хотел, чтобы он верил.       Люциус распахнул двери и провел их внутрь.       Все выглядело безупречно; так, как и должно было быть. Лира и Линкс оглядывались по сторонам, а Нарцисса тихо напевала что-то себе под нос.       — Дети, идите. Пора обедать, — приказала Нарцисса.       Лира и Линкс потянулись к матери, и, вцепившись в нее, исчезли следом. Драко вздохнул, сжал переносицу и взглянул на отца. Но Люциус выглядел рассеянным. Он ушел, не сказав больше ни слова; он и без того сказал Драко слишком мало. Драко не был уверен, связано ли это с тем, что у отца слишком много дел, или с тем, что он просто не хотел касаться того, где был Драко тогда.       Он не знал, что предпочел бы — ярость отца Тео или возможное безразличие собственного.       Драко посмотрел на Гарри. Тот не проронил ни слова с тех пор, как они покинули Хогвартс.       Драко почти не видел его в Хогвартсе, но слышал. Слышал отзвуки его голоса на каждом шагу, видел, как Пожиратели смерти цепенели и поспешно исчезали, заслышав его приближение из-за угла.       Драко помнил слова своего отца, когда тот вернулся после той первой встречи: «Ты волен ходить, где пожелаешь». И когда Драко спросил, кто это сказал, попытался предупредить Гарри, чтобы тот был предельно осторожен, Люциус покачал головой и ответил: «Темный Лорд говорит, что ты волен ходить, где пожелаешь, и тебе не причинят вреда. Где угодно».       — С тобой все в порядке? — наконец спросил Драко.       Гарри задержался в вестибюле и глубоко вдохнул, закрыв глаза. Когда он снова открыл их, то посмотрел прямо на Драко.       — Мне нужно снова коснуться защит. Позволишь позже? — спросил Гарри.       Драко вздрогнул.       — Зачем? — требовательно спросил он. Он должен был защищать свою семью — пусть он и был чисто… чисто… — но он защитит свою семью. Он защитит.       — Я не причиню им вреда, — твердо сказал Гарри. — Я хочу иметь возможность защитить их, если придется. Детей.       Он не упомянул родителей Драко.       Но Лира... Линкс. Этого было достаточно.       Их было достаточно.       Драко согласился.       Гермиона не чувствовала ужаса, когда возвращалась в Шоломанс.       Беспокойство, конечно, было, и смирение перед однообразной рутиной разбора библиотеки. Но в ней уже не было прежнего страха перед Беллатрикс Блэк, который жил в ней до времени, что она провела в Хогвартсе.       Беллатрикс набросилась на нее в ту же секунду, как они втроем — она, Невилл и Гермиона — вернулись. Она оскалилась, и угрожающе надвинулась, нависая над ней тенью:       — У тебя была передышка, девчонка, но мы еще найдем тебе работу. Думаю, тебе совсем не хочется испытать на себе мой гнев, — прорычала Беллатрикс.       Гермиона ощутила призрак воспоминания — заклятие Круциатус, скользнувшее по ней, державшееся так долго, бесконечно долго; ровно до того момента, пока Невилл не увидел и не заставил ее прекратить. Но Беллатрикс не попыталась сотворить этого снова; не под бдительным взглядом Невилла. И все же Гермиона приняла это воспоминание. Она посмотрела на эту женщину и впервые осознала: та не такая большая, как казалась сначала.       Ее клыки были не так уж и велики. Ее волосы — не так уж зверино-непокорны.       Она была лишь женщиной, потомственной аристократкой, чуть более жестокой, чем большинство ее круга; с непомерной тягой к насилию и жаждой крови.       Но она была всего лишь женщиной.       Гермиона тоже была всего лишь женщиной.       Поэтому она посмотрела на Беллатрикс и сказала:       — Да, мэм, я займусь этим. — Она развернулась и уже собралась уйти…       — Куда это ты, черт возьми, собралась? — рявкнула Беллатрикс, посылая заклинание, которое предупреждающе скользнуло лишь в полу дюйме над головой Гермионы.       — Тетя Белла, серьезно? — твердо сказал Невилл. — Ты сама сказала ей приниматься за работу.       — Я еще не дала ей задания. Она не должна делать предположений. Умная девочка забыла, что здесь нельзя быть умной. Здесь ты пустоголовая. Ты голем, ждущий указаний, — завизжала Беллатрикс в спину Гермионы. И Гермиона все это слышала — принимала все. Когда-то она бы отшатнулась.       Даже съежилась бы.       Но Гермиона этого не сделала, потому что была свободна.       Она осознала это только сейчас, вернувшись в это место, — что магические оковы, связывавшие ее с ним, исчезли, разбитые тем грохотом в защиту. Если бы Гермиона захотела, она могла бы убежать далеко-далеко, и Беллатрикс Блэк никогда бы ее не нашла. Ей стоило огромных усилий не сорваться с места, когда ее поразило это знание.       Гермиона посмотрела на Невилла, и поняла, что он не знал — она еще не смогла ему сказать, но они оба понимали: что-то безвозвратно изменилось.       Назад пути не было.       — Мне нужно, чтобы она помогла мне кое с чем, — резко сказал Невилл.       Беллатрикс усмехнулась.       — С чем же?       Невилл, казалось, не продумал свою ложь так далеко. Он замялся, а затем в его глазах появилось ужасное выражение. Он почти позеленел, когда выдавил:       — С кое-чем… личным.       Гермиона вздрогнула от намека. Она посмотрела через плечо на Беллатрикс. Глаза Беллатрикс сузились от подозрения, а затем она рассмеялась — медленно и мрачно.       — Ладно, — протянула она. — Развлекайтесь.       Она резко развернулась и ушла, покачивая бедрами, и посмеиваясь себе под нос.       Гермиона и Невилл стояли неподвижно, пока женщина не скрылась за закрытой дверью. Гермиона повернулась к Невиллу, разминая пальцы.       — Думаю, мне теперь нужна палочка, — тихо сказала Гермиона.       Глаза Невилла расширились.       — Она почувствует…       — Не почувствует, — прошептала Гермиона. — Что бы ни сделал Гарри, я больше не привязана к защитам. Вассальная связь разрушена.       Невилл тихо выдохнул.       — Это сильно все упрощает. Да, мы достанем тебе… Подожди, куда ты идешь?       Гермиона уже уходила, двигаясь быстрее, чем когда-либо прежде смела в этом доме.       — В библиотеку! — крикнула она через плечо.       — Но она же уже сказала тебе…       — Дело в принципе, Невилл, — нетерпеливо сказала Гермиона. Она ускорила шаг; мысли ее кружились вихрем. — Ну что, ты идешь? Мне нужно написать эссе.       — Нам нужен порядок! — прорычал Флинт со своего места, брызжа слюной.       — Мы уже это пробовали, — выплюнул один из сторонников Гвендолин. Он свирепо посмотрел на Нотта; взгляд его горел. — Это дело вашей партии. Это вы их разозлили!       Обвинение оказалось достаточно веским, чтобы вызвать рев недовольства среди фракции Темного Лорда и ее сторонников. Люциус откинулся в кресле лидера большинства, наблюдая, как они лают и бушуют; каждый, срывая голос, продвигал свою повестку, а сторонники Гвендолин отвечали тем же. Люциус наклонил голову, поворачиваясь к женщине, застывшей в центре происходящего.       — И ваше мнение, лидер меньшинства? — тихо спросил Люциус. Он позволил себе один взгляд на главного чародея Волдеморта, но тот выглядел безразличным. Иногда Люциус не знал, является ли выражение Темного Лорда лишь маской или подлинным отражением его чувств. Он не знал, что хуже.       Он снова посмотрел на Гвендолин, которая разглядывала экземпляр Придиры, принадлежавший ее дочери. Люциус усмехнулся: он был рад, что Драко не подписался на откровенный бред, который пропагандировала эта тряпка. Он поднял взгляд на Визенгамот, легко находя Таддеуса Нотта. Люциус был уверен, что уж его сын подписался первым. Тот выглядел взбешенным.       Но говорить должна была Гвендолин.       Гвендолин, к которой обращался свежий выпуск Придиры.       — Это всего лишь слова, — сказала Гвендолин.       — Слова, — крикнул Пирс Паркинсон со своего места на трибунах. Он был бледен. — Гвендолин, ты не можешь говорить серьезно. Они обращаются к нам напрямую, обвиняют в бездействии, в некомпетентности… — Ни одно из этих слов не было ложью, подумал Люциус. Он снова сосредоточился на словах Пирса. Тот рявкнул: — Это не просто слова.       — И что ты предлагаешь? Отреагировать? — вздохнула Гвендолин, сжимая переносицу. — Разве мы уже не запретили продажу и распространение Придиры?       — Тогда нужно запретить само ее создание. Это недопустимо. Мы должны найти того, кто пишет этот… мусор, и уничтожить их, — прорычал Пирс.       Вокруг него остальные — Фадж, Амбридж и Бэгмен, если выделять некоторых — загудели в знак согласия. Люциус поднял бровь, заметив, что даже некоторые сторонники Темного Лорда кивают.       — Это будет нарушением свободы слова, — сказала Гвендолин. Почти сразу ее перебили собственные сторонники, вопя, что к черту свободу слова.       Люциус сдержал улыбку, наблюдая, как толпа близится к тому, чтоб начать пожирать саму себя.       — Я бы также хотел добавить, — вставил Розье со своего места, закинув ноги на спинку кресла Фаджа, и вдавив ступни в затылок мужчины, — что независимые силы пытались найти источник Придиры, и след всегда обрывался на почтовых отделениях по всей стране. Эти… диссиденты знают, что делают.       — Независимые силы? — требовательно спросила Амбридж, выпрямляясь.       Губы Розье изогнулись в кошмарной улыбке.       — Ну… не похоже, что ваши авроры в состоянии справиться со своей работой. Ох, Министерство действительно разваливается.       — Гвендолин! — проревел Пирс, пытаясь снова привлечь ее внимание.       Крики среди нейтральной партии и ее союзников стали громче.       На этот раз Люциус не стал скрывать улыбку.       — Так вот, я знаю, что Мыльная метель 1378 года звучит как полный бред, и это на самом деле так, — монотонно говорил Гарри, читая своей тщательно подготовленный текст. — Но на самом деле это важно, понимаете. Знаете ли вы, что за этой Мыльной метелью последовал Экономический…       — Гарри, это скучно. Мне скучно, — перебил Линкс.       Лира с энтузиазмом закивала.       — Нам правда нужно знать о человеке, который устроил мыльную метель в 1378 году?       Гарри хотел сказать, что да, потому что Нарцисса сочла бы это важным и, вероятно, когда-нибудь спросит об этом. Но было трудно лгать. Мерлин, Гарри ненавидел Историю магии. Она никогда не была его сильной стороной. Он постоянно проваливал большинство тестов по этому предмету и держался в Годриковой Впадине лишь благодаря тому, что был Чтецом. В конце концов, как Чтец он знал поистине важные вещи, и в их число уж точно не входила Мыльная метель 1378 года.       Прежде чем он успел придумать подходящую ложь, голоса других присутствующих в комнате снова стали громче, поскольку их спор накалился:       — Видишь! Ты только что это признала! Ты не следила за Придирой, так как ты вообще можешь иметь мнение? — воскликнул Тео.       Пэнси закатила глаза.       — Потому что у меня есть мозг, Тео.       — Неужто? — высокомерно спросила Дафна. Джинни, сидевшая рядом с ней, как обычно, хихикнула, и Дафна ухмыльнулась ей.       Сначала Гарри настороженно относился к этой дружбе, но он знал свою подругу. Он знал, сколько времени нужно, чтобы заслужить доверие Джинни, и как это сложно, и каким-то образом Дафне это удалось.       Лицо Пэнси потемнело, когда Джинни засмеялась.       — Твоя вассалка одевается в твои обноски и сидит с нами. Тебе не кажется, что она начнет строить иллюзии относительно своего истинного положения? — спросила Пэнси. Она всегда избегала того, чтобы обращаться к Джинни напрямую, вероятно, пытаясь заставить ту почувствовать себя вроде декорации в их обществе, но не более.       Джинни же мгновенно пришла в ярость и уже готовилась словесно уничтожить девушку, но Дафна оказалась быстрее:       — Может, она и не относится к высшему классу здесь, но она лучший человек из всех, кого я знаю, включая тебя, — усмехнулась Дафна. — Джинни ведет себя ровно так, как должна: с уверенностью человека, который может надрать тебе задницу, даже не вспотев.       Джинни расхохоталась.       — Дафна…       Дафна взглянула на нее широко раскрытыми глазами.       — Ну это же правда, разве нет? Ты дуэлянт. Сильный.       — И вообще, — продолжил Тео, — ты злишься только потому, что Придира конкретно выделила твоего отца. «Пирс Паркинсон, заметный симпатизант Темного Лорда, но не Пожиратель смерти, — еще один человек, который говорит об инвестициях в реформу пенитенциарной системы, однако его постоянное бездействие…»       — Довольно, — прорычала Пэнси. — Мой отец — уважаемый политик и обращается как к сторонникам Темного Лорда, таким как твой отец, Тео, так и к оппозиции, таким как твоя мать, Дафна.       — То есть он центрист, — перебил Тео. — Подожди, нет: он центрист, который подыгрывает каждой из сторон ради собственного выживания.       И спор снова взорвался.       Взгляды Гарри и Джинни встретились. Он задумался, не думает ли она о том же, что и он — что Гермиона должна была бы быть здесь, чтобы иметь право наблюдать хаос, который вызвали ее слова. Гарри лишь мельком прочитал ее последнее эссе. Драко сунул ему лишний экземпляр прямо перед тем, как он должен был начать урок, и он знал, что это вызовет бурю, потому что тем утром Люциус лишь взглянул на него, прежде чем поспешить на заседание Визенгамота.       — Мы можем перестать говорить о политике? — заныл Забини. Он повернул голову к Драко, глядя на него из-под ресниц.       Драко ни разу не пошевелился и ничего еще не сказал. Он выглядел глубоко погруженным в мысли, и просто сидел, уставившись на листок в своих руках. Рука Блейза лежала на спинке их общего дивана, и одним боком он прижимался к Драко. Он наклонился ближе, носом касаясь щеки Драко, но Драко все продолжал молчать.       — Нет, мы не можем перестать говорить о политике, — жестко отсекла Дафна.       — С каких это пор у тебя вообще на это знаний хватает? — огрызнулся Блейз, отстраняясь от Драко и глядя на нее с ленивой жестокостью, которая была для него естественной. — Дафна, еще пару недель назад ты не могла думать ни о чем, сложнее тревог о ширине своей талии, не то что толкать речи о равных правах вассалов.       — Эй, — рявкнула Джинни. — Не груби.       — Не разговаривай так с теми, кто выше тебя, — пренебрежительно сказала Пэнси. — Разве твоя мать не научила тебя манерам? Или она умерла?       Уши Джинни покраснели, и она так резко вскочила, что вся комната замерла. Ее палочка уже была в руке, и Пэнси отпрянула — слишком медленно, будь это настоящая дуэли она уже была бы мертва — и Джинни стиснула зубы.       — Джинни, — тихо, но твердо сказал Гарри.       Джинни повернулась к нему; глаза ее расширились, а ноздри бешено раздувались.       Этого хватило, чтобы Пэнси успела вернуть себе немного бравады.       — И что она сделает? — едко протянула Пэнси. — Она же просто…       — Заткнись, Пэнси. — Драко подался вперед, взгляд его застыл на Пэнси. Пэнси уставилась на него в ужасе. Драко продолжил: — Блейз и ты удивляетесь, почему же мы все говорим о политике. Наше существование, наш образ жизни — это по своей сути политика. Все, что у нас есть, обусловлено нашей близостью к политическим верхам того места, где мы живем. Придира лишь освещает это с точки зрения, отличной от вашей, но оттого не менее важной. Твоя жизнь не стоит больше, чем чья-либо еще, только из-за выдуманной кастовой системы Темного Лорда.       Повисла пауза, и Забини застонал.       — Драко, ты такой занудный, — пробормотал он, кладя руку на бедро Драко.       Драко нахмурился.       — Может быть, — резко сказал он. — Но это правда. Даже ты, Блейз. Ты и твоя мать, которая отказывается даже выражать политическое мнение, — ты политичен. Аполитичность — полноценный политический выбор, который она может себе позволить делать. Который ты можешь себе позволить. Так что не сиди здесь и не делай вид, будто все это ненастоящее. Или не имеет никакой важности. Потому что это не так. Люди страдают. Люди с магией. Люди без нее. Люди, у которых нет равного шанса чего-то добиться в этом мире, потому что он изначально устроен против них. И помимо кастовой системы, здесь назревает война между фракциями. И скоро нас всех на нее призовут.       Пэнси вздрогнула.       — Драко, дорогой, не говори таких вещей.       Серые глаза Драко стали холодными, как алмазы.       — Пэнси, дорогая, не будь слепой.       Снова наступила тяжелая, злая тишина, когда никто не знал, что сказать.       Гарри почувствовал укол гордости. Он помог этому случиться.       Он чувствовал себя чуть менее беспомощным: их еще можно спасти.       И тут дверь открылась.       Нарцисса Малфой заслонила собой проем.       Гарри поморщился и повернулся к близнецам, громко объявляя:       — Итак, лопнувший Экономический пузырь магов XIV века привел к…       — Мама, что случилось? — спросил Драко.       Краем глаза Гарри увидел, как Нарцисса подошла к нему.       Гарри поднял взгляд, широко раскрыв глаза.       — Гарри, — холодно сказала Нарцисса.       Драко посмотрел на нее в замешательстве, но ни она, ни Гарри не взглянули на него. Нарцисса держала сложенный кусок пергамента между двумя пальцами. Гарри уже знал, чья рука написала слова, которые он увидит, даже не разглядев почерка. Она протянула записку Гарри, и Гарри осторожно взял ее.       У него уже пересохло во рту.       — Сегодня вечером? — прошептал он.       Нарцисса кивнула.       — Думаю, да. Добби сейчас приводит в порядок твою парадную мантию.       — Хорошо. Спасибо, — сказал он, хотя вовсе не имел этого в виду. Гарри развернул записку. На ней было совсем немного слов, написанных самым изящным, летящим почерком, который Гарри когда-либо видел:

      Сегодня вечером. 21:00. Не опаздывай.

И не прячься от меня; я тебя найду.

      — Гарри? — спросила Джинни.       Гарри забыл, что она здесь. Он быстро встал и, скомкав пергамент в кулаке, бросил его в огонь. Он постоял спиной к комнате мгновение, и сделал глубокий вдох, прежде чем повернуться обратно ко всем.       — Дети, сегодня вечером я не смогу уложить вас спать. Ваша мама это сделает, — осторожно сказал Гарри, отказываясь отвечать на вопросы, сияющие в их глазах.       — Темный Лорд снова тебя вызывает? — надула губы Лира.       Джинни болезненно зашипела, но промолчала. Гарри хмыкнул. Он чувствовал на себе тяжесть чужих взглядов — Пэнси и Блейза, их острое, пронзительное любопытство. Он не знал, что может увидеть, если посмотрит на Дафну и Тео, а потому просто не смотрел.       — Да. И мы не говорим «нет» Темному Лорду, — произнес Гарри с жестокой улыбкой.       Каждый в комнате расслышал ложь в его словах. Расслышал и ярость, что билась в ней. Гарри позволил им это.       Гарри уже бывал здесь прежде. Его не нужно было провожать в комнату — он и сам знал дорогу. Он чувствовал новую магию, пропитавшую поместье Риддлов; ощущал ее густые оттенки на небе. Магия еще не въелась в стены и в фундамент, но Гарри сомневался, что это когда-нибудь вообще случится. Вся она тянулась к своим истокам. Волдеморт был черной дырой в центре своего замка, и Гарри, попав в его гравитацию, двигался вперед, ведомый ею.       Волдеморт встретил его еще до того, как Гарри решился постучать, и распахнул дверь сам. Гарри поднял на него взгляд и тут же отвел глаза: ожидание в глазах старшего мужчины было слишком тяжелым, чтобы выдержать его в первые же тридцать секунд встречи.       — На этот раз без чая? — спросил Гарри, бросив быстрый взгляд на Темного Лорда и проходя мимо. Он делал вид, что его нисколько не трогает то, что этот мужчина сам открыл дверь и теперь нависал над его головой, придерживая ее.       Взгляд Гарри упал на кофейный столик, где стояли бутылка вина и два бокала.       — Уже поздновато для чая, Гарри, — сказал Волдеморт.       Гарри фыркнул и сел, подавшись вперед. Он ничего не смыслил в вине, зато был хорошо знаком с дерзостью. Ее у него было с избытком. Он вытащил палочку, коснулся пробки — та вылетела с куда большей силой, чем требовалось, и ударилась о потолок. Гарри налил себе бокал и поднял взгляд на Волдеморта, приподняв бровь. Волдеморт задержался у двери, с легким любопытством наблюдая за ним.       Гарри взял бокал, откинулся на диванчике и сделал глоток. Невероятным усилием воли он удержался от того, чтобы не поморщиться от горького вкуса. Волдеморт фыркнул, будто видя его насквозь. Гарри поджал губы.       — Твоя палочка — сестра моей палочки, — заметил Волдеморт, присоединяясь к Гарри. Он опустился в свое кресло, более похожее на трон, и выглядел теперь как благосклонный властелин всего сущего. Это было до омерзения раздражающе.       — Я слышал. Не знаю, что это значит. Кроме того, что сердцевины у нас одинаковые, — сказал Гарри. Он снова отпил вина; на этот раз вкус уже не показался таким резким.       — Это значит, что мы равны по потенциалу, — высокомерно произнес Волдеморт. — Это значит, что таких, как мы, нет.       — Мы особенные?       — Мы превосходны, — отрезал Волдеморт. — Ничто не может нас коснуться.       Гарри нахмурился, глядя на рубиновую жидкость в своем бокале. «Мы», сказал этот человек. Будто их союз был предопределен. Гарри не знал, что делать с этим знанием. Он не знал, что сказать; не знал, что чувствовать. Он провел пальцем по кромке бокала и отвернулся. Волдеморт казался… менее собранным, чем прежде.       Но Гарри не мог с ним сразиться. Да он и не был настолько глуп, чтобы попытаться убить его в лоб.       На столике стоял канделябр. Гарри мог бы проломить ему голову. Но у него никогда не вышло бы подобраться достаточно близко. У него не было эффекта неожиданности.       Он мог бы разбить бокал и заколоть его… нет.       Гарри откинул голову на спинку дивана и произнес:       — Ничто не может нас коснуться, кроме смерти. Рано или поздно.       Он почти физически ощутил, как настроение Волдеморта сменилось на леденящую злость.       — Смерть — конец, предназначенный для куда менее могущественных волшебников, чем я, — холодно сказал Волдеморт.       Гарри хмыкнул, приподняв бровь:       — Ты когда-нибудь думал, каково это — умирать?       — Я стараюсь не думать о подобном, — сказал Волдеморт.       Гарри кивнул.       — А я думаю. Наверное, это проще, чем заснуть.       Волдеморт приподнял одну бровь.       — Какая поразительная для твоих лет мрачность.       — Спасибо, — настороженно протянул Гарри. Волдеморт произнес это так, словно сделал комплимент. Гарри откинулся на диван, закинул ноги и оперся на подлокотник. — Так зачем я здесь?       — Возможно, мне нравится твоя компания, — просто сказал Волдеморт.       Гарри прищурился.       — У тебя нет более подходящих кандидатур для разговоров? — спросил он.       Волдеморт провел пальцем по своим черным волосам, наконец разрушив безупречную укладку. Он стал выглядеть еще привлекательнее. Гарри изо всех сил старался этого не замечать, но выходило плохо, когда Волдеморт смотрел на него так, будто пытался заглянуть в самую душу.       — Я сам выбираю, с кем говорить, и я выбрал тебя, — сказал Волдеморт. Какая напыщенность.       Гарри едва не рассмеялся.       — Ну, ты ничего не говоришь, — бросил Гарри.       Волдеморт приподнял бровь.       — Я всегда должен вести наши беседы, Гарри? — осведомился он.       — Ладно, — рявкнул Гарри. Он постучал пальцами по коленям, пытаясь придумать, что сказать. — Хорошо. Англия. Ты хочешь убрать Гриндевальда. Что ты планируешь делать дальше?       — Править.       Гарри закатил глаза.       — У тебя подготовлена хоть какие-нибудь политические стратегии?       — Ты спрашиваешь, потому что у тебя есть предложения? — насмешливо поинтересовался Волдеморт. Он приподнял бровь, словно сама мысль о том, что Гарри может хоть что-то предложить для улучшения Англии, была нелепа.       — Я религиозная фигура. Ты не знаешь, где проходит черта между церковью и государством? — огрызнулся Гарри, не сумев удержаться от шпильки.       Уголок губ Волдеморта дрогнул.       — Ты ужасное создание.       Гарри рассмеялся.       — Спасибо еще раз. Столько комплиментов за раз, — протянул он. Наклонился вперед. — Предложение первое: отменить кастовую систему.       — Боюсь, не могу.       — Зачем ты вообще ее ввел? — выдавил Гарри. — Я знаю, раньше ее не было.       Волдеморт допил остатки вина и поставил бокал.       — Подобное обвинение в корне неверно, Гарри. Она существовала. В менее формальном виде. Я же говорил тебе, Гарри, я был их «грубой силой».       Глаза Гарри расширились.       — То есть… ты… маглорожденный?       Глаза Волдеморта сузились.       — Полукровка. Я наследник Слизерина, помнишь?       — Я тоже полукровка, — признался Гарри. Он не знал, зачем сказал это. — Моя мать… маглорожденная. Отец — чистокровный.       — Поттер. Ты мог бы быть одним из Священных Двадцати Восьми, если бы твоя семья не состояла сплошь из предателей крови, — произнес Волдеморт. Он наблюдал за Гарри, ожидая возражений, или, по меньшей мере, вспышки гнева от этого ярлыка.       Для Гарри он ничего не значил.       — Кровь — ничто. Магия — все, — возразил Гарри. — И я много знаю о магии. Даже больше, чем ты.       — Ты так думаешь?       — Я это знаю, — сказал Гарри. — И я знаю, что ты считаешь это все историями. Сказками. Ты думаешь, мы безумны. Ты думаешь, я безумен. Потому что я Чтец, а ты — неверующий. Но ты видел, что я делаю на медитациях. Ты чувствуешь Магию так же, как и я, всякий раз, когда мы говорим…       Волдеморт перебил:       — Так ты это называешь? Магия? Ты чувствуешь ее, когда говоришь со мной?       — А как бы ты это назвал? — парировал Гарри.       — Жжением, — сказал Волдеморт, подаваясь вперед; глаза его вспыхнули ярче, алым. — Ты знаешь, что значит гореть?       Гарри хмыкнул, и слегка приподнял голову с подушки, на которую откинулся пару секунд назад.       — Я думал, мы говорим о смерти.       — Мы и говорим. La petite mort, — произнес Волдеморт.       Гарри был еще подростком, и французского не знал, но грязные шутки понимал. Он густо покраснел, когда Волдеморт ухмыльнулся, довольный своей победой. Гарри попытался отмахнуться от него, но темно-красные щеки выдали его с головой.       — Почему ты все сводишь к сексу? — простонал он.       Волдеморт хмыкнул.       — Все в мире связано с сексом, кроме секса.       — А с чем тогда связан секс?       — С властью, — прошипел Волдеморт.       Гарри вышел из камина в темный атриум. Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки, но губы сами собой растянулись в улыбке. В ушах все еще звучал баритон Темного Лорда. В этот раз все прошло не так уж плохо. Без дуэлей. После того как Гарри свел разговор с темы секса, беседа потекла почти приятно — обмен репликами ни о чем, по сути. Слова мужчины — ты ужасное создание — заставили Гарри тихо хихикнуть, и он тут же попытался подавить смешок.       — Гарри. Что ты делаешь?       Гарри ахнул. Одним быстрым движением он выхватил палочку и послал оглушающее заклятие. Он промахнулся только потому, что Драко Малфой соскользнул со стула, на котором сидел, и пригнулся, быстро уходя вперед. Он бросил на Гарри яростный взгляд.       — Дерьмо, прости, — пробормотал Гарри. — Я не…       — Что ты делаешь? — снова спросил Драко, глядя на него снизу вверх. Гарри присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне; Драко явно не собирался вставать.       Гарри сглотнул.       — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.       — Ты только что был на чаепитии с Темным Лордом, да? — спросил Драко.       Гарри не смог встретиться с ним взглядом и потому уставился на его левое ухо.       — Да. И что?       — Почему ты хихикаешь? Почему ты улыбаешься?       — Это преступление? — рявкнул Гарри, и его губы искривились в усмешке. — Я вспомнил кое-что, что Джинни однажды сказала.       Он украдкой глянул на Драко. Драко выглядел так, будто не знал, верить ему или нет. Он все еще недостаточно хорошо знал Гарри, чтобы понять, что тот ужасный лжец. На мгновение Гарри обрадовался, что его допрашивает именно Драко, а не кто-то другой.       — Я не идиот, — наконец сказал Драко. — Я знаю, что ты пытаешься… выбраться. Ты хочешь, чтобы все выбрались.       Гарри почувствовал, как страх ледяными искрами пробежал по позвоночнику.       — Заткнись, — прошипел он.       Драко подался вперед, подтянув колени под себя.       — Я знаю. Ты сближаешься с Волдемортом ради этого? Ты собираешься что-то сделать? Попросить его…       Гарри глубоко вздохнул и крепко сжал кулаки, пытаясь задушить желание наложить на Драко заглушающее заклятие.       — Нет, — отрезал он. — И если бы я этим и занимался, то точно тебе не сказал бы.       Он не хотел звучать так резко и жестоко. Не хотел быть таким подозрительным и недоверчивым. Но Драко посмотрел на него с обидой.       — У меня нет Темной Метки на руке, — прошептал Драко.       Гарри на мгновение закрыл глаза и вдохнул. Когда открыл их снова, в его словах была честность:       — Я и сам не знаю, что делаю, так что все равно не смог бы тебе сказать.       Было неловко. Джинни не хотела, чтобы было неловко, но по итогу так вышло.       Стол накрыли на четверых, и Джинни, усаживаясь, чувствовала себя так, будто ждет казни. Она поправила мантию, и устремила взгляд прямо на пару, стараясь стряхнуть с себя тревогу. Рон был на краю ее поля зрения — мутный, но видимый образ. Это все облегчало.       — Спасибо, что пришли, — сказала Флегма… тьфу, Флер. Она ярко улыбнулась, откинув серебряные волосы за ухо, наклонилась и поцеловала шрамы Билла, а затем поставила на стол огромный горшок. — Это… я не знаю, как по-английски. C'est baeckeoffe.       — А что там внутри? — спросил Рон.       Джинни не была уверена, что именно — женщина или, признаться, очень аппетитно пахнущая еда — придало его голосу такую сладкую мечтательность. Джинни была не особо щедра на доброту, но сейчас ей было трудно. Ей трудно было даже смотреть на Билла Уизли — Билла Уизли, которого она еще несколько месяцев назад считала мертвым, Билла Уизли, которого теперь совсем не знала.       — Баранина, говядина, свинина, вино, картофель… — перечисляла Флер.       Джинни проигнорировала ее и принялась изучать Билла, который улыбался ей, разливая вино по четырем бокалам. Он чуть раздался в талии. И челюсть его смягчилась. Раньше он будто весь из жестких линий, прорезанных крепкими мышцами состоял — ровно такой, какими и должны быть солдаты. Но здесь ему не приходилось сражаться. Не так, как им. Его сделали мягким богатая еда Флер Делакур, вино и самодовольство.       — Как работа? — резко спросила Джинни, когда Флер наконец села, разложив густое рагу по четырем белым фарфоровым тарелкам. Они были одинаковые; у их матери тарелки никогда не совпадали.       — Частенько задерживаюсь допоздна, — сказал Билл. — Но это приносит удовлетворение.       — Правда? — протянула Джинни. Она проигнорировала руку Рона, предупреждающе сжавшую ее колено.       — Это просто восхитительно, Флер, — сказал Рон, будто пытался укротить Джинни, а не поддержать. Он улыбнулся Флер.       Джинни отпила вина и попробовала еду. Она была хороша. Но не так хороша, как у их матери.       — А у тебя как с работой, Флер? — резко спросила Джинни. — Чем ты занимаешься?              Джинни не сводила с нее взгляда, пока эта глупая женщина толкала какую-то дурацкую речь о своей дурацкой должности в Гринготтсе. Работа на полставки в Гринготтсе, чтобы улучшить свой английский. Это звучало так обыденно. Так нормально. Рон усугубил положение, спросив о ее детстве. Детство Флер в Париже, обучение в Шармбатоне, жизнь без борьбы. Без голода.       — Так как ты получила эту работу, Флер? — спросила Джинни, перебивая монолог Флер о ее младшей сестре Габриэль. — Через должность твоей матери как аколита, да? И каково тебе сейчас, когда Альянс вытесняют из Англии?       — Джинни! — предупреждающе воскликнул Билл.       Джинни не отвела взгляда от девушки с сияющей кожей и серебряными волосами, даже когда рука Рона сжалась на ее колене. Флер потерла подбородок, задумавшись серьезно.       Она встретилась взглядом с Джинни.       — Мою семью сейчас готовят к депортации. Единственная причина, по которой я остаюсь здесь — мои связи с банком, — призналась Флер.       — Грядет война. Ты собираешься остаться здесь и встретить ее? — с вызовом спросила Джинни, приподняв бровь и окинув Флер долгим взглядом.       Флер наклонилась вперед.       — Я могу. Я буду. Я должна.       — Ты не хочешь сбежать?       — Джин, ну хватит, — вздохнул Рон.       Джинни резко тряхнула коленом, сбросив его руку.       — Нет. Мой муж здесь. Он не очень боец. Я — да, — сказала Флер с игривой улыбкой, игнорируя явные звуки несогласия Билла.       Рон фыркнул.       — Уже называешь его мужем?       Билл оскалился в нервной улыбке. У Джинни сжался желудок, когда он взял Флер за руку.       — Ну… поэтому мы вас и позвали. Мы хотели… из-за того, что родители Флер так тесно… связаны с Альянсом, ее заявление на гражданство сочли подозрительным. Нам пришлось пожениться, чтобы ускорить процесс, — объяснил Билл.       Это был сложный способ сказать, что они тайно поженились и даже не пригласили их быть свидетелями. Джинни задумалась: а кто же тогда был свидетелем? Есть ли у Билла здесь друзья, о которых она не знает? Она понятия не имела, как должна смириться с мыслью, что у ее брата есть дорогие сердцу люди, которых она не знает. Она понятия не имела, как должна смириться с тем, насколько велик мир.       — Поздравляю, — сказал Рон, наклоняясь, чтобы пожать руку Биллу. — Придется использовать вас двоих как образец, чтобы убедить Гермиону.       Джинни фыркнула.       — Удачи, — пробормотала она, отворачиваясь и пряча лицо от доброты в глазах Флер. Она предпочла утопить свою горечь в густом рагу.       — Я до сих пор не могу поверить, что она дала тебе шанс, — засмеялся Билл. Он покачал головой, все еще глядя на Рона и Джинни так, будто не верил, что они здесь спустя все эти месяцы. — Я просто… вы здесь.       — Ненадолго, — сказала Джинни.       Билл нахмурился.       — Думаешь?       — У Гарри есть план, — сказала Джинни. Она, однако, не раскрыла его. Никто не должен был знать, кроме той небольшой группы людей, что собралась в доме Луны в тот день. Иначе план оказался бы под угрозой.       — Ну, Гарри… он молод, — сказал Билл, и голос его был полон сомнений.       Рон прищурился.       — Он еще и Чтец, — добавил он.       Флер прочистила горло.       — Но что это значит на войне?       — Все, — прорычала Джинни, и Билл снова уставился на нее так, будто не узнавал. Джинни покачала головой. — У него есть цель. Родители Невилла и Андромеда с Тедом ее знают.       — Цель — это не план, — сказал Билл. — Его последний план привел вас всех сюда.       Рон покачал головой.       — Несправедливо говорить так. Мы взрослые. Мы знали, что творим. И теперь все будет просто. Теперь у нас есть человек внутри, который поможет добыть Распределяющую Шляпу.       Билл замер. Рука Флер сжалась в кулак рядом с тарелкой.       — Человек… внутри? — переспросила она.       — Да, — сказала Джинни, глядя прямо на Билла. — Ты. Ты должен добыть ее для нас.       Билл поперхнулся.       — Ты понимаешь, под какой охраной эта штука, скорее всего, находится? Кровные чары, проклятия, заклятия, и я знаю, люди думают, что это слух, но в Гринготтсе есть дракон…       — А ты разрушитель проклятий, — твердо сказал Рон. — Ты как раз в том положении, чтобы это осуществить.       — Это поставит его в опасность… — начала Флер с тревогой.       И Джинни устала от невыносимой мягкости, которую они демонстрировали. От нежелания перемен. От их самодовольства.       — Это война, — ровно сказала она, заставив Флер замолчать. — Так быстро забыл, как быть солдатом, Билл?       И Билл посмотрел на нее с грустью, тошнотворно похожей на жалость.       — Я никогда и не должен был узнавать, как быть солдатом. Это было несправедливо. Я был ребенком, — тихо сказал Билл.       — Жизнь несправедлива, Билл, — пробормотал Рон. — И дело не в справедливости. Дело в том, что правильно.       Остаток ужина они провели в молчании.       Регулус пошел открывать дверь прямо посреди шахматной партии.       Рон хотел встать, но был его ход, и поднялся Регулус. Он отмахнулся от беспокойства Рона и выпрямился, придавая лицу бесстрастное выражение. Это означало, что он ожидал одного из своих бывших дружков-Пожирателей смерти. Рон задумался, не значит ли это, что ему тоже следует начать вести себя как настоящему вассалу. Он услышал тихий голос Регулуса:       — Здравствуйте, могу я вам помочь?       — Здравствуйте, вы Регулус Блэк?       Рон узнал этот голос. Он знал его так же, как собственное дыхание.       Он сразу вскочил и проскользнул через раздвижные двери гостиной, и, не обращая никакая внимания на Регулуса, уставился на женщину в дверях.       Ее волосы сияли ярче, чем за последние месяцы, — она нарядилась и сделала все, чтобы каждый локон лежал безупречно. Ее кожа лоснилась, а на лице играла мягкая улыбка, пока она поправляла фиолетовую мантию, которая, как Рон практически мгновенно узнал, явно принадлежала Луне.       — Эм, да? — начал Регулус. — А вы кто?       — Гермиона Грейнджер, — прошептал Рон.       Регулус отступил на шаг.       — А.       Гермиона Грейнджер одарила Рона сияющей улыбкой через плечо Регулуса.       — Любимый, как ты?       Рон шагнул вперед, втянул ее внутрь и крепко обнял. Она обняла его в ответ, положив руки ему на спину, и уткнулась лицом в его грудь. Краем глаза Рон увидел, как Регулус закрыл дверь.       — Ты меня спрашиваешь? — пробормотал он ей в волосы. — Это ты исчезла. Где ты была?       — В Хогвартсе, — сказала Гермиона. Она отстранилась и посмотрела на Регулуса. — Вы не знали? О нападениях?       Брови Регулуса сошлись.       — Я слышал о них, но… на меня не нападали. Дом Блэков защищен заклятием Фиделиуса. А теперь, мисс Грейнджер, мы очень рады вас видеть, но я должен спросить: как вы нашли это место?       — Невилл Лонгботтом, ваш кузен, подопечный Беллатрикс, — ровно произнесла Гермиона. Она шагнула вперед, протягивая руку Регулусу, стоя прямо и бесстрашно глядя ему в глаза. Она посмотрела на Регулуса, а затем выразительно перевела взгляд на свою руку. Он пожал ее. — Приятно познакомиться, Регулус Блэк.       — И мне, мисс Грейнджер, — сказал Регулус, озадаченно. Он, похоже, не знал, что о ней думать.       Рон усмехнулся: никто не знал, что думать о Гермионе Грейнджер.       — Я так рад, что ты здесь, — искренне сказал Рон.       Щеки Гермионы слегка порозовели, и она отвела взгляд.       — Ладно. Дай я расскажу. Патронус от матери Малфоя привел нас обратно в Шоломанс. Поместье было под атакой. Они пока не уверены, кто именно напал. Может, Орден?       — У них нет таких сил, — возразил Рон. Он бросил настороженный взгляд на Регулуса. Тот все еще заинтригованно смотрел на них двоих. — Мы будем наверху?       Рон ненавидел, что это прозвучало как вопрос. Он не смог толком разобрать выражение лица Регулуса, но не стал ждать ответа, схватил Гермиону за руку и быстро потянул ее вверх по лестнице. Он заметил силуэт Кричера в одном из дверных проемов гостиной и ускорил шаг: ему не хотелось, чтобы Кричер начал осыпать ее оскорблениями.       Когда он добрался до своей спальни, то захлопнул за ними дверь и прижался к ней спиной. Гермиона вытянула шею, заглядывая через его плечо.       — О, твоя комната намного лучше моей. Как так вышло, что мне достался худший Блэк? — вздохнула Гермиона.       Рон фыркнул.       — Тут не все так радужно. Он заставлял меня брать уроки этикета, — сказал он, а затем наклонился и крепко прижался губами к ее губам.       Гермиона ощутимо расслабилась в его руках, и коротко выдохнула в поцелуй, потянувшись навстречу. Поцелуй вышел совсем не целомудренный, но и грязным его назвать было нельзя. Для Рона Гермиона всегда была желанной. Он находил ее прекрасной, сексуальной, раздражающей — и наделенной всеми теми чертами, что он хотел видеть в своем любимом человеке, даже если порой она была слишком упрямой и чуточку высокомерной. Но сейчас он просто хотел быть рядом с ней, и чувствовать ее тепло.       Он отстранился, улыбаясь, и они коснулись лбами.       — Мерлин, я скучал по тебе, — повторил он.       — И я по тебе, — мягко сказала Гермиона. Она оставила один, два, три поцелуя по линии его подбородка, прежде чем выскользнуть из его объятий и пройтись по комнате, с любопытством разглядывая тяжелые парчовые занавеси на балдахине, прочный блестящий дуб тумбочек, и огромный шкаф в углу. — Намного лучше моей.       — Мне жаль, — сказал Рон, и он действительно имел это в виду.       Гермиона покачала головой.       — Нет, думаю, мы все там, где нам и нужно быть. А теперь идем, присядем. Я расскажу тебе, что знаю.       Рон сел рядом с ней на кровать и внимательно слушал, пока она рассказывала о своем коротком визите в Хогвартс. Она говорила об устройстве школы, и о том, как Пожиратели Смерти проникли туда. Говорила о тех немногих взглядах, что ей удалось бросить на Темного Лорда Волдеморта. Говорила о Гарри.       — И Темный Лорд сам это сказал? Что Гарри может ходить где хочет? — спросил Рон, пораженный.       Гермиона яростно закивала.       — Да, и я понятия не имею почему. Он просто… бродил и ни разу не попал за это в неприятности. Ходил по Хогвартсу, пел, исследовал, а Темный Лорд… всегда наблюдал за ним.       — Думаешь, он его подозревает? — тихо спросил Рон.       Гермиона нахмурилась.       — Не знаю. Гарри может показаться интересным тому, кто не понимает его связи с Магией. Возможно, он думает, что у Гарри есть сила, которой нет у него. Сила, которую он хочет заполучить.       Рон тяжело сглотнул; тревога тисками сжала грудь. Он не знал, что делать. Не знал, как защитить Гарри от этого. И он понимал, что не его это задача. Лили предельно ясно дала им понять: его дело — быть другом Гарри, а не его щитом. Но Гарри жертвовал слишком многим; подвергал себя огромной опасности.       — Нам просто нужно убедиться, что у него никогда не будет возможности эту силу отнять, — тихо сказал Рон.       Гермиона кивнула.       — Думаю, Джинни согласится, — сказала она и откинулась назад, опершись на руки и улыбаясь Рону. — Ты читал мое эссе?       — Оно было гениально, как всегда, — сказал Рон. — Регулус говорит, ты устроила Визенгамоту настоящий разгром. Розье все ему рассказал в прошлый раз, когда заходил.       — Он часто заходит? — спросила Гермиона.       Рон фыркнул.       — Да, это раздражает. Его как-то внезапно стало слишком много. — Рон подвинулся ближе и взял Гермиону за руку. — Но каково там было? В Хогвартсе?       Лицо Гермионы исказилось, словно она пыталась сдержать чих или всхлип. Она посмотрела на их сплетенные руки.       — У меня такое чувство, будто у меня что-то украли, — тихо сказала Гермиона. Она подняла на Рона свои карие глаза. — Это место, где мы должны были вырасти. В этом волшебном, потрясающем месте… Мы должны были учиться там, взрослеть, становиться собой, и это у нас отняли.       Рон сглотнул. Он слышал истории о Хогвартсе. Все слышали. Но для них это была лишь красивая сказка. Пока вдруг слова не обрели форму, не воплотились в реальность, потому что Гермиона увидела все своими глазами. Она коснулась, почувствовала, дышала воздухом этого магического места.       — Мне жаль, — тихо сказал он.       Гермиона посмотрела ему в глаза.       — Нет, это мне жаль, — тихо сказала она. — Там был один маглорожденный ученик, кажется. В Пуффендуе. Мантия у него была новая, но он никому не… не смотрел в глаза. И я спросила, и оказалось, что одному маглорожденному дают право поступить каждый год, только если оказывается, что он… особенный. Выдающийся.       Рон знал, о чем она думает: сложись все иначе, выбрали бы ее. Кого еще-то?       — Ты бы хотела… — начал он.       Гермиона резко развернулась на кровати, внезапно усаживаясь на него верхом. Руки Рона легли на ее бедра, находя привычное, любимое место. Ее руки обвились вокруг его шеи.       — Нет, — выпалила Гермиона. — Я была одна… так долго. Все, что я знала — это как быть одной. А потом я попала в Годрикову Впадину. И познала дружбу, семью… тебя. Будь все иначе, я бы не смогла держать тебя в своих объятиях, и, я знаю, такая жизнь была бы невыносима.       Уши Рона вспыхнули, а сердце заколотилось в груди.       Мерлин, он любил эту женщину.       Мерлин, он умер бы за эту женщину.       Он не знал, что делать со всей этой любовью. Не знал, за что Магия сочла его достойным такого дара.       — Думаю, я знал тебя… любил тебя всю свою жизнь, — прошептал Рон.       И затем они снова целовались. Гермиона толкнула его на спину, устраиваясь сверху, и снова накрыв его губы своими. Он перевернул их и раздвинул коленом ее бедра. Она двинула тазом, и во всем этом не было ни грубости, ни спешки — снять одежду было подобно сбрасыванию старой змеиной кожи.       Тело льнуло к телу, дыхание терялось в дыхании. Рон впитывал ее тепло, а ее пальцы оставляли синяки на его плечах. Он вошел в нее, и она вскрикнула, выгибаясь. Он опустил руку, скользнул пальцами, касаясь ее так, как ей нравилось.       Они давно оставили позади неловкие подростковые попытки. Не было нужды прятать близость за колкими спорами или смущенными шутками-уколами. Здесь они были одни и были они влюблены. Они научились, как приносить друг другу удовольствие.       — Сильнее, — выдохнула она; голос ее влажным жаром опалил его горло. Она крепче обхватила его, когда они двигались к разрядке.       Рон любил заниматься с Гермионой любовью, но то, что было после, он любил не меньше. Ему нравилось наблюдать, как Гермиона собирает себя по кусочкам, как напряжение и усталость сходили с ее лица, делая ее отчего-то ужасно юной, пока она не приходила в себя.       Она повернулась к нему, поджала губы, увидев, что он смотрит, и легко шлепнула тыльной стороной ладони его по груди.       — Что? — взвизгнул Рон.       Гермиона фыркнула.       — Думаешь о том, как ты хорош? — протянула она, скатываясь с кровати и хватая палочку Рона. Быстрым взмахом она наложила на их одежду очищающее заклинание. — А теперь одевайся.       — Вообще-то я думал, какая ты красивая, но ладно, — сказал Рон, и ухмыльнулся, когда Гермиона отвела взгляд, хотя его собственные уши пылали огнем. — И уже одеваться?       Гермиона надела халат и глянула на Рона через плечо, застегивая пуговицы.       — Да, я хочу поговорить с твоим… покровителем.       В ее глазах было то решительное выражение, которое говорило Рону: это плохо кончится.       Он оказался прав, когда она потащила его вниз по лестнице и принялась заглядывать в каждую комнату, в поисках Регулуса. Они нашли его на кухне — к несчастью, Кричер как раз подавал ему чай.       — Не смотри на него, Гермиона, он ужасен, — пробормотал Рон.       Регулус нахмурился.       — Не будь грубым, садись, — строго сказал он.       Рон вздохнул: он уже мог сказать, что этим Регулус заработал несколько очков репутации. Гермиона благодарно кивнула.       — Да, можно нам присоединиться к вам за чаем? — спросила Гермиона.       — Я был бы оскорблен, если бы вы не присоединились, — сказал Регулус. — Кричер?       — Грязнокровки в доме Хозяйки. Какой позор, мастер Регулус. Какой позор, — пробормотал Кричер, бросая на Гермиону самый ядовитый взгляд из своего арсенала.       — Эй, — рявкнул Рон.       — Кричер, — предупредил Регулус.       Но Гермиона просто села за стол и деловито сказала:       — Ваша кузина, Беллатрикс, говорила мне вещи и похуже.       — И мне жаль это слышать, — сказал Регулус. Он звучал мягко и спокойно, и Рону показалось, он это и вправду имеет в виду, даже если выражение лица Регулуса ничуть не изменилось. — Что ж, мисс Грейнджер, надеюсь, мой дом пришелся вам по вкусу.       — Да, — согласилась Гермиона. — Спасибо. За то, что позаботились о Роне.       — Эй, я не младенец, — возмутился Рон, садясь. Он налил Гермионе чай, даже не дожидаясь, пока она попросит, и проигнорировал одобрительный кивок Регулуса.       — Да, но все же. Тебе могло повезти куда меньше, — сказала Гермиона. — Я просто рада, что это не так. Нам… очень повезло. Я видела… лагеря смерти.       Регулус поморщился.       — Ах, да, — неловко сказал он.       Рон нахмурился.       — Лагеря смерти?       Лицо Гермионы исказилось от отвращения.              — Малфой-младший — Драко — говорит, что Темный Лорд предлагает военным преступникам контракты на полтора года. В обмен на работу на раскопках в Хогвартсе они отрабатывают контракт и входят в кастовую систему как полукровки, а не вассалы. Их называют лагерями смерти, потому что большинство умирает, не дожив до конца срока.       У Рона скрутило живот.       Это было жестоко. Ничего более жестокого он в жизни своей не слышал — давать людям надежду, давать выход… Зная, что достигнуть его шансов у них нет. И он был уверен, что Волдеморт наслаждается этим. Он получает удовольствие от такой жестокости. Рон повернулся и уставился на Регулуса.       — И этого человека ты поддерживаешь? — выдохнул Рон.

(Каждый раз, когда он смотрел на Регулуса, он видел тысячу отраженных образов:

человека, который отказался поработить его, Пожирателя Смерти, одного среди многих,

человека, который учил его, как пользоваться десятком разных вилок,

человека, который убил его дядюшек,

человека, который устроил его старшего брата на работу,

человека, который пытал и воевал,

человека с бесконечным терпением, последнего сына Благороднейшего и Древнейшего Дома Блэков.)

      — Рон, ты знаешь, что все гораздо сложнее, — тихо сказал Регулус.       — Да неужели? — спросил Рон, и голос его едва не сорвался от недоверия. — Ты все еще служишь ему, даже если ты слишком труслив, чтобы выходить наружу и делать это открыто, нет, вместо этого ты экспериментируешь и передаешь ему какие-то безделушки. Что ты заставил меня передать ему? Какое-то оружие?       — Это было всего лишь ожерелье, Рон, — твердо произнес Регулус. Он тяжело сглотнул и посмотрел на Рона с сожалением. — Я заключил сделку… эгоистичную, но, полагаю, причины ее все же были достаточно вески. Надеюсь, ты бы тоже так подумал, если бы узнал все обстоятельства, которые, к несчастью, я раскрыть не могу.       А Рон устал не знать. Он был измотан.       Рон яростно покачал головой.       — Я тебе не верю.       Гермиона предостерегающе схватила его за руку, но этого было мало — Рон ему не верил.       Гарри сидел перед своим алтарем, склонив голову, пока заканчивал молитвы.       Он не творил их каждую ночь — в этом не было нужды. Он делал это только тогда, когда ему требовалось руководство, и сейчас оно ему было необходимо, как воздух. Он бормотал мотивы, которым его учили с детства: о Триединстве, о благословении Порядка, Хаоса и Конца. Он бормотал благодарности Магии и всем ее творениям. А затем запел обычный молитвенный напев. Когда закончил, то спросил о Тео Нотте, Дафне Гринграсс и Драко Малфое.       Он спросил о Лире и Линксе. Он пел и спрашивал о Гермионе, Роне и Джинни.       Он пел и спрашивал о своей матери и отце.

(Он не пел для Волдеморта, хотя думал, что мог бы...)

      Когда он закончил, Гарри провел рукой над мерцающим пламенем, напевая завершающий напев, закрывающий барьер, и закончил словами:       — В радости встретились, в радости расстались и в радости встретимся вновь.       Словно в знак согласия Магия пронеслась по комнате ветром, погружая комнату во тьму; остался лишь свет луны. Гарри встал и зажег несколько обычных свечей у своей постели, смягчая холодный серебряный свет луны более теплым сиянием. Он сглотнул, распахнул мантию полностью, а не наполовину, уронил ее на пол и бросил в корзину, оставшись в одном нижнем белье.       Гарри не чувствовал себя уставшим. Он всегда был на взводе и слегка возбужден после молитвы, ощущая легкое присутствие Магии подле себя. Магия еще была здесь, и от самой этой мысли он чувствовал себя живым. Гарри тяжело вздохнул, когда, схватив свою пижаму, плюхнулся на кровать, — его раздраженная кожа оставалась гиперчувствительной. От всего, к чему он прикасался, даже тонких простыней, кожу покалывало, и он застонал, перевернувшись на спину и уставившись в потолок.       Кессонные потолки, лепные узоры, огромная люстра в центре комнаты. В каждом предмете легко читалось богатство. В подобные тихие моменты Гарри гадал, как выглядит его собственная комната сейчас. Он помнил день, когда ушел: он оставил свою корзину для белья заполненной до краев. Он должен был заняться стиркой. Он сказал себе, что сделает это, когда вернется. На его прикроватной тумбочке лежал старый выпуск Квиддичного еженедельника, и ему нужно было опустошить маленькое мусорное ведерко.       Гарри перевернулся в кровати, отгоняя мысли. Не было смысла задерживаться на них. Все кончено. Гарри совершил свою ошибку, и теперь он был здесь.       Но и здесь он мог принести пользу.       Гарри перевернулся на живот и застонал, когда его голые соски потерлись о слишком мягкие простыни.       Это тоже случалось всегда. Гарри замычал, когда холодный шелк простыней обжег грудь, и его член дернулся. Он свернулся калачиком, скользнул рукой вниз по телу, сжимая свой член. Он уже чувствовал, как он становится тверже, наливаясь кровью. Магия все еще пела на его коже, и Гарри тихо, надрывно задышал. Он качнул бедрами навстречу и приглушенно застонал.       Гарри перекатился на спину, приподняв бедра, чтобы стянуть трусы вниз по ногам, и сбросил их с лодыжки, надеясь, что они приземлятся где-нибудь рядом с корзиной. Он вслепую потянулся к ящику тумбочки, поправляя очки, а затем обхватил свободной рукой свой член. Он ненадолго пошарил, прежде чем вытащить пузырек с маслом, тайно добытый Добби после того, как Гарри смущенно попросил смазку.       Пузырек был уже наполовину пуст. Он давно перестал терзаться стыдом; и теперь он одним пальцем щелкнул пробкой, налил масло на правую руку и провел пальцами вверх по напряженному члену, обводя большим пальцем край головки. Он задышал чаще, когда брызнули вязкие капли предэякулята, и он застонал, когда его член из полувозбужденного окончательно превратился в твердый в его хватке. Гарри закрыл глаза, ощущая себя до боли чувствительным, как обнаженный комок нервов, но не готовым кончить.       Еще нет.       Он не знал почему. Несмотря на то, насколько он всегда был чувствителен, несмотря на то, что он всегда в конце оказывался здесь, рукой на члене, после возни с Магией в одиночестве, без кого-либо, кто впитал бы излишки этого «слишком много», Гарри никогда не мог кончить сразу.       Один в своей кровати, прячась в своих собственных сокровенных мыслях, он призывал юношу. Хорошего юношу. Юношу, которого он никогда не встречал; юношу, который целовал его в шею сбоку, и в ямочку под ухом, и, наконец, в губы. Это был нежный поцелуй, такой поцелуй, которого у Гарри никогда не было, потому что поцелуи Гарри ограничивались одним-единственным, который он получил от мальчика, когда ему было четырнадцать, и поцелуй тот был мокрым и неудобным, а затем мальчик пошел и рассказал всем, что ему посчастливилось поцеловать Чтеца.       Гарри думал о Юноше. Юноше нависающим тенью над ним; и каждый поцелуй становился все горячее — больше поцелуев, которых у Гарри никогда не было, ошеломительных, безумных поцелуев, а после он пускал в ход и руки — о, эти руки в его воображении были невыносимы жаркими, эти руки стискивали кисти Гарри, опуская на свой собственный член и обхватывая его, эти руки, и….

(Голос, глубокий и пронизывающий до костей, насмешливо шептал:

— Ты когда-нибудь засовывал пальцы внутрь… в поисках чего-то, что вырвет из тебя крики?

Он спрашивал:

— Ты когда-нибудь ласкал себя?)

      Любопытные пальцы скользнули вниз от его члена, по тяжести его мошонки. Гарри задержался на промежности и подавил стон, когда надавил на плоть между складкой его ануса и мошонкой. Он замычал, когда его пальцы, скользкие от масла, проскользнули еще на несколько сантиметров вниз, и его спина выгнулась от одного этого ощущения.       Он знал, к чему только что прикоснулся, но на мгновение ослеп от удовольствия. Когда он убрал пальцы, то будто вернулся в собственное тело, громко задыхаясь в своей кровати, и его член был болезненно-твердым. Гарри сглотнул, снова проводя пальцами по своему анусу.       Он протолкнул один смазанный маслом палец, только кончик, и сжался. Это было странное ощущение. Оно не было таким мгновенно приятным, как надавливание на пространство между анусом и яйцами. Но и плохим оно не было. Он хотел большего. Гарри хотел так многого.       Он сжался вокруг кончика пальца снова и глубоко вздохнул, закрывая глаза, когда засунул палец все глубже и глубже, на одну фалангу. Еще на одну фалангу, и он сжался вокруг пальца. Все еще было странно, подумал он, слегка повернув палец, и затем… блядь.       Еще больше удовольствия. Гарри громко застонал, и его голос разорвал ночную тишину. Он ахнул, выдернув палец, и сглотнул. Он никогда не был таким громким. Он не хотел быть громким.       Кроме того, секс не был чем-то постыдным. Он усвоил это. Удовольствие и желание нужно чествовать. Они корнями уходят в свободу. Дар Магии. И каким-то образом это чувствовалось неправильным. Казалось греховным, что нечто земное способно быть столь пьяняще-приятным.       Гарри хотел большего.       Было чрезмерно амбициозно пытаться засунуть два пальца с первой попытки. На этот раз защипало, самую чуточку, но он налил еще масла на пальцы и засунул оба пальца до вторых фаланг. Гарри застонал, снова судорожно сжавшись вокруг них, раскачиваясь вверх и вниз, и его запястье начало затекать, когда он попытался снова найти то место.       Он думал о Юноше… о Мужчине, лежащем между его ног. Пальцы внутри него были длинными, но тонкими. Вероятно, более костистыми, и каждый гребень кости Гарри мог чувствовать внутри себя. Эти пальцы легко нашли бы то местечко и, вероятно, ударяли бы по нему в легком ритме. Гарри попытался найти ритм, который был бы у Мужчины, трахающего его своими длинными пальцами — пальцами пианиста — и его большой рукой, обхватившей член Гарри.       Руки Гарри были бы на его крепких предплечьях, на бицепсах, и в волосах, а губы сжимались бы всего на мгновение, из жажды отчаянного поцелуя, пока он падал бы все глубже в удовольствие. Он больше не мог сдерживать звуки; каждый тихий стон становился все громче и громче, все нетерпеливее.       Гарри мог представить это, представить того мужчину, смотрящего на него пылающими глазами; он усмехался бы, обнажая белые зубы, и резцы у него были бы острые, ужасно острые, почти как клыки…       Пальцы Гарри снова коснулись того места, его рука задрожала, когда он двинул вверх; большой палец скользнул по раскрытой дырочке, и затем он кончил сильнее, чем когда-либо в своей жизни.       И Мужчина, мужчина со змеиными зубами и красными глазами, прошептал ему в ухо:       — Считай это за мое желание обладать тобой.       На этот раз Гарри не потребовалось долго убеждать. Волдеморт вновь предложил, а Гарри было скучно и слегка досадно, потому что его призвали развлекать Темного Лорда второй раз за одну неделю, на этот среди бела дня. Он знал, что у Волдеморта была работа — поддерживать звание самого злобного, темного властелина-мудака на островах — требует большого труда, да и работал он скорее всего на полной ставке, — и Волдеморт знал, что у Гарри была работа, но было совершенно ясно, что потребности Малфоев стояли на втором месте после прихотей Темного Лорда.       Итак, настроение у Гарри было не радужным, когда его призвали, хотя на этот раз ему все-таки предложили чай.       Вот почему он согласился, когда Волдеморт предложил дуэль.       — И это по-дружески, да? — спросил Гарри.       — Почему должно быть иначе? — спросил Волдеморт.       Глаза Гарри сузились.       — Я не уверен. Я никогда не уверен, хочешь ли ты меня убить или… — Щеки Гарри покраснели, и он отвел взгляд.       Волдеморт злобно усмехнулся.       — Или? — насмешливо подтолкнул он.       Гарри не мог закончить предложение.       — Неважно. Мы кланяемся, да? — пробормотал Гарри, отводя взгляд. Он отвесил неглубокий поклон — его учителя дуэли в Годриковой Впадине назвали бы такую позу в высшей мере неуважительной. Джеймс напомнил бы ему, что на войне нет ни поклонов или правил.       Поклон Волдеморта был глубже. Он ощущался насмешкой.       Гарри бросил легкое обезоруживающее заклинание. Волдеморт немедленно блокировал его. Гарри послал что-то более жестокое. Pultare Saxum, подумал он, посылая град камней в Волдеморта. Волдеморт выставил Щитовые чары такой силы, что камни начали рикошетить в Гарри, и ему пришлось спешно взвести свой собственный щит.       Волдеморт фыркнул, поднимая бровь, и, прижав кончик палочки к подбородку, выдохнул пламя изо рта. Гарри поморщился и отправил потоки дождя, чтобы потушить шторы, которые загорались.       Он так отвлекся, что едва успел увернуться от заклинания обезглавливания. Оно врезалось в стену, оставив след ожога.       — Эй! — взревел он. — Это вроде дружеская дуэль!       — Коль ты позволил бы мне тебя учить, то смог бы послать это заклинание с троекратной силой, — протянул Волдеморт. Он швырнул другое проклятие на этот раз, от которого, как был уверен Гарри, его кожа должна была разойтись на полосы. Он пригнулся, спрятавшись за креслом, и оно загорелось. — Избежал бы и этого.       И Гарри не мог не... рассмеяться.       Он откинул голову и расхохотался в полный голос, качая головой.       — Я не позволю тебе учить меня, Волдеморт.       — Почему нет? — требовательно спросил Волдеморт. Он звучал, о милостивый Мерлин, так, будто был в шаге от того, чтобы обиженно надуть губы.       Гарри выпрямился из-за кресла, потушив его метким Агуаменти.       — Не думаешь, что ты сам себе создаешь проблемы? Кто в здравом уме станет обучать своего врага? — вопросом ответил Гарри. Он сделал шаг ближе, сузив глаза.       Волдеморт хмыкнул.       — А ты мой враг, Гарри?       — Что ж, я точно не твой союзник, — холодно сказал Гарри. — Мы расходимся во взглядах на сами основы твоего «правления». Кастовая система. Лагеря смерти.       — И это все? — спросил Волдеморт, и, крутанув палочкой, послал еще одно ярко-оранжевое проклятие в Гарри. Гарри отбил его щитом.       — Убийства и пытки тоже не мое, — сказал Гарри. — Мне жаль, но еще одним из армии твоих маленьких Пожирателей смерти мне не быть.       — Кто сказал, что я хочу, чтобы ты стал Пожирателем смерти? — спросил Волдеморт, выпрямляясь, и теперь в голосе его звучало искреннее удивление. Гарри нахмурился, медленно подступая ближе; его палочка опустилась самую чуточку, когда он поднял взгляд на мужчину.       — Разве не поэтому ты хочешь учить меня? С Барти ведь ты так же поступил? — спросил Гарри.       Глаза Волдеморта сузились.       — О, Гарри, ты не можешь быть настолько глуп, — пробормотал он, качая головой. Он оскалил зубы в жутком подобии улыбки. — Гарри, у тебя кишка тонка для нашего дела. Диффиндо.       Этим заклинанием Гарри все же задело. Он отшатнулся назад, когда тонкий порез рассек его кожу. Он поморщился от боли и провел пальцами по крови. Она оказалась красной. Он вдруг просто замер на месте.       Он чувствовал магию, пачкающую его пальцы вместе с багровым цветом. Он уставился на нее оглушенно, и внезапно тень нависла над ним.       Гарри дернулся и посмотрел вверх; он невольно широко распахнул глаза, обнаружив, что Волдеморт возвышает над ним, а острие его палочки вонзается в ямочку его ключицы.       — Ты проиграл, — сказал Волдеморт тихо. Взгляд его был так же обжигающе-тяжел, как и когда он загнал Гарри в угол в Хогвартсе.       «Считай это за мое желание обладать тобой», — сказал он тогда.       Гарри не хотел быть предметом его желаний.

(Гарри не знал, чего он хотел.

Гарри ласкал себя, думая об этом человеке.

Гарри кончал, думая об этом человеке.

Гарри никогда не хотел…)

      Гарри хотел его смерти.

      (Гарри боялся. Гарри никогда раньше не боялся.)

      — Я проиграл, — согласился Гарри. Он вытер свою кровь о край мантии, и мысленно извинился перед Добби. Кровавые пятна трудно вывести.       Волдеморт прочертил кончиком палочки линию вверх по коже Гарри. Гарри вздрогнул, закусил нижнюю губу, чтобы не дать звуку, затрепетавшему в горле, вырваться наружу.       Темный Лорд прижал палочку как раз над неглубоким порезом.       — Эпискей, — сказал он, и голос его теперь был куда ниже.       Гарри почувствовал, как кожа срастается, и жар волной прошелся по щеке, когда она снова стала целой. Волдеморт убрал палочку и шагнул ближе; пальцами он подцепил подбородок Гарри, так что Гарри был вынужден встретиться с ним взглядом.       Волдеморт ждал.       — Нет, — тихо сказал Гарри, качая головой. Он сказал себе, что сделает шаг назад. Он отступит, потому что так безопаснее. Физическое расстояние поможет с эмоциональной дистанцией.       Он не двинулся.       — Почему? — прошипел Волдеморт. — Я хочу тебя. Ты хочешь меня.       И Гарри не знал, полный пиздец это или нет, но в каком-то странном, извращенном смысле он был отчасти рад, что Волдеморт спрашивал разрешения; спрашивал, после того как уже забрал у него все. Он был причиной, по которой Гарри вырастили солдатом, причиной, по которой Гарри все еще был в поместье Малфоев, причиной великих перемен, ворочавшихся в его груди. Ничего хорошего в этом не было. Ничего, что не было бы пиздецки ужасно.       — Не в этом дело, — сказал Гарри.       Смех у Волдеморта был жестокий.       — Вот в чем всегда было дело, Гарри. Я никогда не скрывал своего влечения к тебе, — отрывисто бросил Волдеморт. — Это связано с твоим навязчивым стремлением играть в благородного спасителя сирых и убогих?       Он сказал это так, будто это было плохо.       — Может, я просто говорю «нет», — рявкнул Гарри.       Волдеморт покачал головой.       — Нет, не поэтому, — угрожающе произнес он. — Знай это, Гарри: никто никогда не поймет тебя так, как я.       — Ты не понимаешь обо мне абсолютно ничего, — процедил сквозь зубы Гарри.       — Мне жаль это говорить, но я понимаю о тебе все. Ты праведный, благородный идиот. Ты отвергаешь меня не потому, что не хочешь меня, а потому, что веришь, что тебе это не позволено. Каково это — обладать такой властью в мире, но бояться ее использовать? — прошипел Волдеморт. Словно он осуждал Гарри за его доброту, за его готовность служить и помогать своим людям.       — Я не боюсь…       — Ты боишься, — прорычал Волдеморт. — Ты просто в ужасе от своих желаний. От чувства удовольствия. Я хочу разобрать тебя на части, Гарри Поттер, и проверить, так ли различны мы на низшем, первобытном уровне; но все, о чем думаешь ты — так это о том, что согласие, ответное желание, делают тебя слабым. Я бы поспорил, что это скорее делает тебя сильным.       Гарри вырвался прочь, часто качая головой; все его тело било крупной дрожью.       — Меня нельзя использовать… или… или манипулировать мной, — пробормотал Гарри, подняв палец, словно этого было достаточно, чтобы удержать Волдеморта. — Я не…       Этого было достаточно. Это должно было быть достаточным.       Когда Гарри ушел, он не был уверен, хочет ли он, чтобы другой мужчина последовал за ним.       Он не мог справиться с сокрушительным разочарованием, которое почувствовал, когда тот не сделал этого.