Маяк изувеченности

Ты здесь! - И мне блаженство льётся

С очей твоих на бледный лик..

Йоханн Суммунен сидел на разлапистом пне в небольшом прилеске острова. Где редкие сосны отступали к каменистому берегу, а мох ложился на землю толстыми влажными пластами, пытаясь спрятаться от холода. Солёный воздух мешался с прелым ароматом хвои и давно упавших нетронутых листьев. Создавая привычную константу уединения. На парне была тёмно-серая ветровка, и из-под неё, в вырезе, плотно прилегал ворот яркого красного свитера. Тонкая, бледная, почти прозрачная кожа шеи была исчерчена синим венозным рисунком кружев. В обнажённых узких ладонях Йоханна покоился треснутый хрустальный шар. Ярко-синие, почти аспидные зрачки задумчиво вглядывались в его мутно мерцающую суть. Этот шар он нашёл пять лет назад. Во время одной из долгих, ежедневных прогулок по пляжу острова. Тогда море вынесло на берег подарок, о котором он не мог мечтать. Его собственный магический шар. Центр острова, моря и всего мира. Внутри колебалась бирюзовая вода — поразительно не вытекшая сквозь трещину. Она омывала мраморного цвета маленькую статуэтку печального принца с закрытыми глазами. Со спины его обвивали тонкие руки мальчика-русалки. Темнота, как обычно, поднималась от земли и скапливалась под деревьями. Она подкрадывалась к подгнивающему пню, вползала в трещины коры, в мох, в складки одежды. Трухля въедалась в серо-синие джинсы Йоханна, те были велики для его ног, поэтому снизу были подворочены, а на коленях зияли бурые, кривые бурые заплаты. Но вокруг хрустального шара всегда было чуть светлее. Он стоял на своём расколотом коралловом пьедестале, отражая какую-то потустороннюю реальность, кусочек волшебства. Свет исходил изнутри робким дыханием. Йоханн шустро поднялся. Отряхнул джинсу, спрятал шар в карман. Тот сразу округлился, потяжелел, выдав присутствие гостя. Он одёрнул ворот свитера, защищаясь от возможных ветряных порывов на открытой поверхности, и вышел из прилеска, двигаясь по касательной пляжа, в сторону маяка. Резиновые зелёные сапоги тихо скрипели. Песок под ними был влажным и плотным. На расстоянии от воды стояла небольшая пузатая стеклянная банка, наполненная маслом. Рядом наполовину врытая в песок лопата. Йоханн взял её, выкопал неглубокую яму и закопал банку в мокрую, белоснежность песка. Закончив, Йоханн выпрямился и направился к маяку. Каменные стены были шершавыми, напитанными солью и временем; они хранили в себе запахи моря, ржавчины и старого огня. Внутри маяка было прохладно и гулко. Каждый шаг отзывался эхом. Крутая винтовая лестница взбиралась вверх, сужаясь, закручиваясь вокруг пустоты. Металлические ступени были стёрты, края их меркали, отполированные шагами многих лет. Йоханн поднимался легко, привычно, касаясь стены плечом, иногда проводя пальцами по холодному камню. На уровне первых помещений располагались три небольшие деревянные комнаты. Из крохотной кухоньки тянуло запахом подгоревших ржаных пирожков с салакой. Жирной балтийской сельдью, выловленной у самого острова. Рядом, на краю плиты, остывал чайник с брусничным чаем, терпким и кисловатым, наполненный осенью. Тихо трещало радио, улавливая жизнь маяков далёких. Ноты сшивались в его дом. Суммунен не остановился и пошёл выше. Там, где лестница выводила к открытой площадке с фонарём, воздух становился иным. Насыщенность выжигала до предела своей резкостью. Ветер бился о металлические перила, принося с собой песок и соль. У стены, придавленный небольшим булыжником, лежал его старый пухлый дневник учёта, с разбухшими от застарелой соли страницами. Бумага внутри была волнистой, исписанной неровным неразборчивым почерком: время зажжения фонаря, смена ламп, штормы, туманы, редкие визиты катера, одиночество, замаскированное под сухие строки. Йоханн присел, перелистал несколько страниц, но читать не стал. Задумавшись, он достал вложенную в конец дневника колоду гадальных карт. Такие же старые, размокшие, с потёртыми краями, будто ими ведали не один десяток лет. Сомкнул веки, обдумывая вопрос, и тонкие пальцы начали привычно медленно перетасовывать. Вытянув три и выложил их на ограждение рубашкой вверх. Море шумело внизу. Йоханн перевернул: Смерть — Суд — Влюблённые Светлые брови удивлённо и задумчиво дрогнули. Ему впервые выпадала такая связка. На карте влюблённых остался небольшой отпечаток пальца. Посмотрел на свои ладони, те оказались запятнаны галькой и песком. Пальцы дрожали едва заметно. Он пытался собрать мысли, но они были смутными, бессвязными, неспокойными, как море перед переменой погоды. Скоро к нему должен был прибыть гость на неопределённый срок. Ожидание растягивалось, прорезываясь неясными вспышками. Всегда, когда ему было очень грустно, Йоханн смотрел в хрустальный шар в поисках утешения. И в эту долгую, холодную, прекрасную и грустную середину осени он делал это каждый вечер. Хрустальный шар всегда был прохладен. Его синева была глубже и чище, чем синева самого моря, омывающего берега Финляндии. Отражённый в нём мир делался холодным, далёким и незнакомым, словно увиденным сквозь толщу воды или сна. В центре этого стеклянного мира Йоханн видел себя. Собственные тонкие черты, большие глаза, сереющие к наступающим холодам. Ветер усилился, рванул полы ветровки, и где-то внизу, за пределами маяка, остров тихо, почти незаметно, вплёл в себя ещё одну судьбу ту, которая уже была в пути. Мир замер снимком в киноплёнке. В ожидании.. *** Запах вереска внезапно раскроил соплетение рёбер. Лукас стоял на палубе служебного катера, вцепившись пальцами в поручень, и смотрел вперёд. Платиновая длинная чёлка спадала, перемеживая фокус. Всё вокруг было абсолютно неподвижно. Море лежало тёмным зеркалом, не отражая ничего, кроме собственной пустоты. Потом из ночной темноты начала проступать подсвеченная тень. Она поднималась из темноты медленно, упрямо, вырастая над ожившей линией воды. Огромная, тяжёлая, она нависла над ними, рассекая небо и ночь своим насыщенным присутствием. Это и был маяк. Его тело казалось чрезмерным для этого клочка суши, слишком высоким и объёмным, сращённым с островом. Свет сверху бил ровно и холодно, вращаясь, как безличный глаз, прочёсывающий бескрайность вод. Казалось, маяк разглядывал прибывшего так же пристально, как и его в ответ. Луч света прочертил по воде, по песку, по корпусу катера, рассёк его черты на жуткие изломы, оставляя после себя смоль, ещё более концентрированную. В какой-то момент почудилось, что он чувствует дыхание маяка, пропитанное ветром и керосином. Дыхание механизма. Катер глухо ударился о песчаный берег. Двигатель стих. Тишина сгустилась, обрела материальность. Фьорд кожей ощущал жёсткость осознания, что за ними наблюдают, и на долгие, распавшиеся мгновения застыл, не осмеливаясь двинуться, словно любое движение могло спровоцировать что-то необратимое. — Ну вот, — бодро резанул по потерявшему значение слуху голос деда Вала. Он был другом родителей, старым, жилистым, знаток моря. Вал ловко спрыгнул на берег, тяжело дыша, и принялся пришвартовывать катер: канат шуршал, скользил по влажному дереву, узлы ложились быстро и уверенно, как движения человека, который делал это всю жизнь. Металл тихо скрипел, вода плескалась у борта. — Давай, Лукас, — махнул. — Приехали. Лукас сошёл, перепрыгивая в иную реальность. Песок под подошвами был неожиданно плотным, холодным. Он сделал несколько шагов, всё ещё ожидая, что земля под ним исчезнет. Вал уже шёл вперёд, быстро, энергично, оглядываясь по сторонам. — Где-то тут должен быть этот… как его… смотритель, — бормотал он, заглядывая в темноту, словно тот мог прятаться за каждым камнем. Внутри маяка было прохладно и гулко. Они начали подниматься по крутой винтовой лестнице. Вал резво шёл первым, заглядывая в каждый закуток. Лукас сильно отставал. Он поднимался медленно, и его мёртвый взгляд скользил по каменным стенам, по пятнам соли, по старым потёкам, ничего не зацепляя. Вошёл в первую комнату. Кухня была маленькой. Небольшой деревянный стол, низкие, неуклюже покрашенные табуретки, газовая плита. Лукас машинально приподнял крышку сковороды и замер. Внутри лежали остывшие, подгоревшие пирожки. По запаху он сразу понял: ржаные, с рыбой. И его вдруг накрыла странная, почти болезненная брезгливость. Такая неожиданная, что он сам удивился ей, словно эта эмоция была врезана в его серую стерильность извне. Под столом стояли банки с чаем, и в мутной жидкости плавали ягоды. Вторая комната оказалась узким закутком ванной. Последняя была самой просторной. Однако, всё равно меньше его городской комнаты. И гостиная, и спальня одновременно. Большое окно выходило прямо на море, которое сейчас сливалось с небесным куполом, превращаясь в одно сплошное тёмное ничто. Кровати не было. Только узкий диван и разложенный на полу матрас. На нём, обложкой вверх, валялось потрёпанное старое издание «Маленького принца». Лукас подцепил книгу тонкими пальцами, перевернул. Поля и строки были исписаны карандашом, являя заметки поверх печатного текста. Он не смог разобрать ни одного: настолько почерк был завязан спутанностью. В дверном проёме вдруг возник Вал, с силой стукнув дубовой дверью. — Так, пёхаем на улицу, — заявил он. — Похоже, смотритель умотал в чащу. — В чащу? — глухо хмыкнул Лукас, когда они снова спускались. — Ну, вон туда, — Вал кивнул в сторону. — Прилесок. Небольшой, но плотный. Он направился прямо туда. На этот раз Лукас не отставал. Чёрное пальто было расстёгнуто, но ветер здесь оказался неожиданно приятным. Холод неожиданно не резал. Освежал. Длинные ноги несли его вперёд без сопротивления. — Ну и где он?. И в этот момент кто-то сзади легко вцепился кончиками пальцев в рукав его пальто. Он не отпрянул. Но дрожь прошила позвоночник мгновенно и жёстко, заставив костяшки пальцев конвульсивно дёрнуться, а желудок скрутить тошнотой. Мир на долю секунды сузился до слишком знакомой точки электрума и белизны. — Прости, — тихо, осторожно. Лукас обернулся. Невысокий тощий светловолосый парень стоял совсем близко. Его скулы окропились розовым, от смущения, собственным прикосновением. Пальцы разжались. В свете маяка было видно, как неясная дрожь на мгновение заострила бледное лицо Лукаса. Незнакомец это заметил, и тут же отвёл синий взгляд. — Я… споткнулся о корень, — пояснил он. — Пока вылезал. Лукас молчал. Тишина растянулась, стала неловкой, тягучей. Потом он медленно жёстко провёл ладонью по лицу. Долгим движением стирая эмоции и чувства. Кивнул обесцвеченно. — Лукас, — сказал наконец. — Лукас Фьорд. В этот момент к ним подошёл Вал. — А, вот ты где! — обрадовался он. — Знакомься, Лукас, это Йоханн Суммунен. Наш смотритель. Лукас посмотрел на него внимательнее. Прошивая взглядом. Слишком молодой. Ему оказалось двадцать три. Невольно задался вопросом: как такой человек мог выбрать одиночество, следя за маяком на клочке земли, оторванной от реальности. Йоханн и дед Валл обменялись крепким рукопожатием. Фьорду парень руку не протянул, хотя тот уже приготовился подать ладонь спрятанную в рукав. Йоханн Суммунен удивлял. И Лукас испытал отсвет благодарности. *** Когда катер Вала исчез в чёрной воде, забрав с собой шум мотора в неясную даль, маяк словно сомкнулся вокруг них. Лукас снова шёл последним. Деревянные ступени поднимались круто, винтом, и каждый шаг отзывался глухим эхом где-то внутри. Наверху Йоханн вдруг замедлился. У двери он остановился, неловко переступил с ноги на ногу, потом повернулся, будто вспомнил что-то слишком поздно. — Мне… — он замялся, — мне надо тут кое-что поправить. В комнате. Лукас устало закатил глаза, театрально, но без злобы. — Да брось. Чего я там не видел, — сказал он. — Я уже заходил. Суммунен почти по детски покраснел. Алость щёк проступила даже в тусклом свете лампы. — Извини. За… беспорядок. — Переживу, — отмахнулся Фьорд и первым толкнул дверь. Комната встретила их запахом пыли, старого дерева и тепла печки. Йоханн метнулся к дубовому шкафу, перекошенному, явно пережившему большое количество штормов, судя по виду. Дёрнул дверцу, и из нутра вывалился матрас. Пыль взметнулась густым облаком. Они чихнули одновременно. Йоханн смущённо усмехнулся, расстелил матрас на полу, рядом со своим, вытащил с верхней полки клетчатый плед. Единственную вещь, сложенную аккуратно, почти бережно и расправил его, пригладив ладонью. — Сюда нормально? Кивок. — Куда я могу положить одежду? Йоханн равно выпрямился, и взял у него небольшую стопку вещей, приятно пахнущих молочным чаем, и, не задумываясь, сгрёб с одной полки хаотичную кучу разномастного барахла, переложив её на другую, не менее забитую. — Вот, — удовлетворённо. Лукас усмехнулся, уложил свои вещи и сел на край своего матраса. Пол сквозил от чего-то знакомой мерзлотой, но печка, которую Йоханн успел растопить, трещала ровно и спокойно. В окне напротив распласталось ночное небо с сизыми истёртыми тучами, и свет маяка раз за разом проходил по стеклу, оставляя на потолке вытянутые чернильные тени. Глаза Лукаса остекленели. Он смотрел вверх, не моргая, давно лишившись сил спать. Стоило принять снотворное, но не хотелось привлекать лишнего внимания. Йоханн лежал рядом, на спине, и медленно перекатывал в пальцах стеклянный шар, ловивший в себе отблеск огня и света. Шар вспыхивал и гас, как маленькая ручная луна. — Не поделишься? Негромкий вопрос коснулся слуха. — Чем именно? — ответ резко сорвался с губ, на автомате, словно только этого и ждал. — Что у тебя происходит, что не можешь всё уснуть? — Не знаю, а у тебя? - неживой вопрос, лишённый интереса. Плавное движение сбоку. Йоханн подпёр голову рукой, пшеничные пряди бледно мазнул фонарный след. — Просто думаю, умеешь ли ты вообще это делать. Фьорд нахмурился и наконец встретился взглядом, поздно поняв, по хрустальным зрачкам, смоченным в усмешке, что попал в ловушку. — Чтоо? — Спать. — Тебе какая разница? — Ну ты же мой гость. — Могу им не быть. Слова скользнули легко, но тело тут же выдало другое: желудок налип к рёбрами, мерзко сжимаясь, воздух застрял в лёгких. Но внешне Лукас лишь скривил рот в равнодушии. Резкий ответ разбил его опустошение. — Нет. — Да о чём ты? Сумуннен рухнул обратно на спину, складывая руки на грудной клетке как при отпевании. Глаза задумчиво изучали покатый потолок. — Скоро шторм. И Вал максимум прибудет через месяц. Излом бровей. — Откуда ты знаешь? Губы дрогнули в улыбке, Йоханн скосил взгляд на Лукаса. Тонкий палец постучал по виску. — Многолетний опыт. — У тебя то? Вязкая дрожащая пауза. Пока попытка пошутить разрезала ночь. — Опыт чего? Сидеть на острове и разговаривать с магическим шаром? Улыбка Йоханна стала шире, живее. — Побольше уж чем у тебя. Фьорд не ответил. Снова уставился в потолок, где тень от фонаря дрожала в чернильных осколках. Пока внутри было вычищено пусто. А между последними страницами потрёпанного томика «Маленького принца», туда, куда Фьорд так и не успел заглянуть днём, лежала та самая карта влюблённых. *** В первые дни на маяке Лукас много ходил. Остров был небольшим, но казался бесконечным из-за того, как далеко здесь разносились мысли. Каменистые тропы тянулись между низкорослых сосен и карликовых берёз, чьи ветви росли не вверх, а вбок, словно всё время пригибались под чем-то невидимым. Под ногами хрустел песок, смешанный с иголками, и земля дышала сыростью, медленно оттаивая после ночных заморозков. Он шёл без цели, осматривая окрестности, пока не заметил это. След. Лукас уже шёл по следам Морры через прилесок. Земля успела оттаять, но места, где она сидела, были видны сразу. Трава там побурела, пожухла, словно её выжгли холодом изнутри. Он знал: если Морра просидит на одном месте больше часа, там уже никогда ничего не вырастет. Сколько бы весенних веков ни менуло. Знание это меркнуло вспышкой. Давным-давно, в детстве, сейчас это ощущалось как обрывок памяти из другой реальности, произошедший с его счастливой версией и не имевший к нему нынешнему никакого отношения, отец читал ему и его сестре-близнецу Люци фольклорные сказки. Они лежали под пледом, и лампа горела слишком ярко. Морра пугала его тогда до кошмаров. Теперь же вызывала любопытство. И странную вязь понимания. Земля умирала от ужаса перед Моррой. От могильного холода, который невозможно вынести. Среди низкорослых сосен и можжевельника таких мест было несколько. Худшее из них, как назло, располагалось прямо среди кустов вереска и дикого иван-чая, там, где летом должны были быть розовые соцветия. Сейчас же цветы были сухим, обескровленный скелетом. Широкий след из жухлых листьев и побуревшей хвои вёл по дуге, огибая остров, и возвращался обратно, прямо к маяку, на противоположной стороне от входа. Туда, где выше, почти под самой площадкой, располагалось окно их спальни. Здесь она и стояла. Она оставалась за пределами светового круга и не двигаясь смотрела на лампу. Лукас знал: она ничего не могла с этим поделать. Её тянуло. Всегда тянуло ближе к свету. К проблеску тепла, которого у неё не было. Она, наверное, хотела подползти вплотную, всползти по шершавой стене, сковать окно тонкими трещинами, пустить холод внутрь. Йоханна, должно быть, сильно бы продуло от такого, возникла вдруг, чужая, как деталь от пазла из другой коробки, мысль. Погаснув почти сразу, не задержавшись. Если бы она накрыла фонарь, всё вокруг погибло бы. Лукас представил, как корабли сталкиваются в антрацитовой черни, как люди кричат, падая в ледяную воду, как море схлопывается, превращаясь в одну сплошную аневризму. Но его сердце больше не беспокоилось. В нём давно повторялось одно и то же. Всё, к чему прикасалась Морра, умирало. Он представил себя Моррой. Сгорбившись, шаркая тяжёлыми лапами, он медленно развернулся и побрёл обратно, пробираясь через кучу мёртвых листьев. Обнаружив широкий, разваливающийся пень, он опустился на него и замер. Сидел неподвижно, ожидая, пока туман поднимется от земли и окружит его со всех сторон, а потом с вожделением уставился в далёкое окно маяка. Он был самым одиноким существом на свете. Пока не услышал шорканье за спиной. Обернувшись, увидел Йоханна. Бледное, почти светящееся в шлейфе тумана лицо проступало между ветками низких сосен, те были приземистыми, искривлёнными ветром, но по сравнению с ним казались великанами. Рыжий шарф закрывал острую линию челюсти и кончик носа. От дыхания воздух вокруг лица едва заметно мерцал. Йоханн стоял спокойно облокотившись о ствол, как будто всегда был здесь, как будто этот остров держал его на правах естественного элемента. Фьорд отвернулся первым. — Что ты тут делаешь? — спросил он, глухо, без интереса, словно спрашивал у ветра. Йоханн подошёл ближе, ступая осторожно, и, выдохнув небольшое облачко пара, ответил: — Вообще-то… это моё тайное место. Фраза должна была бы прозвучать недовольно, почти обвиняюще, но в его голосе не было ни злости, ни укора — только спокойная, чуть смешливая констатация факта. Лукас пожал плечами. Йоханн медленно опустился рядом, оставив между ними тонкий зазор. Фьорд достал пачку розмариновах сигарет и затянулся. Повёл челюстью, щёлкнув ею, напряжение подбиралось слишком близко. Краем глаза отметил термос в руках Суммунена. Йоханн молча протянул его. Лукас задержал взгляд на его узких пальцах, оплетённых выпирающими венами, те знобила лёгкая дрожь. Чуть повернул голову, и встретился с аспидной ясной синевой. Диафрагма Йоханна дрогнула. Его тёплое дыхание коснулось лица всё ещё сгорбленного Лукаса. И его растресканных губ. Позволяя ощутить океанскую соль, ржаной тёплый хлеб и что-то ещё тонкое, хрупкое, нежно сливочное, являющееся цельным отражением Суммунена. Фьорд прикрыл глаза и повернулся обратно, не глядя взял не касаясь тонкой руки термос и отпил. Брусника и морошка отдавали приятной вязкой горечью. С собственных губ неожиданно сорвались строки: — Коим счастливец К радостной цели Быстро бежит; Тот же, чьё сердце Сжато несчастьем, Тщетно противится Тесным пределам Кованой нити, Что всё ж горькие ножницы Только однажды прервут. Суммунен удивлённо уставился на него. Светлые брови резко взметнулись вверх. Под шарфом обозначилось движение тонких губ, но колючая шерсть, видимо, помешала. Он недовольно сдёрнул шарф вниз, так что его концы упали на колени. — Это Гёте, да? Лукас моргнул. Удивлённый и тем, что произнёс это вслух, и тем, что они нашли узнавание в Йоханне. Выдохнул. — Да. Он едва не поперхнулся дымом, но сдержался. Тот, всё равно, царапнул лёгкие. — Ты тоже любишь поэзию? — спросил хрипло. Йоханн улыбнулся ярко, чуть смущённо. — Если честно, Гёте не совсем по мне. Я люблю стихи Экзюпери. Фьорд приподнял бровь. — Он писал стихи? — Ага. Вот, например: — А что там, в прошлом? Память — как тиски. Сдавила горло, опалила жаром!.. Полёты в ночь и вечные пески, вселенские пески немой Сахары. Молчание таинственных пространств, и ветровая смертная работа. Могилы сверстников на створах новых трасс. Усмешка искривила губы в гримасу. — Ну ооочень позитивно. Йоханн наклонил голову, смеясь. После они ещё долго сидели, почти не двигаясь. Лукас выкурил ещё две сигареты подряд, позволяя розмариновому дыму осесть на горле плотной удавкой горечи. Он не стряхивал пепел сразу, позволяя ему падать самому. Суммунен держал термос между коленями, и они по очереди молча делали короткие глотки. Чай постепенно остывал, становясь более кислым. Туман поднимался от земли, обволакивая их силуэты, и остров будто сжимался до этого пня, двух силуэтов и фонаря маяка вдалеке. Лукас смотрел в сторону моря, его зрачки пропитались пеленой, дым механично пропитывал грудную клетку, затеняя зыбкую реальность. Йоханн молчал рядом. Когда они пошли обратно по залитому тьмой пляжу, Лукас шёл позади. Песок лип к подошвам берц, где-то кричали чайки перемешиваясь с воем Морры. И вдруг Йоханн резко развернулся, что Фьорд чуть не врезался в него. Свет маяка превращал его лик в выстиранную маску, на которой ещё ярче виднелись соцветия вен. Строки сорвались с тонких губ снова. Но теперь это был явно не Экзюпери: — Ты с неприступною грудью Смотришь таинственно явно Над изумлённой землёй И взираешь из облак На страны и богатства, Что из жил твоих братий Рядом с собою ты льёшь. Зрачки Лукаса расширились, затопив карий. Замер. Ногти вонзились в мякоть ладоней в карманах куртки. — Так ты что же… всё это время продолжение вспоминал? — выдохнул не веря. Голос разбился. Он надеялся, что не слышно, как собственная рёберная клетка застыла и внутри завязался тугой, от чего-то болезненный узел. Йоханн ровно смотрел ему в глаза. Дыхание ветра окончательно разметало его шарф, и теперь рыжие концы свободно болтались в потоках. А потом внезапно подмигнул, развернулся и продолжил путь к маяку, оставляя Лукаса на шаг позади, в гуле моря и в том странном, пугающем живостью чувстве.