Маяк изувеченности

Я на тебя глядел с отрадой.

Ответно нежен взгляд был твой.

Я сердцем был с тобою рядом

И каждым вздохом был с тобой.

Сон резко прервался, Морфея пустили под фрезы, нещадно линчуя его хилые возможности предаться забвению. Плед сбился под ним мокрым, тяжёлым комком, пропитанным ледяным потом. Когда Лукас рванулся на матрасе, сердце ударило, в попытке проломить рёбра, разбивая ритм, стирая мерность существования. Сухой, щёлкающий треск дров в печке заложил уши, смешался с холодным, пульсирующим лучом прожектора маяка. Белизна рушила зрение, и мир разломился: скованные запястья, стянутые лодыжки, липкая неподвижность безвольного тела, резкое пиликание датчиков на висках, стерильный свет, и непрекращающиеся жернова электричества, истирающие его до трещин, пока каждая тонкая плазма памяти лопалась, как перегретое стекло. ЭСТ прошла через его плоть процедурами изрезанных миазм. Осела в каждом атоме, соткав из тела глухую оболочку, а эмоции перекрестив импотентными. Он выучил это ощущение: когда вздох невозможен, страх не оформляется, а боль существует без корней. Его организм знобило, как при арктическом ветре. Не мог пошевелить руками, те в кандалах боли. Воздух со свистом врывался в разбитую грудину, потрошил изнутри. Существовать было невозможно Он вскочил. Спотыкаясь, врезаясь плечом в дверной косяк. Коридор был узким, продуваемым, смазанным зрением. В крошечной комнатушке ванной мигнул свет, являя мутную битую плитку. Бритва на автомате легла в дрожащую ладонь. Движение привычное, до мышечной памяти. И негнущийся пальцы уже надавливали мазая по фарфоровой коже. Разрывая зажившие бледно-розовые рубцы. Брызнул тёмный кармин, порванных вен. Материальность мира не возвращалась. Он усилил давление, позволяя крови окропить мятую рубашку, разбиться о плитку, распасться на грани. Мир покачнулся в зыбкости. Он пошатнулся и рухнул на пол. Не ослабляя хватки. Он резал и резал. Соскабливая инородные тяжёлые отпечатки со своих запястий. Распарывая и совсем старые белёсые мерцающие швы. И вместе с сочащейся чернью, пытался избавиться от гнили пропитавшей его существо. Та выходила непрекращающимся потоком. Эти сволочные, гнусные воспоминания скользили по натянутым венам, хозяйничая с его жилами, по ртутному выжигая остатки дыхания. Внезапно хлопнула дверь. И перед пульсирующим взглядом мелькнули тонкие венозные пальцы, цепко схватившие окровавленную бритву и грубо вырвавшие её из рук. Йоханн опустился перед ним, отшвыривая металл в сторону, его ладонь ласково обхватила запястье. Лукас вздрогнул. Ноты неразгаданного и ржаного хлеба накрыли его, прошивая, ломая позвоночник в дрожи. Болезненные обрубки фантомных прикосновений врачей разрезали разум. Он вытянулся напряжённой дугой, заваливаясь набок, в желудке скапливалась желчь. Сейчас его скрутят в стяжки смирительной рубашки. Рот открылся в молчаливом крике. Хомут стяжателем его накрыл. Йоханн твёрдо позвал Лукаса. Его пальцы крепче впились в плечи. Фьорд лишь рвано дёрнулся отодвигаясь от касаний. — Не трогай меня! — паника на мгновение исказила лицо и тут же сменилась отвращением. — Я… брезгую. Пальцы Йоханна застывшие в воздухе дрогнули. Он медленно опустил их и встал. Лукас следил за ним воспалённым, тёмным взглядом, загнанного дикого животного. Суммунен молча нашёл аптечку, достал перекись, бинты, пластырь, мазь и аккуратно положил напротив Фьорда. Спустя казалось вечность, Лукас нехотя потянулся начать обработку порезов. Кровь уже собиралась под ним густой, подсыхающей лужей. Пальцы дрожали так сильно, что бутылёк выскользнул, вылив на раны половину жидкости. Фьорд зашипел. Йоханн не выдержал. Их взгляды тонко сомкнулись. Тёмный, торфяной, воспалённый — дрожал, хрупкой почвой над трясиной. Морской — ровный, глубокий. Молящий о разрешении помочь. Они смотрели друг на друга долгие вязкие мгновения. Разбивая намёки о случайности. Суммунен не приближался. Его тело оставалось на расстоянии, только взгляд шагнул вперёд, осторожно, как по тонкому льду. В этом молчании было всё: вопрос, просьба, обещание не сломать. И Фьорд не отвернулся. Распадаясь перед Суммуненом на оставшиеся части. Кончики пальцев Йоханна тягуче медленно коснулись его запястья, словно преодолевая молекулы воздуха. Касание было почти нереальным: хрупким, лёгким, тёплым, не требующим. Лукас тихо вздрогнул, но больше не вырывался. Йоханн наклонился. Его полупрозрачная шея напряглась. Кварцевые зрачки зацепились за то, как ярёмные вены ярко выделялись по бокам шеи тонкими ветвями, уходящими к ключицам. Тёмно-синими росчерками выпирающими под кожей. Суммунен отвлёк его от созерцания, едва ощутимо подув, в желании погасить тревогу. Тёплое дыхание коснулось кожи, и боль казалось размылось, как о солёные волны. Другой рукой он аккуратно обработал порез. Движения были медленными, прошитыми контролем и неогранённой заботой. Бинт лёг мягко, лишённый давления и тугих узлов. Йоханн обращался с его запястьем как с чем- то невозможно хрупким и ценным. Закончив, Йоханн сразу отстранился. Поднял небесный взгляд. — Переоденься,— тихо. — И иди спать. Я пока здесь уберу. Лукас смотрел на него ещё несколько секунд. Опустошение давило на плечи. Потом качнул головой. Медленно, шатко поднялся. Пол качнулся вместе с ним. В ушах непрерывно гудело. Он побрёл к матрасу, цепляясь взглядом за просветы тьмы, как за перила. Когда он лёг, его забинтованное запястье свесилось с края, не касаясь пола. И там, в этом зазоре между ним и миром, всё ещё горело фантомное тепло. Даже в его пустой груди что-то шевельнулось. Какая-то смутная тень. Он не знал, было ли это началом жизни или всего лишь судорогой, от которой иногда вздыхает уже мёртвое тело. *** Утро было бледным, один из тех финских октябрей, когда море ещё не штормит, но волны уже неравномерно тяжелы. Размытое небо смоченное оловом, висело низко. Вода у берега была почти неподвижна, лишь редкие тёмные ветряные полосы проходили по ней, мерцающим шёлком. Пахло солью, мокрой древесиной и чем-то промёрзло-зелёным. Лукас медленно открыл зрачки и упёрся в темноту. Что-то перекрывало обзор. Словно в замедленной съёмке, поднял негнущуюся руку, движение отозвалось судорогой боли в артерии, и подцепил пальцами кусок ткани. Это оказался залатанный платок. Он недоумённо уставился на него, потом взгляд скользнул ниже по запястий, зацепив чужой рукав, оказавшийся красным свитером. Не его. Комната была пуста. Только печка трещала во всю силу, наполняя пространство вязким теплом, в котором хотелось утонуть и больше не двигаться. Фьорд надавил на зрачки пальцами. В голове пульсировали разбитые звёзды. Усталость вгрызалась в мышцы, тянула обратно, вниз, в сон как в ил. Но он упрямо облокотился на знобящие руки, собирая себя в вертикальное положение. Мир тут же потемнел, под рёбрами мерзко сжалось. Рваным рывком поднялся, и только тогда заметил: он спал на чужом матрасе. Его собственный был аккуратно разглажен и заправлен. Попытавшись зачесать с глаз пепельную чёлку, Лукас направился к кухне. Уже в коридоре он почувствовал каждым атомом, до лишения чувств. Родные соплетения нот улуна. Звучали насмешкой суки-судьбы. Горло на секунду непроизвольно сжалось. На кухне на покосившейся табуретке сидел взъерошенный Йоханн. На газовой плите свистел чайник. Он поднял глаза и сразу встретился с карими. — С добрым утром, — тонкая улыбка. — Ты как? — Нормально, — ответ вышел автоматически. Практически рухнул на противоположный табурет, поджал под себя ноги, подпёр голову ладонью. Йоханн наоборот поднялся, потягиваясь. Его полосатая, с бледно-голубыми полумесяцами рубашка была немного расстёгнута, обнажая острые ключицы. Сняв дымящийся чайник с плиты, засыпал крупные тёмные листья в заварник, залил водой, дав время остыть. Пар поднялся мягкий, молочный. Суммунен разлил чай по жестяным кружкам и поставил одну перед сгорбившимся Лукасом. — Нашёл твой чай. Надеюсь, прав… — Почему я спал на твоём матрасе? — сипло перебил Фьорд. Брови Йоханна искренне надломились. — Ты не помнишь? Лукас покачал головой и поискал взглядом сахарницу. Йоханн словно прочитал траекторию: шаг к шкафу, фарфоровая, потрескавшаяся сахарница в руках и шаг обратно, настолько короткий, что он упёрся бедром в стол. Фьорд благодарно кивнул. — Ты, видимо, в темноте и из-за плохого самочувствия перепутал наши матрасы, — пожал плечами Йоханн. Лукас изогнул бровь, щёлкнул челюстью. "Плохое самочувствие". Так его попытки суицида ещё никто не называл. — Почему не разбудил? Уголок губ Суммунена дёрнулся нервно и неожиданно зло. — А должен был? — посмотрел прямо. — Думаешь, я не заметил, как тебе сложно уснуть? Лукас замер. Только сейчас увидев напротив: бледное лицо, глубокие тени под глазами, следы бессонной ночи. Сам он, вероятно, выглядел не лучше. Опустил взгляд, насыпал в кружку три ложки сахара с горкой и медленно размешал. Улун стал мутно-янтарным, густым, пах оголёнными воспоминаниями, и сладко-травяной невыносимостью. — Тебе добавлять сахар? — неловкий вопрос сорвался с губ. — Одну ложку, — широкая улыбка в ответ. — Сахарной комы мне не надо. — Лишаешь меня удовольствия наблюдать, как смотритель маяка впадает в диабетический транс, — пробормотал Лукас. Неожиданный громкий, искренний смех разбил тишину. Йоханн развернулся к плите, набрал из маленькой кастрюли рисовую молочную кашу, добавил кусочек сливочного масла и поставил тарелку перед Лукасом. Каша пахла корицей и чем-то невозможно домашним. — Я не голоден, — отпивая огромный глоток чая. — Ешь, — Йоханн сел напротив, сложил руки. — Тебе надо восстановиться. Желудок предательски сжался. Лукас театрально, нехотя зачерпнул ложку и отправил горячую смесь в рот. Каша приятно согрела изнутри, сладкий сливочный вкус напомнил о смутных неестественно далёких и тусклых временах детства. Увидев широкую улыбку Йоханна, Лукас притворно шикнул с набитым ртом: — Просто хозяин — барин. Йоханн рассмеялся ещё громче, складываясь пополам над столом. Его смех растворялся в глубоком шуме серого моря за окном. Нашивая маску рассеянности, Фьорд сделал медленный вязкий глоток. Слащавость расползлась в глотке едкой желчью, вызывая отвращение. Он ненавидел сладкое. Но он любил. А с его смертью, этот чай был отравой, парализущей сердце Лукаса мгновенным летальным исходом. Впрочем, так и задумано. Он уже знал, что будет. Тошнота сдавливала горло. Включив воду для отвлечения с его губ потянутся вязкие нити гнили, что выкрутят одним своим видом содрогающийся в конвульсиях желудок доталого. Он бы закрыл глаза, чтобы не видеть, да какая разница, если этот омерзительный вкус разложения вшит в его дефектный днк? После завтрака, который Лукас съел чуть больше половины, ибо дальше сил уже не было. Сонливость накрыла внезапно и тяжело, словно кто-то прошил позвоночник свинцовой нитью и потянул вниз. Череп рубило, веки жгло, тело наливалось тупой, неодолимой тяжестью. Суммунен стоял у стола, прижав ухо к старому радио. Приёмник шипел, захлёбывался помехами, но сквозь них пробивался обезличенный голос, передающий координаты, погодные сводки, предупреждения о ветре, короткие сообщения для судов и маяков: давление падает, видимость ухудшается, волнение умеренное, возможен шторм к ночи. Море вещало через металл и треск. — Иди спать, — сказал Йоханн, не оборачиваясь. Лукас хотел было потянуться с посудой к раковине, но Йоханн сердито засопел и Фьорд сдался. Взял кружку с новой порцией чая и, еле переставляя ноги, доплёлся до матраса. Носки цеплялись за щепки, собирая на себя весь мелкий мусор пола. Открыв шкаф, он нащупал карман сложенного худи. Пальцы мгновенно сомкнулись на блистере тразодона. Выдавил в ладонь две белые продолговатые таблетки с риской и закинул в рот. Запил пресладким чаем. Тот вдруг показался липким и неприятным, почти тошнотворным. Он устало плюхнулся прямо поверх пледа. Запястье легло на глаза. От свитера Йоханна пахло им самим: морем, тонкими сливками и хлебом. И это так странно успокаивало. Лукас отчаянно-глубоко затолкал в лёгкие запретный запах. Узел под рёбрами ослаб, внутри стало тише. Мысли расплылись сизым туманом, теряя очертания. Он уснул без сновидений. *** Проснулся около шести вечера. За окном тлел осенний сумрак. Небо растеклось свинцовым полотном, море потемнело, насыщаясь. Ветер усилился, гнал по воде короткие злые волны, воздух пах морозом и озоном. На маяке никого не было. На кухонном столе стоял термос с улуном и накрытая крышкой каша. Перебинтованная рука ныла. После, надев пальто, Лукас неспешно прогуливался по тёмному пляжу, подошвами кожаных чёрных берц то и дело утопая во влажном белоснежном песке, устелённом ковром выкинутой волнами гальки и сине-зелёных водорослей. Позади, подобно большому светлячку, янтарно разгоняя бархат сумерек, горел маяк. Какой-то вопрос? Море молчало. Устроившись на пляже скрестив лодыжки, Лукас открутил крышку термоса и сделал небольшой глоток молочного чая, приятное тепло разлилось в груди. В набегающих волнах он узрел свой размытый лик висельника: кожа была сероватой и обветренной, губы посиневшими. Море смотрело в ответ, и снова ничего не отвечало. Из-за спины неслышно возник Суммунен, с руками в карманах чёрной желетки, зеркально присаживаясь рядом. Лукас никак не отреагировал. Будто ждал его. Ветер прошёлся по пляжу, прижимая водоросли к песку. Спустя неисчислимое количество времени Йоханн произнёс, поворачиваясь: — Хочу показать тебе одно место. — Если это не логово Морры и не твой тайный подвал с жертвенными предыдущими социопатами-смотрителями — то я разочарован, — лениво отозвался Лукас, не меняя позы. — Чегоо? — аспид прожигал его, искренне сбитый с толку. — Ничего, — пожал плечами Фьорд. — Я серьёзно, — Суммунен нахмурился. — И это не обсуждается. — С чего бы? — Сам сказал, что хозяин всё решает! Лукас косо усмехнулся, прикрывая глаза: — Считаешь, я сражён твоим огнём И должен отступить, предав мечты? Нет, дух, я Фауст, я — такой как ты! Йоханн закатил глаза: — Искусству нет конца, а жизнь конечна! Поднялся, отряхнул залатанные джинсы и махнул рукой: — В общем, вопрос решён, дорогой Фауст. *** Спустя несколько часов они шли через чащу. Суммунен нёс огромный старинный фонарь, янтарно прорезающий тьму. Свет качался, выхватывая из леса куски реальности, а потом снова отпускал их в чёрное ничто. Чем дальше, тем холоднее. Ветки царапались о плечи, еловые иголки кололись, гнилые сучья хрустели под ногами. В лесу пахло погребом и мёртвыми растениями. Шум моря исчез, вырезанный из этой реальности. Тишина стала вязкой. Казалось, что кто-то дышит в глубине чащи, и расстояние определить было невозможно. Йоханн остановился. Перед ними возник небольшой шалаш из еловых веток. Внутри пол был устлан сухой хвоей и кривыми самодельными подушками, набитыми опилками. Перед входом лежало несколько упавших дровишек, чтобы сидеть, и аккуратное место для костра. Суммунен юркнул внутрь и вытащил котелок с двумя шампурами. Лукас присел на брёвна. Это место было словно скрытое гнездо, сплетённое из тонких веток. Над ними виднелся лишь клочок антрацитового неба, усыпанный хрустальными звёздами. Йоханн чиркнул зажигалкой, разжигая костёр. Лукас достал сигарету и протянул руку. Суммунен поднёс огонь. Свет на мгновение вырезал его бледную линию челюсти из темноты, и тут же стёр, оставив лишь огонёк тлеющего табака, плывущий вслед за движением руки. Зажав сигарету губами, Лукас полез в рюкзак, достал криво порезанную буханку ржаного хлеба и стал нанизывать куски на шампуры. Когда запах запекающегося хлеба проник в лёгкие, он откинулся на брёвна. Из-за высокого роста ноги покоились прямо на земле. Оглядел убежище. Под развесистыми елями, у самых стволов, земля была устлана охровой хвоей. И повсюду, насколько хватало взгляда, стояли ряды крошечных крестов, из сломанных палочек, связанных шпагатом. — Это что ещё за инсталляция? — удивился Лукас, выдыхая сизые кольца. — Уж не думаешь ли ты, что я похоронил своих врагов? — рассмеялся Йоханн. — Птицы тоже люди. Я устроил здесь большое птичье кладбище. — Ты типа охотник-вегетарианец? Суммунен удивлённо уставился на него. — Конечно нет. Они летели на свет маяка, — медленно произнёс, словно пролистывая кадры трагедий перед глазами. — У птиц такая привычка. И разбились. Позже они открыли припрятанную с кухни банку сардин и соорудили себе сэндвичи с прогорклым хлебом. Запечённый вкус показался почти божественным. Пережёвывая очередной кусок, Фьорд заметил в рубиновых отблесках углей, что рядом с Йоханном на земле стоит небольшая корзинка с шитьём, похожая на те, в которых обожала спать малышка Мю. А сам Йоханн что-то шил. — Что делаешь? Суммунен вздрогнул, быстро пряча небольшую тряпочку за спину. — Секрет, — косая улыбка меркнула во тьме. — Узнаешь потом. Лукас хмыкнул. Лёжа на спине, заложив руки под голову, он разглядывал, как по небу медленно странствует свет блеклых осенних звёзд. Они казались такими хрупкими, будто небесный купол где-то надломился и через щели сочился холодный серебряный свет. Рядом грел фонарь. Он тихо жужжал, почти убаюкивающе. Под стеклом, на его дне, виднелись засохшие трупики насекомых. Крохотные, чёрные, навсегда застывшие в том положении, в каком их настиг свет. При фонарном свете всё делалось странно близким и надёжным. И тесный круг, состоявший из двух парней. И то, что они чувствовали, в бесплотных попытках сформулировать. И даже то, на что ещё не решались надеяться. А за пределами этого круга всё было чужим. Ненадёжным. Темнота громоздилась всё выше и выше, уходила всё дальше и дальше, словно мир за светом был могильным адом. И в еловой глубине Лукас всем своим существом чувствовал его молчаливое, мёрзлое приближение. Янтарь слабо проникал в мир лесных теней, где наедине с собой сидела Морра. Она так долго не двигалась, что земля под ней успела промёрзнуть. Жухлая трава треснула, рассыпаясь крошевом, когда Морра поднялась и придвинулась ближе к свету. Шёпот ужаса прокатился сквозь листву. Один дрожащий лист берёзы свернулся и, мёртвенно обмякнув, упал ей на сгорбленное плечо. Тонкие стволы, казалось, отодвинулись, как могли, подальше от её дыхания. Сова оборвала крик на полуслове. Морра постояла, дыша морозом на отныне погасший фонарь, и ускользнула прочь, снова становясь частью мрака. Прелым хвойно-лиственный покров звенел панихидой там, где она проходила. Всё глуше и дальше. Бесцветней. Прилесок содрогнулся, роняя погибшие листья, и затем словно ожил. Воспламенясь душой. Морра покинула их. Теперь ничто не угрожало. — Что с ней случилось? — тихо вопросил Лукас. — Почему она такая злая? — Кто? — отозвался Йоханн, который словно и не был свидетелем минувшей сцены, всё также копаясь со своим сверхтайным шитьём. — Морра, — задумчивое молчание. — Наверное, кто-то причинил ей зло, раз она стала такой? Йоханн долго не отвечал. Его взгляд вонзился в темноту. Туда, где жили тени. — Мне кажется… — наконец сказал он, — ей безумно одиноко. Слова прошитые потаённым. Как будто, говоря о Морре, он ведал о себе. И каждая буква проникновенно ударяла в вены и попадала в кровь. — Одиночество — это не когда вокруг никого нет, — продолжил. — Это когда ты есть, а тебя не видят. Не слышат. Когда ты сидишь слишком долго на одном месте, и мир вокруг перестаёт меняться. Фьорд задумчиво пожевал губу. — Как думаешь… она умеет говорить? — Думаю, умела, — тихо ответил Йоханн. — Но когда тебя лишают общества, слова перестают быть нужными. Ты их забываешь. Чуть пожал плечами. — Поэтому она и бродит рядом. Слышит что-то знакомое из наших уст… но уже не знает, как ответить. Почерневшими глазами Лукас смотрел в темноту прилеска. В след исчезнувшей Морре. Ветер уронил его дымчатые пряди набок. — А знаешь, — произнёс он вдруг, — ведь благодаря множеству зеркал тебя может стать сколько угодно. Йоханн мягко подошёл, опустился рядом. Так близко, что затылок Лукаса упёрся ему в бедро. — Быть может, — глаза мерцали чистейшим кварцом, — эти многочисленные «ты» даже заговорят друг с другом. - сделал паузу. — Понимаешь, о чём я? Йоханн аккуратно, едва касаясь, перебрал его пряди. — Да. Понимаю. — Серьёзно? — усмешка резанула рот. — Этот бред душевнобольного? — На этом свете все душевнобольны, — спокойно констатировал Йоханн. — Думаешь, нормальный человек самоизолировался бы на острове? Склонился чуть ближе. — Главное — найти того, чья трещина в душе зеркально отражает твою. Тогда и приходит понимание. Ухмылка Лукаса стала зловещей. — Мою душу выжгли. И я сам этому поспособствовал. Йоханн нежно задел его затылок большим пальцем. Почти неощутимо. Однако, же приводя этим все нервные окончания в невыносимо высокое напряжение. — Не всю. Я вижу её. Его глаза засияли кобальтовой бездной. Будто он и правда видел. — Иначе бы не болело. Лукас поднял взгляд снизу вверх. — Почему ты вообще согласился пустить меня сюда? — он обвёл рукой темноту острова. — Ты вообще в курсе, что я сделал? Голос задрожал в такт воспалённым порезам. Он схватился за бинты и начал раздирать повязку. Сетка капилляров в глазах натянулась, готовая разбиться. — Неужели ты не боишься, что… это может повториться? Йоханн перехватил его руку. Тепло проникло в пульс, замедляя пульсацию лейкоцитов. Аспид в его глазах потемнел. — Нет. — Но почему?.. — рвано выдохнул. — Потому что самые страшные вещи люди делают не от злобы, — его хватка неожиданно усилилась, — а от сломанной любви. Взгляд Суммунена был как никогда ясным и ровным. — И я не боюсь тех, кто уже наказал себя сильнее всех. Лукас едва слышно выдохнул. На его губах появился призрачный изгиб далёкий, почти забытый, из тех лет, когда он ещё умел это делать. Он болезненно улыбнулся, и это чувствовалось так странно, и тяжело, но искренне. Прижал руку Йоханна к своим губам, чтобы тот почувствовал то, что невозможно было разглядеть в темноте. Суммунен замер. А потом кончики его пальцев невероятно осторожно огладили губы Лукаса, словно запоминая. Выгравировывая это прикосновение на своей коже. На века.