how large the teeth/как велики клыки

      — Мы готовы к следующему выпуску Придиры? — спросила Андромеда, протискиваясь мимо массивного деревянного разделочного стола к плите. Она заглянула в одну из многочисленных кастрюль. — Или нам придется отложить ужин еще на час?       — Определенно нет. Нам с Невиллом скоро возвращаться, — сказала Гермиона. По ее голосу было слышно, как она сожалеет, что не может загнать себя работой до смерти, и Гарри усмехнулся. Гермиона взглянула на Луну, нарезавщую хлеб. — Луна, ты или Ксено можете еще раз вычитать текст перед версткой эссе?       — Конечно, я сделаю это сегодня вечером, — кивнула Луна, танцующей походкой возвращаясь обратно к столу и ставя хлеб прямо по центру разложенных пергаментов.       — Мерлин, Лу, она только закончила, — простонал Рон. Он взмахнул палочкой, призвал все бумаги к себе, сложил их в стопку и передал Гермионе.       Та тут же принялась перекладывать их заново.       Гарри тихо насвистывал себе под нос, пока все двигались вокруг стола. Он смотрел вниз, наблюдая, как все смешивается: досье, эссе и книги сменяются блюдами с мясом, запеканками с пастушьим пирогом и буханками хлеба. Все звуки словно доносились до него из-под толщи воды.       В его ушах будто хлюпало, когда он услышал, как Невилл спрашивает у матери и отца, входящих с улицы, не нужно ли еще дров для Самайна или уже достаточно.       Гарри не услышал ответа. Он знал, что должен был. Ему следовало быть более вовлеченным, но каждый уголок, каждая щель и трещина его разума были заняты.       Что-то приближается, подумал он.

      (Змеиный мозг зашипел: ты знаешь, что приближается.

      Ты знаешь, что он здесь, крадет каждый твой вздох…)

      — Гарри? Гарри!       Гарри вздрогнул и поднял взгляд.       Все сидели за столом: Тонксы, Лавгуды, Лонгботтомы, Джинни прижималась к одному его боку, Рон — к другому. Все уже наполнили свои тарелки, и оставалось только Гарри сделать то же самое. Он моргнул раз, потом второй.       — Прости, что ты сказала? — вежливо переспросил Гарри.       Все смотрели на него.       — Луне нужно снять с тебя мерки для остальной части твоего наряда на Самайн, — повторила Джинни. Она смотрела на него так, будто это он вел себя странно.       — А нельзя просто надеть джинсы или… или мою обычную мантию? У меня есть парадные мантии, — пробормотал Гарри.       — Ты правда хочешь прийти на Самайн в том, что тебе купили Малфои? — спросила Нимфадора, морщась. Она проигнорировала шипение родителей, умолявших ее заткнуться.       Вопрос заставил сердце Гарри сжаться, и он, покачав головой, отвел взгляд.       — Нет. Нет, хорошо, Луна. После ужина? — спросил он.       Луна торжественно кивнула. То, как расширились ее зрачки, заставило Гарри задуматься о том, что она видит. Что она вообще видела. Одна эта мысль ужасает его. Он не мог смотреть на нее, поэтому снова уставился на свою пустую тарелку и закрыл глаза.

      (В темноте он видел красное.

      Кровь, огонь, глаза. Всегда глаза.)

      — Гарри, ты в порядке? — спросила Гермиона.       Гарри едва слышно хмыкнул.       — О, да. Да, — тихо сказал он.       — Темный Лорд вызывал его на прошлой неделе.       Джинни — чертова стукачка.       Гарри резко повернулся, бросая на нее огненной взгляд.       — Джинни! — рявкнул он.       — Правда? Зачем? — спросила Алиса; голос ее дрогнул. Она смерила Гарри суровым взглядом. — Почему ты ничего не сказал? Ты ранен?       — Нет, — поспешно ответил Гарри. — Он бы не… все не так.       — Зачем он тебя вызывает? Чем вы вообще занимаетесь? — мягко спросил Тед так, будто всерьез считал, что Волдеморт уже успел сделать с Гарри нечто непоправимое.       — Мы просто разговариваем, — твердо сказал Гарри.       — О чем? — не унималась Гермиона.       — О чем он захочет. Если я не говорю «нет». Тогда он выбирает иную тему, — коротко ответил Гарри.       Нимфадора фыркнула.       — Темный Лорд… принимает от тебя «нет»?       — Да, принимает, — сказал Гарри, потянувшись за пастушьим пирогом. Рука Джинни легла на его запястье, остановив в движении. Она смотрела на него многозначительно, будто пыталась разглядеть тайный смысл в его кратких фразах и еще больше — в его молчании. — Он мне не доверяет. Но, возможно, начнет. Со временем.       — Ты ведешь опасную игру, Гарри, — тихо произнес Фрэнк.       — Опасность была всегда. Я пытаюсь убить Темного Лорда, — рассеянно напомнил Гарри.       Фрэнк покачал головой.       — Но… не такого рода. Где проходят ваши встречи?       — У него дома. Там никого нет. Только Барти Крауч-младший иногда появляется; он профессор в Хогвартсе. Так что в поместье большую часть времени нет никого, кроме нас. И мы просто разговариваем. Об Англии. О его режиме. О… Магии и Чтецах, — сказал Гарри, потирая подбородок. Он прочистил горло. — Простите. Я просто отвлекся. Не из-за… него.       — Тогда из-за чего? — спросила Гермиона. В глазах ее блестело подозрение.       Нечего подозревать, сказал себе Гарри.       Кровь. Огонь. Глаза.       — Это ведь мой первый Самайн вдали от дома. Вот и все. Я хочу все сделать правильно.       Рон хлопнул его по плечу.       — И сделаешь, дружище. Все будет отлично!       Гарри заставил себя улыбнуться, высвобождая запястье из руки Джинни.       — Конечно. Передашь картошку?       Эван чувствовал себя безумным. Он чувствовал, будто стал всем тем, чем клялся никогда не быть. Он говорил себе, что знает — Темный Лорд рано или поздно заскучает. Он говорил, что не будет цепляться за уходящую песком сквозь пальцы благодать и сходить с ума, не в силах смириться с неизбежным. Но вот же он — поднимается по длинной дороге к Малфой-Манору, дрожа от ярости, пока яд стекает с кончиков его пальцев. Он запятнал их порог, обрушив Круциатус на эльфа, которому не повезло впустить его.       — Эван, — поприветствовала Нарцисса, спускаясь по ступеням. Голос ее был холоден, как январский ветер. — Мы пропустили собрание?       — Нет, — ровно ответил Эван.       Нарцисса тихо хмыкнула. Она была облачена в серебряную мантию, но волосы ее были уложены не так безупречно, как обычно. Она одевалась второпях. Вероятно, теперь на защитных чарах стояли сигналы тревоги, и она, назначив родную сестру хранителем тайны, не доверяла даже ей. Она сделала еще шаг.       — Тогда чем я могу помочь? — спросила она.       Прежде чем Эван успел ответить, из восточного крыла вышел Люциус. Мантия взметнулась в такт его шагу. Эван с трудом удержался от желания высмеять его за подражание походке Снейпа.       — Эван, какие новости от нашего Лорда? — поинтересовался Люциус.       Эван сглотнул.       — Никаких новостей, — решила Нарцисса в наступившей тишине. Она перевела взгляд с Эвана на мужа. — Он пришел за чем-то другим. За кем-то другим.       Эван задумался, когда же его стало так легко прочитать.       — Ах, — только и сказал Люциус. — Что ж. Он занят.       — Нет, не занят, — прорычал Эван, после чего собирался уже взбежать вверх по лестнице, но наткнулся на кончик палочки Нарциссы. Он поднял бровь. — Серьезно, Цисси?       — Не называй меня так, — безупречно вежливым тоном сказала Нарцисса. — Он учит моих детей.       — Мне нужно поговорить с ним всего минуту.       — Тебе вообще не нужно с ним говорить. Что бы там ни хотел любовник Темного Лорда…       — Я не любовник Темного Лорда, — прорычал Эван. Нарцисса замолчала и вскинула брезгливо бровь, словно почувствовав неприятный привкус у себя на языке. — Я смиренный слуга Темного Лорда, как и ты. Я пришел выяснить чистоту намерений вашего вассала.       Люциус покачал головой.       — В этом нет необходимости.       И Эван знал, что ведет себя неразумно и самонадеянно. Но его желудок скрутило от ярости. Он говорил, что уйдет из постели своего Лорда достойно. Эван говорил себе многое. Почти все из этого оказалось неправда. Эван никогда и не отрицал, что был умел — и любил — лгать.       Он бросил взгляд на Люциуса, а затем развернулся и пошел по коридору, на ходу взрывая двери одну за другой. Он понял, что нашел нужную, когда Нарцисса метнулась мимо него, встала, заслонив собой дверь, и зло глянула на него.       — Эван, он учит моих детей. Я настаиваю: уходи, — твердо сказала Нарцисса.       Нарцисса Малфой не была Пожирателем Смерти.       Но она не была слабой. Она была Блэк, и в жестокости не уступала ни одному из членов этой семьи.       Но Эван не был глупым. Эван был отчаянным.       — Нарцисса! — прорычал Эван. — Отойди.       — Уж прости, но я не позволю тебе разговаривать таким тоном с моей женой, — протянул Люциус. Эван не обернулся, но услышал, как тот вытащил палочку из своей вычурной трости. Он почувствовал ее кончик между своих лопаток.       И все же Эван не сдвинулся с места.       Ему и не нужно было.       Дверь распахнулась позади Нарциссы.       — Прошу прощения, мадам Малфой.       У него был прекрасный голос. Но он не был таким завораживающим, как когда он пел. Сейчас Эван не хотел плакать от одного его звука.       — Дети… — начала Нарцисса.       Вассал повернулся, все еще не переступая порога комнаты. Он рассеянным взглядом скользнул по их маленькой компании.       — Драко здесь.       Нарцисса отступила в сторону, прищурившись.       — Гарри, — окликнул Драко из комнаты. В голосе его прозвучало предупреждение. В голосе его прозвучал страх.       Эван оскалился. Вассал должен был бояться. Он — Эван Розье. Он вмещает в себя множество. Он может убивать легионы одними пальцами.       Вассал, Гарри, даже не посмотрел на Эвана. Он оглянулся через плечо, в комнату, где ждали дети Малфоев.       Он был красив. Золотая кожа. Растрепанные волосы. Молодой. На полтора десятка лет моложе Эвана.       — Посмотри на меня! — взревел Эван.       Вассал повернулся и медленно сделал шаг вперед. Губы у него были цвета граната. Он поднял темную бровь.       — Зачем ты меня искал? — спросил вассал.       И Эван хотел выкрикнуть множество обвинений. Он хотел спросить о пении, о силе, о том, как Темный Лорд смотрит на него. Но, просто стоя перед ним, он чувствовал то же давление в воздухе, что и в первый раз, когда увидел вассала, но на этот раз — усиленное тысячекратно.       — Эван Розье, верно? — спросил Гарри-вассал. — Чего ты хочешь?       Эван вспомнил утро после ночи в постели Темного Лорда: жаль… что у тебя не зеленые глаза.       Глаза вассала сияли, как изумруды.       — Что в тебе особенного? — прошипел Эван.       Гарри-вассал наклонил голову и спросил, словно вовсе не слышал Эвана:       — Ты вообще знаешь, чего хочешь?       Эван никогда никого не ненавидел так неистово. Он хотел затолкнуть свои пальцы, отравленные кантареллой, в горло этому мальчишке и посмотреть, как тот сгорит изнутри. Он хотел убить его заклинанием, переломить его позвоночник раскаленным прутом, кулаками, по-маггловски разбить его лицо и раскроить череп. Он хотел сбежать.       Именно это он и сделал — сбежал.       — Я приглашал тебя на тридцать первое, — сказал Волдеморт, когда Гарри ворвался в дверь, распахнув ее без всякой осторожности.       — У меня завтра есть дела, — честно сказал Гарри. Он сжал руки в кулаки и, сделав глубокий вдох, попытался собраться. — Во-первых: не пытайся снова меня поцеловать.       Волдеморт фыркнул, но ничего не ответил.       — Во-вторых… твой… твой любовник пытался устроить со мной разборки вчера, — резко сказал Гарри.       Ноздри Волдеморта раздулись.       — Розье сделал что? — рявкнул он.       — Я не знаю, что ты ему обо мне сказал, но я буду признателен, если он впредь не станет врываться в Малфой-манор, докучать всем его обитателям и пытаться меня покалечить. Он даже сам не знал, чего хочет от меня. Просто требовал увидеть меня, а потом сбежал. Пустая трата времени, — пробормотал Гарри, качая головой. Он лениво пересек комнату и поднял уже полный бокал вина. Он устроился в кресле у камина — в кресле Волдеморта — и уставился на мужчину, все еще стоящего в дверях.       Гарри закатил глаза, увидев, как у Волдеморта напряглась челюсть.       — Ну, ты что, не можешь сесть без приглашения в собственном же доме? — спросил Гарри, делая глоток.       Волдеморт вновь раздраженно фыркнул. Он вытащил палочку и наколдовал еще одно кресло, словно занять диванчик ему не позволял статус и непомерное чувство собственной важности. Он сел рядом и, потянувшись к бокалу, нагло забрал его из рук Гарри.       — Ты здесь незваный гость, Гарри Поттер. Это принадлежит мне.       Гарри снова закатил глаза, но спорить не стал, и подтянул колени к груди.       — Так ты будешь держать его подальше от меня?       — Я не могу контролировать Эвана, — сказал Волдеморт, делая глоток из кубка и поднимая бровь.       Гарри резко рассмеялся.       — Ты контролируешь все. Своих Пожирателей Смерти, Англию…       — Не тебя, — оборвал его Волдеморт, и в его голосе прозвучала горечь.       — Все и вся, но никогда — меня, — поправил Гарри. — Ты хотел встретиться завтра. Зачем?       — Я хотел посмотреть, придешь ли ты. Самайн… важен для твоих людей? — спросил Волдеморт.       Гарри кивнул.       — Да. Это день, когда мы празднуем Конец и все, что приносит его.       — Конец?       — Это, пожалуй, не совсем конец. Еще и, в своем роде, начало. Смерть, то есть.       — Тебя индоктринировали, — заметил Волдеморт.       — Скорее освободили.       — Ну, это разногласие мы вряд ли когда-либо преодолеем, — просто сказал Волдеморт. Он наклонился вперед, и его взгляд скользнул по телу Гарри, словно он надеялся найти ответы в линии его ключиц и изгибе запястий. — Что ты будешь делать?       — Молиться. Петь. Прикоснусь к Завесе.       И Волдеморт напрягся.       — Завеса.       — Завеса между жизнью и смертью. Порой можно услышать шепот. Всего, что было прежде. Обычно только я… или провидцы могут слышать До. Я не слышу После, я не провидец. Но До… это то, что воплощают в себе все Чтецы. Мы записываем До. А теперь, когда Завеса так тонка, ее могут слышать все. Даже ты, — твердо закончил Гарри.       Волдеморт поднял бровь, не сводя глаз с Гарри.       — Отчего же в твоем голосе я слышу разочарование?       — Магия должна любить тебя, Лорд Волдеморт, — решительно произнес Гарри. — У тебя не было бы и половины того, что у тебя сейчас есть, не будь таково Ее желание.       Волдеморт растянул губы в жестокой улыбке.       — Тебя это тревожит? Что твой крохотный языческий Создатель так меня любит?       Гарри нахмурился. Его это тревожило. Он не собирался этого признавать.       — Магия, Создатель, любит все, что создала, — сказал он вместо этого.       Это был способ сказать: ты не особенный, даже если Гарри и боялся, что Волдеморт, кажется, вполне себе особенный. Он снова перевел взор в огонь, и, всякий раз, моргая, видел вспышки — не то золота, не то раскаленного до бела жара.       — Что ты будешь петь? — спросил Волдеморт.       Гарри пожал плечами.       — Не знаю. Это зависит от того, кто зовет. Иногда прошлый Чтец хочет что-то сказать.       — Ты родился с даром пения?       Гарри закрыл глаза. Он не помнил времени, когда его горло не трепетало от желания дать голос воле Магии. Он не помнил мгновения, когда не хотел бы принести ее музыку в мир.       И все же…       — Нет, — решил Гарри. Он наклонился вперед. Он принялся неловко ломать пальцы, не зная, куда деть руки, прежде чем спрятать их под бедра, и наконец встретил жадный взгляд Волдеморта. — Я… моя мать научила меня петь.       — Твоя мать? — тихо повторил Волдеморт.       — Да. Ее зовут… Лили. Она маглорожденная.       Волдеморт тихо хмыкнул.       — Она, должно быть, сильна, раз родила тебя.       Гарри прищурился на Темного Лорда, не скрывая скепсиса.       — Разве ты не считаешь маглорожденных язвой на теле магического мира?       — Нет, — резко ответил Волдеморт. — Я считаю, что маггловская культура устроена так, что не способна не уничтожить нашу. Именно поэтому мы рано забираем детей грязнокровок.       — Не называй их так, — прошипел Гарри. Он закатил глаза и снова попытался собраться с мыслями. Прочистив горло, он поддался вперед. — Она сильная. Никто никогда не говорил мне этого, но я подозреваю, что она — самая сильная ведьма из живущих. И… они ее боятся.       — Почему? — подтолкнул его нетерпеливо Волдеморт.       Гарри нахмурился.       — Она всегда говорила, что дело в ее дикости. Но я думаю, все потому что она живет без страха. И меня воспитала таким же. — Он задумался, не выдал ли слишком много, но слова лились сами собой: — Но да, она… научила меня петь. Им это не нравилось.       — Почему? Разве твой долг — не петь? — насмешливо спросил Волдеморт.       Гарри фыркнул и задумался. Его обязанности в Годриковой Впадине были иными, понял он теперь.       Его задачей было сидеть и поддерживать приятный глазу образ, открывать рот, и, как покорная певчая птичка Дамблдора, петь по команде. Выпрашивать у Магии ее благодать, не проходя должных обрядов. Он вспомнил все свои песни для Ордена, и рядом с нынешним ощущением они казались лишь тенью, словно все эти годы его голос был заглушен. А затем он подумал о своей матери.       — У нас был один волшебник… Флитвик. Он «учил» меня, но моей матери не нравилось, чему и как они пытались меня учить. Они хотели, чтобы я пел… гимны, которые они придумали или нашли. Традиционные песни, которые пели Чтецы до меня, — сказал Гарри.       Волдеморт раздраженно фыркнул:       — Разве обычно ты поешь не это?       — Нет, — сказал Гарри, качая головой. — Я… Магия направляет меня. Я почти никогда не знаю наперед, что буду петь, пока не начну.       Раздражение Волдеморта усилилось и смешалось с интересом.       — Дамблдору не понравилась бы его неспособность контролировать тебя. Неудивительно, что он пытался воспитать тебя иначе.       — Ты говоришь о нем так, будто знаешь его, — сказал Гарри язвительно. Он ждал объяснения, но мужчина просто продолжал глядеть на него невозможно алыми глазами, не выражающими абсолютно ничего. Гарри вздохнул. — Они гоняли меня по нотам и дикции, муштровали практически, а моей маме… это не нравилось. Она считала это неправильным. Поэтому, когда я был маленьким, она пела мне. Пела не очень хорошо, но… это что-то значило.       — Что она пела?       И пусть обычно Гарри берег свои мысли о матери с жадностью дракона, стерегущего великие сокровища, он поделился ими сегодня:       — Все. Все подряд. Мюзиклы, считалочки, народные песни, маггловские песни, волшебные песни. Колыбельные. Она много мне пела. Понемногу всего, — пробормотал Гарри.       — Споешь для меня? — спросил Волдеморт.       Гарри хотел сказать «нет». Он должен был сказать «нет». Волдеморт меньше всех в мире заслуживал силы, которой обладал. В глазах Магии он был недостоин ее дара. Гарри не знал точно, что не так с этим человеком, но знал одно — он был мерзостью, извращением природы.       Он должен был сказать «нет».       — Да, — тихо сказал он. Он нахмурился, думая, что бы ему спеть. Что он должен спеть.       — Спой ту песню…       Гарри покачал головой и начал. Он закрыл глаза и запел песню, которую его мать пела ему. Гарри не был уверен, пела ли она ее ему на самом деле или он лишь вообразил это себе. Эта песня родилась в том смутном времени без настоящих воспоминаний, когда лица были лишь формами, а цвета — размытыми пятнами, и единственным четким было сладкое звучание голоса его матери. В каком-то смысле ему казалось, что так она извинялась. За все, в чем не была виновна. За его бремя. За его имя. Но с другой стороны, это ощущалось так, будто в это самое мгновение она тянется к нему, желая его возвращения, и он тосковал по ней так сильно, что это причиняло боль.       Когда он закончил, он снова открыл глаза и с трудом удержался от того, чтобы не вздрогнуть. Волдеморт был ближе, чем прежде, и смотрел на Гарри не мигая.       На чистом инстинкте, велевшем или напасть уже поскорее, или спасаться бегством, Гарри рявкнул:       — Что?       — Ты крайне привлекателен. Но поешь средне.       Гарри, откинув голову, расхохотался.       Волдеморт не улыбнулся, пристально глядя на Гарри, будто тот хранил в себе величайшую из загадок мироздания. Мужчина отвернулся и отрешенно уставился в окно, рассматривая что-то, что Гарри со своего места увидеть не мог.       — Мы находимся в доме моего отца, — сказал он.       Гарри перестал смеяться. Он ничего не сказал.       Волдеморт продолжил:       — Я говорю «в доме моего отца», а не «в доме моих родителей», потому что моя мать жила неподалеку, в полуразрушенной крохотной хижине со своим братом и отцом. Они были бедны. Но обладали магическим талантом. Мой отец не был ни магом, ни бедняком. Меж ними не было ни грана любви, кроме той, что была порождена искусственно. Моя мать… возжелала. Поэтому желанное она взяла силой. А затем умерла, только родив меня, практически на пороге маггловского приюта.       Он говорил это совершенно буднично. Будто это была не трагедия, будто не было в ней ужаса, будто не сломала она за раз несколько жизней. Будто это не имело для него значения. Будто это не причиняло боли. Но, возможно, уже и не причиняло. Волдеморт прожил десятилетия после своего начала. Но, глядя на этого человека, Гарри думал, что когда-то боль эта была оглушительно сильна. Что это старая боль, настолько старая, что Волдеморт даже не осознает ее — и она стала частью самой материи его существа.       — Мне жаль, — тихо сказал Гарри.       Волдеморт фыркнул, приподняв бровь.       — О чем ты жалеешь?       — Твоя мать… умерла. Я не знаю, что бы я делал, если бы моя мама… — Гарри замолчал, нахмурившись, вперив взгляд в свои колени.       — Моя мать была слабой. Твоя — нет. Очевидно, — неохотно сказал Волдеморт. — Она была слаба, потому что любила маггла. Она была слаба, потому что дала мне его имя. Она была слаба, потому что умерла.

(Каждое слово звучало одинаково, подумал Гарри.

Каждое слово звучало как «она меня бросила».)

      — Она, наверное, устала от всего, — тихо сказал Гарри, тяжело сглотнув. — Она сделала все, что смогла.       Волдеморт снова закатил глаза.       — Гарри, не все из нас верят в сказки.       Гарри понимал, что это выпад против самого образа Чтеца, против Магии, но все же резко выпрямился и воскликнул, уверенный в своей правоте как никогда прежде:       — Это не сказка! Она старалась. Она дала тебе имя и все, что могла, но она так устала и она… она…       — Какая необычайная убежденность, — насмешливо протянул Волдеморт.       Гарри подался вперед, внезапно вторгаясь в личное пространство Волдеморта; глядя на него широко раскрытыми глазами.       — Ты… ты был так любим, — тихо сказал Гарри. Он никогда в жизни не был так ни в чем уверен, даже когда поднял дрожащую руку вопреки всякому здравому смыслу. Он, не отрывая взгляда от лица Волдеморта, вдруг замер; его рука застыла всего в сантиметре от челюсти мужчины.       Волдеморт взял его за запястье: длинные пальцы скользнули вверх по нежной внутренней стороне руки, пока кончики не коснулись костяшек Гарри. А потом он прильнул к теплу его ладони, прижавшись к ней щекой. Гарри сглотнул, не отрывая взгляда от этого человека. Веки Волдеморта дрогнули и опустились; он склонил голову и сделал глубокий вдох у запястья Гарри, будто старался запечатлеть этот момент в самых потаенных уголках памяти. Будто хотел, чтобы он осел в коже, в костях, в самом костном мозге.       Гарри отдернул руку. Кожу жгло. Он весь горел.       Волдеморт лениво открыл глаза, и во взгляде его читалось: попался. Он знал.       Он знал.       Гарри прижал руку к груди, дрожа, и вскочил, опрокинув чашку чая. Она разлетелась на полу, и последние капли расплылись по ковру темным пятном. Он не стал извиняться. Он просто сбежал.

(Он знал. Он знал. Он знал.

Он знал, что Гарри его хочет.

Кровь. Огонь. Глаза.

Он зна…)

      — Гарри… Гарри. Гарри, Мерлин, да очнись ты наконец.       Гарри вздрогнул и уронил книги себе на ногу.       — Блядь! — прошипел он, мотнув головой; палец сразу же отозвался пульсирующей болью. — Какого хера, Малфой?       — Я зову тебя уже пять минут, идиот, — отрезал Драко, скрещивая руки на груди.       Гарри закатил глаза и подобрал книги. Обернулся, нахмурившись. Драко выглядел раздраженным, но, отчего-то, еще и напряженным. Это действовало Гарри на нервы.       — Ну и что тебе нужно? — бросил Гарри.       Драко стиснул зубы и прочистил горло.       — Сегодняшняя ночь важна, да?       Гарри моргнул.       Самайн.       Ебаный Самайн. Он уже и не знал, в который раз забыл об этом. Каждый раз, когда вспоминал, был будто ударом под дых. В горле вставал ком, и на долгое мгновение Гарри терял дар речи, пока снова не собирал себя по частям. Он прочистил горло и кивнул.       — Да. Сегодня важная ночь. Самая важная.       Драко прочистил горло.       — Я… хотел бы прийти снова.       — Конечно, — сразу сказал Гарри. Драко посмотрел на него с удивлением — не ожидал такого быстрого согласия. Гарри отвернулся, пряча улыбку: Драко не вполне вписывался в Горизонт-аллею, но начинал. Он хотел вписаться. Это что-то да значило.       — Хорошо. Я также хотел бы привести Тео и Дафну.       Гарри резко обернулся. Драко смотрел без тени страха — он никогда не боялся Гарри. Он не был воспитан в раболепном поклонении пред ним или его дару. Он просил без заискивания, но и без дамблдоровской снисходительности.       — Зачем? — спросил Гарри. — Какое они имеют к этому отношение?       — То, что я увидел… они поняли бы это и без того, — сказал Драко, прочистив горло. — Им не нужно было видеть своими глазами. Но я думаю, они поймут. Хочу, чтобы поняли.       Гарри не был близко знаком ни с Дафной Гринграсс, ни с Теодором Ноттом. Но он знал: Дафна читает Придиру и активно обсуждает его с семьей — именно она организовала тот ужин для вассалов и чистокровных. А Тео достаточно громко выражает несогласие с позицией своего отца, чтобы тот заклеймил его предателем крови. Это уже что-то. Это было началом.       Но он не знал их. Не так, как знал Драко.       — Нужно спросить Джинни, — сказал он наконец.       Брови Драко взлетели вверх.       — Но разве ты не Чтец? Разве это не означает, что решение за тобой?       — Я религиозная фигура, а не гребаный Министр магии, — отрезал Гарри и, смягчившись, добавил: — Я их не знаю. Джинни знает. Я доверяю ее суждению. Так что кто-то должен ей написать. А именно — ты.       — Я?! — Драко почти взвизгнул. — Она меня терпеть не может.       Гарри чуть не возразил, но это было бы ложью.       Он неловко прочистил горло.       — Ну… да. Именно поэтому тебе и стоит написать. Может, она станет относиться к тебе чуть лучше.       Чушь — потому что Джинни недоверчива по природе своей. Но по крайней мере терпеть будет.       Драко посмотрел на него с выражением человека, которому только что вогнали нож в спину, а потом застонал и прошел к столу, где лежали пергамент, перо и чернильница. Сел с такой драматичностью, что Гарри пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не расхохотаться в голос. Он с легким интересом наблюдал за тем, как Драко макнул перо, и застыл над чистым листом на добрых пять минут.       Потом он поднял глаза и сердито уставился на Гарри.       — Чего пялишься?       — Этому письму не нужно быть длиннее трех дюймов. Просто поздоровайся и спроси, — сказал Гарри.       Драко фыркнул и быстро, не задумываясь, заскрипел пером. Гарри подошел ближе и заглянул через его плечо. Мисс Уизли, Надеюсь, вы в добром здравии. Хотел бы просить о присутствии мистера Теодора Нотта и мисс Дафны Гринграсс на сегодняшнем празднике в Горизонт-аллее. Полагаю, им придется по душе торжество Самайна. Жду вашего ответа. С почтением, Драко Л. Малфой Старший Наследник Дома Малфой       — Мерлин, ты безнадежен, — рассмеялся Гарри.       — Отвали, у меня хотя бы почерк разборчивый, — огрызнулся Драко, встал и запечатал письмо.       — Добби! — позвал он.       Добби появился с хлопком, первым делом увидел Гарри и расцвел.       — Мистер Гарри! Добби так рад вас видеть! — А заметив Драко, сник и опустил голову. — Хозяин Драко.       — Добби, доставь это мисс Джинни Уизли. Она в поместье Гринграсс. Не возвращайся без ответа, — сухо сказал Драко.       Добби коротко поклонился и исчез.       Гарри поджал губы.       — Не стоит с ним так разговаривать.       — Почему? — приподнял бровь Драко. — Он домовой эльф. Он привык.       — К такому обращению привыкнуть невозможно, — холодно сказал Гарри. Иногда, стоило ему подумать, что Драко меняется, а потом тот говорил что-нибудь подобное, и сомнения возвращались.       Лицо Драко скривилось — он явно собирался что-то ответить, вероятно что-то, как обычно, невыносимо предвзятое — но остановился. Помолчал, закусив нижнюю губу, плечи чуть ссутулились.       — Наверное, — произнес он наконец, нахмурившись.       — Что? — переспросил Гарри.       Драко пожал плечами.       — Наверное, я просто никогда не думал об этом так. Раньше казалось, что с вассалами можно говорить так же, и… неважно. Просто не знаю.       Гарри думал, что знает.       Но давить не стал. Он привалился лениво к столу, и в этот момент Добби вернулся с хлопком.       — Хозяин Драко, — произнес он с едва заметной дрожью.       Драко взял письмо и намеренно — почти старательно — сказал:       — Спасибо, Добби.       Большие блестящие глаза Добби стали еще больше. Он весь задрожал, передавая записку. Нос Драко сморщился, но он промолчал. Вскрыл конверт.       — Что она написала? — спросил Гарри.       — Что это значит? — Драко повернул листок к нему.       Одно слово: Ладно.       Гарри усмехнулся.       — Она очень хочет, чтобы они были там. И, скорее всего, ты ей теперь кажешься немного менее невыносимым.       — Все это — из одного слова? — недоверчиво спросил Драко.       Гарри рассмеялся. Он знал Джинни.       Он знал ее лучше всех.       Драко перенес их по каминной сети к себе в комнату, а не в официальную приемную. Сел на край кровати и уставился в пляшущее пламя, пытаясь угадать, когда оно позеленеет. Он говорил себе, что не волнуется. Что не нервничает. Но сколько бы раз он ни повторял это, желудок все равно ухнул куда-то в пятки, когда огонь наконец вспыхнул изумрудным.       Он ждал троих, но вышло двое. Тео выглядел непринужденно и даже расслабленно, насколько это вообще возможно в парадной мантии. Дафна затмила все вокруг в пурпурном бархате; она была бледна почти до прозрачности, но ей это шло. Она ярко улыбнулась.       — Наконец-то выглядишь прилично, Драко, — поддразнила она.       — Помолчи, — закатил глаза Драко. — Если сможешь.       — Ты же знаешь, что не смогу.       Он обнял Тео. Тео не отпустил его сразу, когда Драко попытался отступить, и широко распахнул глаза.       — Я видел, как Джинни читала твое письмо. Она смеялась, — сказал Тео. — Так формально настрочил!       — А как мне было к ней обращаться? — возмутился Драко.       Дафна фыркнула.       — Как нормальный человек. Но я понимаю, что это выше твоих сил.       — Где она вообще? — буркнул Драко.       — Ушла пораньше. Там нужно было его встречать, — сказала Дафна, посерьезнев, и встряхнула запястьями — нервный жест. — Я не знаю, чего ожидать. Спрашивала Джинни, но она только…       — Она сказала, что это свято, — добавил Тео негромко. — Единственная ночь, когда такие, как мы, могут коснуться божественного.       По спине Драко прошел холодок.       — Ты не позвал Блейза, — заметила Дафна.       — Он не поймет, — покачал головой Драко.       — И не заслуживает понимать, — тихо бросил Тео, и сразу осекся. — Прости, Драко.       — Не надо, — мягко сказал Драко. Думать о Блейзе было больно — мысли о нем имели было слишком много слоев перекрученных чувств и порывов, в которых он сам еще не разобрался. — Пойдемте. В комнату Гарри. Только тихо.       Он повел их по коридору; единственным звуком было шарканье шагов по деревянному полу. Постучал в дверь. Тишина. Драко без колебаний толкнул ее и позвал:       — Гарри?       — Я в ванной, почти готов, — отозвался тот.       Драко кивнул — хотя Гарри не мог его видеть — и обернулся к друзьям. Они снова выглядели напряженными, взгляды тянулись к закрытой двери ванной.       — Нам нужно что-то делать? — спросила Дафна.       — Просто будьте здесь, — отозвался Гарри прежде, чем Драко успел ответить. — С уважением отнеситесь к моим людям, нашим традициям, и магии. Больше ничего не нужно.       Драко повернулся к Тео, и поморщился: тот уже обнаружил алтарь Гарри.       — Что это такое? — спросил Тео, указывая на алтарь.       — Не трогай, — прошипел Драко. — Это его алтарь. Он там… делает что-то. Молится, наверное?       — «Наверное», — без злости передразнил Тео.       Не успели они продолжить, как шум воды в ванной внезапно смолк.       — Черт меня дери, — выдохнула Дафна, когда Гарри вышел обратно в комнату.       Драко ошеломленно уставился на него.       Гарри был привлекательным. Драко это знал — нужно было быть слепым, чтобы этого не заметить.       Но сейчас Гарри выглядел ослепительно прекрасно.       Тот прочистил горло, остановился перед зеркалом и поправил расстегнутый ворот рубашки. Брюки сидели на нем почти неприлично плотно: драконья кожа облегала бедра. Жилет был подогнан точно по фигуре, оставляя лишь крошечную свободу для вдоха. Гарри вытянул руку и лениво взмахнул палочкой. Плащ вырвался из неприметного свертка и водопадом лег на плечи. Сначала Драко подумал, что это просто красная мантия, пока не заметил рунную вязь по подолу, вышитую золотой нитью.       Гарри подошел к алтарю и попросил:       — Magia, не покидай меня сейчас.       Все свечи вздрогнули и загорелись ярче — в знак согласия. Он сделал шаг назад, склоняя голову в почтении, и лишь затем повернулся к троице:       — Вы готовы?       — «Да» — это правильный ответ? — тихо спросил Тео.       Гарри усмехнулся:       — Не знаю. Ты мне скажи, — весело бросил он, а затем шагнул вперед, распахнул балконные двери и уверенно расправил плечи.       — Так… нам нужно прокрасться к границе щитов, прежде чем выйдет аппарировать? — спросила Дафна.       Драко уже собирался ответить «да», но Гарри покачал головой.       — Не сегодня, — сказал он. — Завеса… совсем тонка.       — И что это значит? — спросил Драко.       Гарри прочистил горло:       — Магия очень близка ко мне. Очень близка к тебе. Сегодня все возможно. Но у Драко, пожалуй, выйдет куда лучше. Он нас аппарирует.       — Я? — возмутился Драко. — Нет.       — Да, ты, придурок. Или ты не справишься? — насмешливо улыбнулся Гарри.       Драко никогда не аппарировал сразу с тремя людьми. Но слова Гарри эхом звучали в его ушах — все возможно. Хотя бы до конца этой ночи он постарается в это верить.       Драко кивнул:       — Разумеется, справлюсь. Держитесь.       Все потянулись к его свободной руке, пока он поднимал палочку. Драко нахмурился и сосредоточился. Его вновь скрутило знакомым смещением и сжатием аппарации — он проталкивал себя и троих через тесный магический канал. Но сегодня нечто неуловимо изменилось: обычный телесный дискомфорт никуда не делся, но вот магия шла податливо — вырывалась легко, точно дыхание, — и появившись с хлопком, он застыл.       Гарри качнулся раз, ухватился за стену и выпрямился.       С прошлого раза все здесь вновь изменилось.       Они были не одни в переулке.       Нет, теперь там стояли Джинни, Уизли и Грейнджер. Серьезные, одетые во все черное, они преграждали путь вперед.       — Ребята, пошли, — приветливо улыбнулся Гарри и шагнул вперед, но Грейнджер покачала головой.       — В ночь Самайна ты идешь один. Ты всегда идешь один, — произнесла она.       Гарри сглотнул, и Драко наконец понял, что он, по какой-то неясной причине, нервничал.       — Я не обязан. Не здесь, — прошептал Гарри.       Уизли грустно улыбнулась:       — Обязан. Но мы последуем сразу за тобой. Обещаю. Не оглядывайся. Доверься нам.       Гарри кивнул, и, прочистив горло, тихо спросил:       — А в конце?       — Ты, может быть, и идешь один, но ты не одинок, — твердо сказала Джинни, шагнула вперед, схватила Гарри за руку и крепко сжала. — Думаю, на этот раз все иначе. И ты это знаешь.       — Я последний, — проговорил Гарри, глядя куда-то вдаль. Он медленно достал палочку и направил ее на ладонь. Драко ахнул, когда увидел, как кожа сама собой начала расходиться и дорожка крови скользнула змеей по кулаку.       — Мы пойдем сразу за тобой, — поклялась Грейнджер. — И Луна будет прямо перед тобой. Мы здесь.       — Ладно, — выдохнул Гарри, закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Огонь. Кровь. Глаза.       — Что это значит? — не удержался Драко.       Гарри открыл глаза. Зрачки его стали крошечными точками в море зеленого:       — Я еще не знаю, — голос его дрогнул. — Скажу вам, когда узнаю. Вы… двигайтесь.       Грейнджер, Джинни и Уизли расступились, и Драко ахнул.       Дафна судорожно вцепилась в его запястье.       Все обитатели Горизонт-аллеи выстроились вдоль улицы. В гробовой тишине. Все смотрели прямо на Гарри. В руках у каждого — от самого младшего до самого старшего — была восковая свеча. Огоньки неверно дрожали, пусть и не было ветра. Гарри шумно вздохнул, скинул ботинки, оставшись босиком на пыли, и начал долгий путь в одиночестве. Плащ волочился за ним.       Джинни сразу шагнула следом. Затем Уизли. Грейнджер осталась. Она глянула через плечо на Драко.       — Иди с нами, — приказала она. — Иди с ним. Он один. И ему страшно, даже если он этого не показывает. Ты ему небезразличен. Иди.       И Драко пошел.       Гарри шел один. Он чувствовал тяжесть их взглядов. Но ни один не встретил. Не хотел видеть ожидание, которое там таилось, — он знал, найдет там лишь его. Оно было всегда. Но в это мгновение он не видел ничего, кроме тропы перед собой. Он не помнил, чтобы Самайн когда-либо был таким. Он помнил, как мать держала его в руках. Помнил их мантру.       — Меня зовут Гарри Поттер, — прошептал он. — Моя корона молний — знак мне. — Он чувствовал призрак материнской руки на Благословении у своего лба. — Она принадлежит лишь мне. Я буду хранить это в своем сердце. Буду хранить это ревностно.       Он повторял эти слова снова и снова, пока не дошел до неразожженного костра.       Луна стояла перед огромной башней дров, ее глаза стали полностью черными.       — Сегодня Завеса тонка, — произнесла она, и голос ее звучал как скрежет металла о металл.       — Магия близко. И Конец — тоже, — сказал Гарри.       Луна кивнула:       — Ищущий и Избранный. Говорящий и Знающий. Добро пожаловать, Чтец.       Гарри повернулся — и они были там. Его друзья. Его семья. Его ковен.       — Радостной встречи, ковен, — сказал он.       — Радостной встречи, Чтец, — глухо отозвались они.       Гарри ровно улыбнулся:       — В эту ночь Завеса тонка как никогда. Ночь Мертвых. Начало Конца. Самайн наступает. Начнем.       Он достал палочку и вытянул весь огонь из зажженных свечей. Это было заклинание, которому его научили еще давно, когда он только начинал помогать вести Самайн; по-настоящему его всегда вел Дамблдор, и все же это казалось естественным.       Огонь свечей стекался к нему, послушный, и, лишенные пламени, они гасли. Гарри направил этот огонь в костер; тот вспыхнул диким ослепительным жаром, какого он прежде не чувствовал.       — Вы слышите шепот? — спросил он. — За Завесой нет ничего. За Завесой есть все. За Завесой мы воссоединяемся с нашим Создателем, Магией, и становимся едины с Ней, как были прежде. За Завесой наши предки и наши потомки сходятся в единой великой линии Бытия. Я расскажу вам историю.       — Какую историю, Чтец? — раздался чей-то голос. Насмешки в нем не звучало; то был искренний вопрос.              Гарри замер и задумался: какой Чтец завладеет его горлом? Чью историю он расскажет?       Будет ли он петь о Мерлине и его ошибках? Или, может, о Майари и луне? Или нет… возможно, о Браги?       Какой Чтец заговорит его голосом?       Он улыбнулся, позволяя Магии пройти сквозь себя, и сказал:       — Я расскажу вам историю… обо мне.       Улыбка Гарри исчезла. Он вздрогнул; рука его невольно взметнулась ко рту. Луна нахмурилась:       — Чтец?       — Я не хотел… — начал Гарри, качая головой, заставляя себя улыбнуться. — Есть пророчество. Нет. Я хотел сказать… я расскажу вам… я… есть пророчество.       Голос, вырвавшийся из его горла, разрезал тишину, перекрывая рев пламени костра.       — Разве? — спросила Луна.       — Его конец еще не сказан, — прорычал Гарри и закашлялся, прижимая раненую ладонь ко рту. На языке он ощутил пепельный вкус собственной крови. — Магия здесь, Луна Лавгуд, та, которой место в оке Хаоса.       — Так пусть придет, — призвала Луна.       Речь уже не шла о том, как она явится — она уже была здесь. Гарри ощущал ее присутствие: воздух отдавал озоном и кровью.       Его шрам начал кровоточить, и только тогда он понял, что больше не говорит на английском. Он бормотал на языке, которого не изучал, но всегда знал. Однако на этот раз он думал… он думал, что они все его понимают.       — Магия, мы слышим твой зов, мы принимаем твои благословения. Мы слышим зов начала и наш Конец, — произнес Гарри. Он слышал, говорил, видел разом три образа — три сущности перед глазами его переплетались и связывались. Хаос, Порядок и Конец. Магия. — Магия, мы приветствуем твое прошлое, наше прошлое, мое прошлое и дух наших предков в нашем круге, нашем ковене. Мы проливаем кровь в надежде, что они согласятся явиться и передать нам свою мудрость.       Слова Гарри не принадлежали ему. Они были древними. Древними, но рожденными прежде срока. Он запнулся, закашлялся раз — и на языке расцвел привкус меди. Провел тыльной стороной ладони по кровоточащему рту, но так и не понял, растер ли эту кровь или прикусил язык: рот онемел настолько, что ничего не чувствовал вовсе.       Это совсем не походило на Порядок. Это совсем не походило на Самайн.       — Позвольте нам рассказать вам историю. Нашу историю. Мою историю, — прошипел Гарри, поворачиваясь к толпе. Он рассказывал свою историю — и все же она не была его. Он исчез, отрезанный от всего, что когда-либо знал. — Позвольте нам рассказать вам о дне, когда женщина истекала кровью и молила со своей постели, вытягивая послед из-под колен. То был день, когда родился Чтец, последний своего рода. Позвольте рассказать вам о ночи, что пришла несколькими годами позже. О ночи… ночи… ночи… Луна.       Он стиснул зубы, подался вперед — желудок скрутило.       Слова вырывались в унисон, языки накладывались друг на друга, каждый голос был его и не его — и еще равен ему по звуку, тону и выговору. Он знал этот язык, знал эти слова, он слышал их однажды — в ту ночь, когда мать подарила ему его шрам.       Хаос.       — Не сопротивляйся! — донесся до него сквозь боль, затопившую разум, голос Луны. Гарри впился зубами в язык, заглушая крик; кровь разлилась во рту, тяжело легла в дыхании. — Открой разум, Гарри. Упорядочь Хаос. Не держись — отпусти.       Гарри захлебывался собственной кровью. Он тонул в собственной жизни.       — В ту ночь Волчица, созданная этим Проклятием… Благословение столь… столь… великое… что никакая Тьма никогда не коснется его. Эта сила… дарована Триединой. Предками. Началом и Концом. Творцом, Магией.       Его слова душили. Он не знал этой истории — и все же знал ее так, будто она была вырезана на его костях. Он знал, что видел, но не знал, что сделала его мать в ответ. Но даже сейчас он видел ее — женщину, стоящую на коленях, с бинтами на глазах, склонившуюся перед Магией; упавшую на землю перед тем существом, в котором она всегда сомневалась.       Нет, он осознал. Лили Эванс-Поттер никогда не сомневалась в Магии. Она сомневалась в Человеке — и в этом была разница.       — Гарри, продолжай, — сказала Луна, хватая его за руки.       Гарри запрокинул голову и вскрикнул:       — И из этого Благословения… родилась Жизнь. Порядок. Хаос… это печальная песня… самая древняя песня. И мы все равно ее поем.       Гарри слышал эту песню. Это был плач, рожденный тьмой, — песня жуткой, но неодолимой красоты. Боль скорби, куда более прекрасная, чем все, что когда-либо доводилось петь Гарри. И он знал: не он один слышал этот голос. Он видел лица своего ковена; лица своего народа. Они тоже слышали.

(Когда Гарри открывал глаза, когда Гарри закрывал глаза,

Он видел огонь. Он видел пламя. Он был пламенем.

Мир горел, горел, горел…

Кровь. Огонь. Глаза.

Кровь. Огонь… Хозяин, Конец зовет.)

      Он вновь открыл глаза, и перед ним, вынырнув из бушующего пламени, предстало то, что он когда-то почитал лишь мифом, навеки исчезнувшим с лица этого мира.       Оно было величиной с лебедя, с перьями рубиновыми и пурпурными, а в хвосте — золотыми; с клювом из чистого золота и золотыми же когтями. У Гарри пересохло в горле, когда зверь встретился с ним взглядом и заглянул прямо в душу.       Феникс.       И в его глазах Гарри увидел каждого Чтеца до него. Каждый смотрел на него из гущи истории. Он моргнул — и они исчезли, он моргнул — и реальность задрожала.       Луна стояла высоко в этот Самайн, но ее приветливый прохладный взгляд не достигал Плесени-на-Холмах.       Геллерт думал, что небесный свет не касался его или земли, где он жил, уже многие годы — не с тех пор, как ушла та девушка, чья кровь навеки окрасила камень здешних холмов.       Если бы он еще верил, что она способна его услышать, то бы молил Магию о прощении.       Геллерт резко вдохнул — знакомый дым горящих трав и цветов осел на дне его легких. Хаос затянул петлю на его горле туже. Хаос приблизился. Ему было уютнее всего вне собственной плоти. Вне этой неловкой, чужой оболочки, что так давно не подходила ему. Эта кожа не помнила иного тепла, кроме прикосновений рыжеволосого мальчика; его прикосновение навеки выжжено на коже Геллерта; его кровь сплелась с кровью Геллерта. Кровь и огонь.       — Вы видите Завесу, Хозяин? — спросила Куини, самая его преданная.       Она никогда не колебалась — ни единого раза с тех пор как пришла к нему, горя собственной скорбью. Скованные утратой, они были равны. Она знала, каково это — смотреть в Магию и находить пустоту. Она знала, каково это — быть обремененной Ее дарами, но не ее любовью.       — Мы видим многое, дитя, — сказал Геллерт.

      (Он видел тьму. Он видел молнии.

      Он не видел ничего нового с той ночи,

      Когда буря пришла к нему во сне

      И он поднялся, с возбуждением таким, какого не чувствовал полвека.)

      — Чтец… — начала Куини.       Геллерт вздрогнул от этого титула, от горечи этой лжи. Он не называл себя Чтецом, что бы ни думали или ни хотели думать другие. Он снова медленно затянулся из кальяна, покоящегося на коленях, и взгляд его вновь заволокло туманной пеленой.       — Дитя, мы сделали все, что могли, не так ли? — выдохнул Геллерт.       — Хозяин? — спросила Куини.       Геллерт закрыл глаза.       — Мы пытались сделать… то, что правильно.       Он всегда желал именно этого, лишь этого. Геллерт не стремился к обычной власти. У него никогда не было обычных желаний. Геллерт стремился к вечной жизни — чтобы направлять своих людей. Их людей. Это было все, чего он когда-либо хотел. Все, что он когда-либо знал. Благословенный Хаосом, он был проклято никогда не знать Порядка, но все равно обрел его. Обрел в мальчике с рыжими волосами, своей второй половине.

(Он был потерян, он всегда терял его,

В его снах они всегда были разлучены.)

      — Магия, — прохрипел Геллерт, протянув руку, и широко раскрыв глаза. — Хаос… Порядок… Конец. — И это он желал покорить, подумал он, соскальзывая с кушетки. Он отмахнулся от рук Куини, и спотыкаясь, на дрожащих ногах побрел к Зеркалу. Зеркалу Желаний.       Он был праведным человеком. Он хотел увидеть свое будущее. Камень, палочку, плащ… в руках. Он не увидел ничего из этого. Себя. Себя… иного.       Он не увидел Повелителя Смерти.       — Кто…       Геллерт не увидел мальчика с рыжими волосами. Он вообще не увидел себя. Он увидел мальчика.       Мальчика с зелеными глазами. С растрепанными волосами. С молнией, разрывающей золотую кожу его лба — золотую кожу, под которой, запертый, искрился солнечный свет.       — О, — прохрипел Геллерт, опускаясь на колени.

      (В пламени он видел очертания мальчика.

      Он видел молнию. Он видел откровение.

      Он видел экстаз. Вот что он видел.

      Ответы.)

      — Хозяин, что вы видите? — спросила Куини. Ее голос был далек. Очень далек. Их разделяли века.       Геллерт моргнул, прогоняя слезы. Он не плакал столетие.       — Куини… почему я вижу его там? — прошептал Геллерт. — Почему я вижу его глаза?       Куини вздрогнула от удивления и взглянула так, будто никогда раньше его не видела. Она опустилась на колени рядом с ним, вцепилась в его плечи, удерживая в реальности.

      (Геллерт не различал свои кошмары и видения.

      Геллерт не различал желание и ненависть.

      Ничего не знал о похоти и страхе.

      Он не знал ничего о человечности — он давно отрезал ее.)

      Куини погладила его лицо, вытирая пот со лба.       — Кого вы видите, Хозяин? Чьи глаза?       — Его, — выдохнул Геллерт. — Магия создала его, чтобы ввести меня во искушение. Он напоминает мне… о вещах давно ушедших, давно прошедших и никогда не возвращающихся. Он… тронут Магией.       Когда он снова поднял взгляд, мальчик был по-прежнему там — стоял перед ним на коленях, и золотые одежды стекали с его золотой кожи, открывая острые ключицы, и глубокую впадинку меж ними, откуда, скользнув языком, можно было бы слизывать пот. Лоб мальчика кровоточил; багряные капли стекали по переносице, окрашивая губы в алый. Алый, как кровь и плоть; как гранат. Он не выглядел страдающим. Он не выглядел испуганным. Он был могущественен. Он был слаб. Он был и ужасом, и испугом.       Он был чем-то, чему Геллерт не в состоянии был дать имя.       — Magia, — задохнулся он. Голос его сломался на ее имени. Он пополз ближе.       Мальчик с зелеными глазами приблизился, и Геллерт прижался лбом к холодному стеклу.       Он горел. Мальчик горел. Пламя пылало; их разделяло лишь тонкое стекло.

      (Освободи меня, умолял мальчик. Спаси меня.

      Мальчик… это лишь видение мальчика. Ложь. Лжец.

      Его собственный разум играет с ним дурные игры, как всегда.)

      Геллерт ударил кулаком по стеклу, пытаясь разбить его. Мальчик, в точности повторив за ним движение, ударил с иной стороны, и выражение его лица не изменилось. Он наклонил голову к плечу; длинные жилы на шее напряглись. Мальчик провел рукой вниз, оставляя кровавый отпечаток, и все, что видел Геллерт, — бурю. Гром и молнии; буря, каких не знал свет.

      (Он вспомнил мальчика. Мальчика-сироту.

      Голодного мальчика, которого он сделал богом, сделал Титаном, назвал бессмертным.

      Это не тот мальчик. Нет, этот мальчик был старой песней. Печальной песней.

      Исполнитель этой песни…

Он хотел слизать эту песню с зубов мальчика.)

      Геллерт закрыл глаза, когда молния ударила в него, — ударила в мальчика, — и вскрикнул. Будь моим, хотел он сказать, отдай мне свою песню. Гори-гори-гори.       Он открыл глаза, и увидел только себя.       Ни камня. Ни палочки. Ни плаща. Только Геллерт Гриндевальд. Сломленный человек. Смертный человек.       И как же он горел.       — Мерлин, Драко, это всегда так захватывающе? — спросил Тео. Он выглядел воодушевленным: щеки его раскраснелись, глаза сияли ярче обычного. Он слегка покачивался, стягивая последний кусок мяса с шампура. — И еще: кто готовит? Это безумно вкусно. У них ведь нет домовиков, да?       — Ну, я бывал только на больших ночах. Больших Медитациях. Думаю, на маленьких тише. На новолуния и полнолуния, — сказал Драко. Он выпрямился, и в тот же миг Тео с Дафной обратились в слух, не сводя глаз с золотой фигурки Гарри.       Когда история закончилась, а песня и танец завершились, начался пир. Он искрил все тем же безудержным весельем, как и тот, последний, на котором был Драко, и в этот раз он не чувствовал себя таким отчаянно одиноким. Он видел знакомые лица. Лонгботтомы улыбнулись и помахали, прежде чем уйти есть. Он заметил Андромеду, и она медленно кивнула — прогресс, по мнению Драко. Даже друзья Гарри тихо поприветствовали его, прежде чем уединиться.       И в этот раз у Драко были Тео и Дафна. Ему было комфортно.       — И что теперь? Еще песня? Может, пророчество? — взволнованно спросила Дафна.       Драко фыркнул.       — Думаешь, Гарри не устал? — сказал он. Он посмотрел на костер. Он никогда не пытался поговорить с Гарри после Медитации. Всегда казалось, что вокруг него и Луны Лавгуд будто священный пузырь образуется, границы которого он не осмеливался нарушить. — Он поел, так что, скорее всего, будет следить за огнем. Может, кто-нибудь попросит его о чем-нибудь.       Дафна тихо что-то пробормотала сама себе, постепенно успокаиваясь, и сделала маленький глоток виски.       — Они просят у него что-то? Часто?       — Думаю, да, — сказал Драко уже более мрачно. — Но ты слышишь музыку, правда? Скоро начнут танцевать.       — Танцевать? Как в прошлый раз? — воодушевленно спросила Дафна. — Как дуэль?              — Да.       Дафна повернулась к Тео с широко раскрытыми глазами.       — Мы обязаны попробовать!       — Мы не можем просто бросить Драко, — терпеливо напомнил Тео.       — Не используй меня как оправдание, — предупредил Драко. — Ты просто ужасно танцуешь.       — Нет, это ты просто у нас без пары, — огрызнулся Тео. — Мы уйдем, а ты что, в углу останешься грустно стоять?       Драко запрокинул голову и рассмеялся. Он скучал по такому Тео — не сломленному сомнениями. Он наклонился вперед и толкнул его в плечо; Тео толкнул в ответ, пряча смешок в ладони.       Этого оказалось достаточно, чтобы все переросло в шуточную возню. Драко давно не позволял себе такой детской беспечности. Тео легко перехватил его, будучи шире, несмотря на меньший рост. Драко вырывался, вслепую ударил локтем в живот — Тео приглушенно хрюкнул.       — Мальчики, — позвала Дафна. Голос ее прозвучал неестественно высоко.       Они оба подняли головы.       У Драко пересохло во рту.       — Драко Малфой, — протянул Уизли. Его мантия была распахнута, открывая верх груди. Это… отвлекало. То, как веснушки спускались созвездиями по его шее. То, как его рука лежала на плечах Грейнджер, будто там ей было самое место.       Ее кудри были собраны в пучок на макушке, и некоторые падали вперед, образуя подобие челки.       — Э-э, привет. Грейнджер. Уизли, — неловко поприветствовал он.       — Смело с твоей стороны — пригласить своих чистокровных друзей, — сказала Грейнджер.       Дафна выпрямилась, протягивая руку им обоим.       — Рада встретиться снова. Я подруга Джинни. Вы ее брат, Рон. И ее… невестка, Гермиона. Пожалуйста, зовите меня Дафна.       Уизли выглядел ошарашенным. Грейнджер широко улыбнулась.       — Дафна, — согласилась она. Она посмотрела на Тео. — Как к тебе обращаться?       — Тео подойдет. Тео в самый раз, — согласился Тео. — Это было… прекрасно. Спасибо, что пригласили нас.       — Не нас благодарите. Скажите спасибо Джинни, — сказал Уизли, пожав плечами. Он снова посмотрел на Драко. — Малфой.       — Э-э, да? — сказал Драко чуть громче, чем следовало бы. Он проигнорировал удивленные взгляды Дафны и Тео. Они отвлекали. Он и так был чрезмерно отвлечен.       — Потанцуй с нами, — бросила Грейнджер; уголки ее губ скривились в сухой улыбке.       — Как тогда? — переспросил Драко.       Уизли закатил глаза. Он шагнул вперед, схватил Драко за запястье, и притянул к себе почти вплотную.       — Да, как тогда.       Грейнджер запрокинула голову и схватила другую руку Драко, закружившись под ней в такт музыке. Уизли потянул его, отступая назад, в гущу, и Драко…       Драко позволил себе отпустить контроль.

(И там они танцевали — трое среди семерых.

Они перевели танец в бой. Дуэль.

Чтец наблюдал и улыбался.)

      Он заставил себя улыбнуться, когда заметил их. Кивнул сам себе. Это было хорошо. Рон и Гермиона подпустили к себе Драко. Показывали всем, что, хоть он и чистокровный, угрозы он не несет. Он, в отличие от них, безвреден. Гарри вздохнул, обходя костер, и ощущая приятную насыщенность.       — Ты не голодна? — спросил Гарри с легкой полуулыбкой. — Ты знаешь, мы могли бы меняться. Иди поешь.       Луна рассмеялась.       — Не переживай за меня. Я поем потом. А ты, между прочим, не ел весь день. Я заметила.       — Правда? — спросил Гарри.       Луна кивнула.       — Ты нервничал. Работу, конечно, бросать не стоит, — сказала она, кивнув на пылающий костер. — Передай еще растопки.       Гарри повернулся к куче дров и вместо того, чтобы передать ей, поднял в воздух охапку и отправил прямиком в пламя. Луна пробормотала несколько слов, и огонь затрещал, зашипел и вспыхнул чуть сильнее. Гарри вытер пот со лба, и сгреб часть трескающихся углей обратно к основанию огня.       — У нас достаточно, чтобы поддерживать его до рассвета? — спросил Гарри. Он знал ответ — да. Они собирали дрова неделями. И Магия поддержит его, даже если кажется, что это огонь сожрет все в считанные секунды.       — Гарри… ты в порядке?       Гарри уставился в землю.       — А почему бы мне быть не в порядке, Луна?       — Сегодня все прошло несколько напряженно. — Она стояла совсем близко; он слышал звук ее ровного дыхания.       — Это всегда… напряженно.       — Но не так. Ты что-то видел? В Хаосе? — спросила Луна.       Гарри медленно кивнул.       — Да. Чтецов. Феникса. Знак, — сказал Гарри.       В мире было немного фениксов, и они никогда не показывались людям на глаза. Они были знаком перемен. Что-то менялось. Гарри менялся, и это пугало его.       — Ты был рассеян, — прошептала Луна. Гарри поморщился. — Ты не обязан говорить почему, но… я сохраню твои секреты, Гарри.

      (А как насчет моего стыда? — он не осмелился спросить вслух.)

      — Все нормально. Я просто… иногда хочу того, чего не должен, — ответил Гарри с легкой улыбкой.       В этом признании было мало искренности. И не могло быть, ведь Луна не знала. Ведь Луна никогда не узнает.       — Это нормально…       — Все, но не это, — твердо сказал Гарри. — Ненормально — хотеть не… быть этим. Чтецом. Иногда я мечтаю, чтобы выбрали кого-то другого. Кого-то угодно, лишь бы не меня.       Луна уставилась на него широко раскрытыми глазами, и он впервые подумал, что сумел ее удивить.       — О, Гарри… — только и сказала она, прежде чем замолчать.       Гарри рискнул отвести взгляд в сторону. Все смотрели.       Они делали вид, что заняты своими делами, своей жизнью, но всегда смотрели.       — Я все еще вижу их всех. Живых. Мертвых. И я знаю, что значит «Чтец». Избавитель. Я даже себя не могу спасти, — усмехнулся Гарри. — Я даже… иногда мое тело мне будто не принадлежит.       Иногда Гарри думал, что наконец понял, почему его мать так боялась за него. Он думал, что если бы он не был Чтецом, если бы на его плечах не лежал целый мир, его желудок не скручивало бы от вины.       — Гарри…       — Луна, танец?       Гарри обернулся на вмешавшегося. Невилл же смотрел только на Луну. Он всегда смотрел только на нее.       — Невилл, огонь, — терпеливо сказала Луна.       — Я вообще-то здесь Чтец, — встрял Гарри. Луна нахмурилась. Гарри пожал плечами с легкой улыбкой.       Гарри, может, и жаловался, но он выполнит свой долг. Он откроет рот, отдаст свой голос и будет петь. Он будет следить за огнем. Он будет держать предков рядом. Он будет рассказывать их истории, как требует того Магия. Он утонет в собственной крови ради этих людей.       Невилл ухмыльнулся.       — Спасибо, Гарри, — бросил он и увел Луну, притянув ее к себе под бок.       Гарри остался один. Он вошел в это место один. Он будет в этом месте один. Вечно одинокий. Магия любила его.       Гарри смотрел на свой ковен. Они делили хлеб. Они веселились. Они не видели призраков прошлого, танцующих между их телами. Гарри видел призраков — извивающихся и смеющихся, — и не чувствовал радости, пусть они ею дышали. Вместо этого он видел все, что не смог спасти, хотя должен был.       Гарри наклонился и схватил полупустую бутылку огневиски. Он вылил большую часть в огонь, морщась от запаха. В бутылке осталось совсем немного. Он выпил все залпом и тяжело закашлялся.       Он взглядом нашел друзей. Рон и Гермиона кружили Драко между собой; их лица сияли теплом. Джинни танцевала с Дином — он давно не видел ее такой веселой. Там был и Невилл: прямо в это мгновение он смахивал сажу с щек Луны. Он желал ей лишь счастья.       Никто никогда не уводил Гарри от костра. От его долга.       Он был окружен ими — давление усиливалось, били тени, гремело сердце, и он закрыл глаза, отступая от огня, уходя во мрак. Ему никогда не позволяли прятаться. Он и не хотел этого раньше. Его разум скручивался комком перепуганных змей, потому что каждый раз, когда он моргал, он видел восторг и чудеса, — и мертвых, готовых гнать его, скрывать его, поглотить его целиком, если он не будет делать то, что ему велят: спасиихспасисвойнародизбависвойнародумризасвойнарод.       Внезапно все стало чужим для Гарри, и он, вытащив палочку, потянулся к чему-то до боли знакомому.       Он даже не понял, что трансгрессировал, пока не появился перед местом, одновременно чужим и родным.       Гарри всегда добирался сюда через камин. Он знал комнату с камином в мельчайших деталях. Он не знал это место.       Перед ним, на холме, возвышался красивый особняк; все окна сияли новым стеклом. Плющ расползался по фасаду, поднимаясь к карнизам. Гарри пошел по извилистой дороге к дверям. Он толкнул их и прошел в дом в полном молчании. Домовик не встретил его. Гарри не лгал себе: хозяин дома уже знал о его появлении. Ему давали выбор.       Гарри должен был найти свой путь сам.       Медленно шагая, он в конце концов оказался в знакомом коридоре. Он знал дорогу. Он чувствовал его.       Свет струился из-под двери. Она не была распахнута, но и не была полностью закрыта.       У Гарри был выбор.       И он сделал его.       Волдеморт не сидел в своем кресле, более похожем на трон. Он занял небольшой диван, рассчитанных лишь на двоих. Гарри видел его острый профиль; черты его лица утопали в тенях. Мужчина читал, едва заметно шевеля губами. Он был красив; Гарри никогда этого и не отрицал. Но в эту ночь, на Самайн, он отчего-то казался еще прекраснее: черные волосы чуть вились на концах, длинные пряди падали на надбровные дуги. Они отросли: его лоб почти полностью прикрывала настоящая челка.       Гарри никогда не замечал этого.       — Сегодня Самайн. Почему ты здесь? — спросил Темный Лорд Волдеморт, не поднимая глаз.       Гарри обессиленно вцепился в дверной проем.       — Мне нравится говорить, что я ничего не боюсь, — сказал Гарри. Он поморщился, когда Волдеморт поднял палочку, чтобы зажечь остальной свет в комнате. — Пожалуйста, давай без этого.       Волдеморт наконец взглянул на него. Глаза его горели. Он снова опустил палочку.       — Мне нравится говорить, что я не боюсь, — повторил Гарри. — Но ты пугаешь меня. Каждый раз, когда я оказываюсь с тобой в одной комнате, мне страшно. Сердце кричит мне убегать, и я бегу. Я никогда раньше не убегал.       Гарри сглотнул. Он был словно оголенный нерв. Он не мог отойти от дверного проема: если ему снова захочется бежать, выход должен быть рядом. Каждый раз, смыкая веки, он видел их. Людей, которые ему поклоняются. Людей, которые смотрят на него с благоговением, ничем им незаслуженным. Людей, которые канонизировали бы его, возвели бы в ранг святого, что он никогда не желал. Он видел тех, кого подвел: их призраки преследовали его.       — Что ты видишь? — прошептал Гарри в темноту. — Когда смотришь на меня, что ты видишь?       Волдеморт аккуратно закрыл книгу. Он отложил ее в сторону на темную подушку дивана, а затем встал. Гарри не мог не заметить, что он был босиком. Волдеморт всегда был босоног. Это была единственная его остро человеческая, до странного обычная черта. Глядя на Гарри, никто не задумывался о несовершенстве его человеческой природы. Никто…       И Волдеморт оказался прямо перед ним. Его рука скользнула вверх по шее Гарри, и он, подцепив пальцами его подбородок, заставил поднять голову. Гарри вздрогнул, и его рот невольно приоткрылся под большими пальцами Волдеморта.       — Мужчину. Из плоти и крови, — наконец ответил Волдеморт.       Гарри глубоко вздохнул. Он схватил Волдеморта за запястья и сжал так сильно, как только мог. Ему даже и в голову не пришла мысль вытащить палочку. Он не хотел вытаскивать палочку. Он хотел почувствовать…       Он приподнялся на цыпочки и поцеловал человека, который сжег бы мир, будь такова цена бессмертия. Язык его ворвался в рот Волдеморта, и Гарри притянул его к себе, закинув на шею руки. Волдеморт качнулся назад под напором — Гарри бросился на него, изнывая от безумного, острого голода. Поцелуй вышел так себе. Гарри за свою жизнь целовал не многих. Их зубы стукнулись; его губы двигались настойчиво, но Волдеморт провел большим пальцем по его скуле и смягчил поцелуй, пока Гарри не прогнулся назад, удерживаемый на месте большой рукой Волдеморта на своей пояснице.       Отстранились они с влажным звуком, который потонул в треске тревожно мерцающего огня. Они посмотрели друг на друга.       Губы Волдеморта изогнулись в усмешке.       Гарри глухо застонал.       — Я хочу плоть. Я хочу кровь, — прошептал Гарри. Трахни меня.       И Волдеморт не отказал ему. Руки его уверенно скользнули по одежде Гарри, дернули за жилет — пуговицы брызнули в стороны и со звоном рассыпались по полу. Гарри не знал, куда деть руки. Они беспомощно порхали по плечам мужчины, пока Волдеморт не перехватил его запястья и, слегка стиснул, не успокоил их. Тогда Гарри позволил ладоням лечь на широкие плечи, и ощутил под пальцами дорогую плотную ткань, которая сморщилась крупными складками, когда Волдеморт притянул его ближе. Зубы скользнули по чувствительной коже шеи, язык медленно прочертил линию яремной вены — и руки Гарри непроизвольно сжались.       Он отбросил свою нерешительность.       Гарри потерял себя — рука сама скользнула в чуть длинноватые пряди, пальцы сжались, притягивая Волдеморта ближе, еще ближе, а жар между ними стал почти невыносим.       — Скажи это, — прошипел Волдеморт ему в губы.       — Что? — хрипло спросил Гарри.       Волдеморт оскалился в недоброй усмешке, поймал нижнюю губу Гарри зубами и принялся терзать ее, а потом внезапно отстранился. Губа вспыхнула тупой болью, распухшая, горячая, и Гарри невольно застонал.       — Ты желаешь меня, — прошипел Волдеморт.       Щеки Гарри вспыхнули. Рука замерла на груди Волдеморта. Он опустил взгляд на пуговицы, и медленно, одну за другой, расстегнул их, открывая твердые мышцы живота. Столько обнаженной чужой кожи он не видел никогда. Пальцы сами потянулись вперед, и нашли тонкую дорожку волос, уходящую от пупка вниз, к брючному ремню. Гарри подцепил пальцем шлевку и потянул его к себе.       — Я хочу тебя, — выдохнул Гарри.       Я твой.       Волдеморт снова впился в его губы, и Гарри ответил — жарче, требовательнее. Он сорвал мантию с его плеч, и когда бедро мужчины с силой раздвинуло его ноги, хрипло выдохнул и притянул его к себе. Гарри терся о него, жадно и бесстыдно, давясь вздохами, — твердый, горячий, тяжелый, — и голова сама собой запрокинулась. Руки блуждали везде, одежда скользнула вниз, открывая алебастровую кожу.       Ладони жгло. Гарри думал, что желание похоже на тяжесть, но нет, оно оказалось жаром. Волдеморт был на вкус как вино и магия, как все, чего Гарри когда-либо жаждал. Как все счастье мира в одном глотке воздуха. Он целовался неловко, неистово, и потянулся ближе, но Волдеморт вдруг отстранился. Глаза его были широко раскрыты, зрачки затопили всю радужку.       — Медленнее, Гарри, медленнее, — прошипел Волдеморт, прежде чем снова жадно нырнуть в поцелуй.       Все замедлилось, стало тягуче-томным. Гарри потерялся в этом мгновении — руки заскользили по обнаженной груди мужчины, пока Волдеморт снимал с него остальное: расстегнул быстро ширинку, избавил от брюк и трусов одним движением. Гарри выдохнул прямо ему в рот.       Он почему-то не чувствовал себя голым, даже будучи им. Не тогда, когда Волдеморт был ровно так же уязвим.       Гарри приоткрыл глаза — совсем чуть-чуть — и попытался разглядеть хоть какой-нибудь изъян. Нос Волдеморта был слегка искривлен. Гарри застонал, проводя пальцами по переносице, по линии челюсти — и тот отстранился, дыша прерывисто. Гарри смотрел — не мог не смотреть. Оба обнажены, комната залита теплым светом.       Волдеморт сделал шаг назад. Взгляд его прошелся по Гарри — медленно, жадно. Пальцы сжались. Он не прикасался. Гарри понимал, что им манипулируют.       И он все равно потянулся и притянул его к себе. Отступил назад, проводя языком по острой ключице — и подогнул ногу, толкнув Гарри под колени, так что тот с коротким выдохом повалился на спину, обратно на диван. Волдеморт навис над ним, и пальцы его скользнули по горлу.       Гарри застонал под этой тяжестью, и рука его сама собой, без спроса, сомкнулась на запястье старшего мужчины.       — Ах, ты смел для девственника. Хочешь, чтобы я тебя придушил, Гарри? — голос Волдеморта сочился насмешкой.       Щеки Гарри вспыхнули.       — Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Сейчас.       Усмешка Волдеморта стала шире, и он толкнул Гарри на спину. Взмахом руки он вернул ладонь, блестящую от масла, и откинулся назад, разглядывая его.       — Раздвинь ноги.       Гарри отбросил стыд и раздвинул бедра. Глаза за очками сузились.       — Так ты просто трахнешь меня своими пальцами? Я думал, ты собираешься разобрать меня на части? Вылизать меня и… и…       — Даже выдавить это без заикания не можешь, да, дорогой? — промурлыкал Волдеморт, склоняясь к нему, и провел языком по краю уха. Пальцы скользнули по вздрагивающему животу Гарри, пока тот тихо и беспомощно звучал горлом. — В следующий раз.       — Кто сказал, что будет следующий… ох, блядь, — простонал Гарри, спина выгнулась дугой натянутого до предела лука, когда палец наконец скользнул в него.       Палец Волдеморта был куда длиннее его собственного, но более костлявым. Гарри прочувствовал каждую фалангу, каждую косточку, и сжался, застонав. От чужих пальцев ощущение было совсем иное. В это мгновение он не был способен сложить ни единой умной, или язвительной мысли, не мог выдать ни единого связного предложения. Он только стонал, задыхаясь, пока Волдеморт безжалостно трахал его пальцем, снова и снова касаясь одной и той же точки.       Один палец сменился двумя, затем тремя, и вот уже Гарри извивался на пальцах Темного Лорда. Бедра сжались по обе стороны от него, ступни уперлись в кушетку, и были они совсем близко — едва ли не кожа к коже. Он хотел чувствовать жжение чужого тела, ощущать чужую тяжесть между своих ног. Это было интимнее любого прикосновения — кроме Магии — и Гарри упивался одним присутствием этого человека.       Живот свело, когда удовольствие начало собираться у основания позвоночника. Только сейчас он осознал, как двигаются его бедра — как он сам трахает себя пальцами Волдеморта.       — Жадный, — протянул Волдеморт.       Он насмехается над ним. Он хочет его.       Гарри усмехнулся и уперся ногами, а затем резко оттолкнулся и приподнялся вверх. Глаза Волдеморта расширились, когда Гарри практически упал обратно ему на колени; он застонал от того, как сместился угол пальцев. Едва не соскользнул с них — кожа стала совсем влажной от пота — но успел обхватить шею мужчины и двинул бедрами вниз.       — Заткнись, — выдохнул Гарри, зарываясь лицом в его шею и тяжело дыша. Волдеморт притянул его крепче, обхватил его ногу рукой, свободной ладонью прижал к пояснице — ободряя, направляя.       Гарри в эту секунду заботило лишь собственное удовольствие; член терся о твердые мышцы его живота, по ту сторону век рассыпались звезды, гремело сердце и…       Этого было достаточно.       Зрение побелело. Он кончил на пальцах мужчины, сжавшись так сильно, что на миг даже испугался — не сломать бы. Обмяк, уронив лоб на плечо Волдеморта. Тот продолжил размеренными, широкими движениями его трахать и сквозь послеоргазменную негу, а потом вытащил скользкие пальцы и положил широкую, маслянистую руку на костлявое бедро Гарри.       Гарри судорожно хватая ртом воздух пытался восстановить дыхание. Вдох. Выдох. Вдох.       Поднял взгляд, и невольно зацепился за член Волдеморта — твердый, тяжелый, прижатый к его собственному. Волдеморт молчал. Смотрел. Ждал.       — Почему мне всегда приходится повторяться? — хрипло спросил Гарри и надрывно хохотнул.       На этот раз он поцеловал Волдеморта первым.       Это было сладко. Гарри попытался целовать жестче — сладости не было места между ними, только жару — но Волдеморт не поддался. Не разомкнул губ. Просто целовал в ответ. Медленно. Сладко.       Он усадил Гарри выше на коленях, не отрываясь от его губ, и Гарри почувствовал, как крупная головка чужого члена касается его. Он застонал в рот мужчины, запустив пальцы в волосы; бедра его качнулись сами собой.       — Гарри… — Имя донеслось словно откуда-то издалека, пока он тонул в ощущениях, запрокинув голову. — Гарри.       Он посмотрел вниз. Одна большая рука лежала на бедре, другая держала его член. Гарри выдохнул и опустился на него — медленно, чудовищно — и протяжно застонал. Он был шире трех пальцев, хотя и не настолько, чтобы Гарри испугался всерьез. Но он был большим.       Гарри опускался осторожно, прислушиваясь к себе; короткие, частые вздохи срывались приглушенно с его губ, и не было никаких слов — пока не сел до конца, сцепив щиколотки за спиной Волдеморта. Их дыхание смешалось. Гарри боялся моргнуть — боялся, что все исчезнет, стоит только закрыть глаза.       — Я хочу плоть. Я хочу кровь, — сказал Гарри. — Я хочу почувствовать…       …Себя настоящим.       Волдеморт толкнулся снизу — глубоко, под таким углом, что Гарри широко распахнул глаза, ощутив это всем телом. Он тихо заскулил, когда руки мужчины сжались на его бедрах, задавая медленный ритм. Они трахались не жестко и быстро, как он себе представлял. Медленно. Нежно.       Он ненавидел это.       Он наслаждался этим.              — Гарри, Гарри, Гарри, — шипел Волдеморт ему в горло, оставляя синяки на коже, каждый выкрик — в такт мощному толчку. Имя Гарри путалось в водовороте его собственных стонов.       Он закусил язык. Он не произнесет его имени. Не станет. И потому потерял себя в другом — в том, как Магия штормом бушевала вокруг них, проникала под кожу, множило и адреналин, и удовольствие. Он снова двинул бедрами, и тупая боль исчезла, сменившись ощущением головокружительной целостности.       Его член так и не обмяк. Как и всегда, полувозбужденный, он застыл на самой грани.

(И только в этот миг, и только в этот миг один,

Ничто другое не имело значения. Никто другой не имел значения.

Не было Чтецов. Не было Темных Лордов.

Были только двое, потерянные в удовольствии и магии,

И пламя, полное, как крещение, опасности.

В этом акте была святость.)

      Гарри задышал коротко и резко, целуя челюсть Волдеморта, уголок его губ, снова и снова размечая поцелуями скулу, ненавидя крошечное расстояние между ними. Пальцы Волдеморта запутались в его волосах, и, потянув, запрокинули его голову, и взгляды их встретились.       — Пой для меня, Гарри Поттер, — прорычал Волдеморт, пальцы сомкнулись на его члене, и он толкнулся — раз, два…       Стон Гарри был подобен удару молнии, когда он кончал.       Они приземлились на крыльцо с грохотом, едва не опрокинув печального вида цветок в горшке, который Регулус считал единственным достойным украшением фасада двенадцатого дома на Гриммо, — Рон же втайне находил его, если выражаться культурно, в большей мере удручающим. Он отрывисто рассмеялся в губы Гермионы, и осторожно придержал ее затылок, чтобы та не стукнулась о дверь.       — Мерлин, как ты хорошо выглядишь, — рассмеялся Рон. — И как хорошо мне.       — Я скучала по тебе, — выдохнула Гермиона ему в челюсть.       Рон тосковал по ней каждый день так, как тоскуют по воздуху.       — Заходи, — сказал он, толкая дверь. Втащил ее в прихожую, крадя ее смех своими губами, аккуратно закрыл дверь и прижал ее к ней. — Я собираюсь вылизать каждый дюйм твоей кожи.       — Обещаешь? — выдохнула Гермиона. Глаза ее буквально закатились, когда он поцеловал впадину за ухом и повел губами вниз, к первой пуговице мантии.       — Обещаю, — подтвердил Рон, прикидывая, можно ли рискнуть и приступить к делу прямо здесь.       Гермиона посмотрела на него так, будто владела легилименцией.       — Твоя комната.       — Не порти веселье, Миона, — рассмеялся Рон, утаскивая ее вверх по лестнице. На площадке они снова остановились поцеловаться, игнорируя ворчание портретов, все равно почти немых после чар Регулуса.       — Сегодня ты танцевал неплохо, — поддразнила Гермиона, и мягко прикусила его ключицу. Рон застонал.       — Я никогда не танцую с тобой неуклюже.       — Лжец. Драко танцует лучше тебя.       — Грубо. Хлыщ нормальный, — сказал Рон и нахмурился, думая о хлыще. Серебряные волосы. Острый подбородок. Красивый, что ни говори. И было что-то в нем… застенчивость, наверное, которую Рон не вполне понимал: невозможно быть застенчивым в Годриковой Впадине, где людей слишком много для крошечного клочка земли. — Умеет двигаться.       — Ты пялился на его задницу, — засмеялась Гермиона.       Рон покраснел.       — Миона, он…       — Ты думаешь, он тоже, — тихо сказала Гермиона. Рон почувствовал, как обожгло уши.       — Да, он очень… — Слова не шли. Великолепный? Поразительный? Горячий?       — Сексуальный, — закончила Гермиона. Рон энергично кивнул: да, именно, и это звучало менее пугающе вслух. Гермиона потянула его ближе и приподнялась на носках. Тепло ее дыхания опалило его щеку. — Но его сейчас тут нет. Еще нет. Зато я здесь.       У Рона не было времени задержаться на «еще нет».       — Позволь мне вылизать тебя, — почти взмолился он, утаскивая ее на следующий пролет.       — Мерлин, не нужно умолять, — рассмеялась Гермиона, склоняя голову к его плечу. — Где твоя комната, напомни?       — Мы могли бы заняться этим где угодно. Прямо здесь. На кухне. В бальном зале. Где угодно, кроме верхнего этажа. Он нас не услышит — думаю, обвешал заглушками всю свою комнату, — пробормотал Рон, целуя ее и жадно проглатывая стоны.       Гермиона отстранилась, переводя дыхание.       — Где угодно? — переспросила она.       — Где угодно.       Гермиона хмыкнула, и в глазах ее появился нехороший блеск.       — Тогда верхний этаж.       Рон отрезвел. Блядь, не надо было этого говорить.       — Гермиона.       Она прищурилась с видом человека, которому есть что сказать тем, кто осмелится ему помешать, и пронеслась мимо — по узкому коридору, к следующему пролету. Рон не отставал — ноги у него были длинные. Она перепрыгивала через две ступеньки, вырываясь из его хватки, а потом внезапно обернулась: глаза у нее ярко блестели, кудри выбились из прически и рассыпались ореолом.       — Гермиона, пожалуйста, не надо, — вздохнул Рон. — Регулус мне доверяет.       — А ты доверяешь ему? — парировала она, поднимая бровь. Рон замер. Она шагнула выше.       — Конечно, — медлив, ответил Рон.       Гермиона сузила глаза.       — А он заслуживает твоего доверия? Он лжет тебе. Хранит от тебя секреты. Помогает Темному Лорду — человеку, которого наш лучший друг пытается убить. Человеку, чье одно существование представляет для него самую страшную угрозу. Что, если за этой дверью — ответ, причина, что останавливает его?       Рон много думал о том, что за дверью. Раньше ему снились об этом кошмары. Но со временем все сгладилось; стало мягче. Тише. И он думал, что именно этого и хотели Регулус и Кричер. Но теперь он появился в этом доме.       Он жил в этом доме.       Он хотел поступать правильно.       — Возьми мою палочку, — твердо сказал он.       Гермиона взяла и улыбнулась полной искреннего удовольствия улыбкой, а потом тихо вздохнула.       — Мне нужна своя. Попрошу Невилла отвести меня к Олливандеру.       Рон любил смотреть за тем, как она работает. Начала она медленно — проверяя чары, слой за слоем. Он их не видел, но чувствовал их сложность. В другой жизни она была бы разрушительницей проклятий. Или Министром магии. Гермиона снимала заклинания одно за другим, шепча контрчары.       И тут внизу скрипнула ступенька.       — Рон? — хриплый со сна голос.       — Блядь, — прошипел Рон. — Давай быстрее.       Гермиона яростно посмотрела через плечо, но ускорилась.       — Эванеско Матсури. Фините. Фините Либеракорпус. Фините Инкантантем! — Она наклонилась, заглянула в замочную скважину и шепнула: — Алохомора.       Замок щелкнул.       — Рон! — закричал Регулус. Гермиона обернулась в тот самый момент, когда он побежал вверх по ступеням.       — Не двигайся, — предупредила она. Сердце Рона пропустило удар — он увидел уже поднятую палочку. — Я знаю, что ты опасен, Регулус Блэк. Но не сомневайся: я тоже.       — Гермиона, — предостерегающе позвал Рон.       Человек, убивший его дядюшек. Последний из Блэков. Он смотрел снизу вверх — испуганно, потерянно, умоляюще. На мгновение он будто стал враз много старше своих лет. Выглядел он сломленным.       — Рон, пожалуйста, — прошептал Регулус. — Я дал клятву.       — Открой дверь, — сказала Гермиона. — Он должен заслужить твое доверие.       Но Рону не пришлось ее открывать.       Она распахнулась сама.       Мужчина, оказавшийся по ту сторону, был высоким и красивым темной, мрачной красотой: у него были светлая кожа, длинные темные волосы, блестящие, ухоженные, и поразительно серые глаза. В чертах его лица угадывалась аристократическая красота, давно истончившаяся. Он выглядел так, будто много лет прожил в темноте: кожа у него было болезненно воскового оттенка, слишком острыми казались скулы, и сам он был пугающе худ. Он привалился к дверному косяку, и на губах его играла изможденная улыбка.       — Ебаный Господь, — выдохнул Рон.       Он знал этого человека. Гермиона пошатнулась, будто увидела призрака.       Они и увидели призрака. Она знала его только по фотографиям, но все равно знала. Так же хорошо, как Рон.       — Но ты мертв, — хрипло сказала Гермиона. — Все говорили, что ты мертв.       И Сириус Блэк — предположительно мертвый Сириус Блэк — рассмеялся лающим, ломким смехом:       — О, моя дорогая, не всему, что говорят, стоит верить.

***

П/А: Привет. Привет. Привет. Я так рада наконец опубликовать эту главу. Я так рада наконец поделиться ею со всеми вами. Я решила поделиться ею ЗАРАНЕЕ, потому что уезжаю на эти выходные в честь Хэллоуина, но я не могла оставить вас без главы, посвященной Хэллоуину. Я кричу, как птеродактиль, я так рада, что могу поделиться! Я так долго работала над этой главой. Кажется, это кульминация множества факторов. Написание Самайна было ОЧЕНЬ сложным. Мне пришлось ввести несколько сюжетных линий, и я надеюсь, что вы все их заметили. А затем мне потребовалось некоторое время, чтобы написать вторую сцену между Гарри и Волдемортом, потому что я хотела сделать ее правильно. Это третья версия этой сцены. Я написала не один раз, когда работала над пятой главой, потом снова, когда работала над одиннадцатой, а затем в последний раз на прошлой неделе, потому что эмоции наконец-то перешли в нужное русло. Пожалуйста, расскажите, что вы думаете — о медитации. О том, что Гарри увидел в огне. О первом взаимодействии Гарри и Волдеморта и тихой близости. Я хочу знать, что вы думаете о втором взаимодействии, где ВСЕ наконец-то взорвалось и сексуальное напряжение наконец-то выплеснулось наружу. И пожалуйста, пожалуйста, расскажите, что вы думаете об этом ВНЕЗАПНОМ финале! Захватывающий финал, я знаю! Забавно, мне пришлось выбирать между концовкой про Гарри и Волдеморта и нынешней концовкой, и я так много раз колебалась. Но, я думаю, мы все знали, что то, что произошло между Гарри и Волдемортом, рано или поздно произойдет. Но, надеюсь, эта концовка стала НАСТОЯЩИМ сюрпризом. Пожалуйста, я хочу знать каждое ваше мнение. Нет слишком маленьких комментариев. Даже простое подтверждение того, что все эффекты сработали было бы здорово получить, потому что я так взволнована, что едва могу дышать, и просто хочу знать, все ли вы здесь! P.S. Эту сцену секса я написала под песню Хозиера «In The Woods Somewhere», в честь которой назван этот фанфик.