Маяк изувеченности

Легкий ветер не подует;

Как в могиле, тишина…

И в дали необозримой

Не колыхнется волна

Дни текли и меркли, не касаясь чувств. Проходили сквозь него бесцветно, не задерживаясь. После того импровизированного похода Фьорд словно начал избегать Йоханна. Сожалея, что сказал тогда слишком много грязного. Того, что грело его личность, делая уязвимым. Всё откатывало назад. К весне этого года, когда он впервые за семь лет вернулся домой. В их квартиру. Декорации сменились. А трагический герой остался прежним. Бесправно не излечившимся. Каждый день в вязи расплывшихся мгновений выгравировал гудящим электричеством всё новые детали, которые выжигали сетчатку, беспощадно сталкивая в прошлое. Не хотелось даже просыпаться. Он почти не ел. Сил вставать с матраса больше не было. Глотал амбиен, чтобы быстрее оказаться в очередном провале забытия. И видел странные промёрзлые фрагментарные отрывки чего-то забытого. Суммунен продолжал каждый день ставить и менять подносы с нетронутой едой. Продолжал говорить, словно с трупом. Как будто надеялся, что звук голоса однажды обретёт значение. Нервы казалось готовы были сгореть от истощённого напряжения. Хотелось вырвать из грудной клетки потяжелевший блядский орган и криво зашив, наконец-то ощутить блаженную пустоту без разбивающей тревожности. Теснота собственного тела, являла желание покинуть ёбанную оболочку перекраиваясь в нужду. И он знал: никогда не сможет это изменить. Как вообще он смеет жить дальше? Пытаться улыбаться. Ловить усмешку. Принимать заботу. Быть неудобством стольким людям — после того, что совершил. Ему никогда не расплатиться. Что бы Йоханн ни говорил. Он не может знать всего. За такое он никогда не сможет наказать себя в полной мере. Лукас сидел обнажённый, съёжившись в душевой кабинке. Она была крошечной, с пожелтевшим пластиком, скрипучими дверьми, узкая, что не развернёшься. Платиновые волосы потемнели от влаги и липли к вискам. Он прижался лбом к плитке и просто ждал. Бесправно надеясь, что когда-нибудь станет хоть чуть легче. Раздирая жёсткой мочалкой кожу на запястиях до рваных рубцованных ссадин. Была бы возможность он бы вырезал её там лоскутами и сжёг, опалив до кости. Избавляясь от чужих прикосновений, осевших мерзкой жирной копотью на его уродливом теле. После недельной голодовки череп грубо натягивал кожу. Его тонкие крючки пальцев, отбросив заалевший ком мочалки, отыскали в свернувшимся полотенце запакованные лезвия. Те, что он клялся сестре и родителям больше не использовать. Но он не может. Обещания померкли в пустой звук. Так хочется разорвать те влажно затянувшиеся свежие порезы. Но тиски пальцев сдерживают. Он заметит. И тогда он наводит остриё на натянутую кожу бёдер. К выступающим косточкам. И режет. Перекрывая то саднящее в голове и груди телесностью, делая мир на жалкое мгновение проще, однозначнее. Его оболочка медленно трескается. Вода окрашивается багровым. Пальцы удивительно не дрожат. Точны. Механичны. Орудуют хирургично. И он поразительно находит в этом действии своё очищение. Железо сладко оседает в грудной клетке. Алые разводы чернилами вьются на старой плитке расплатой. И он делает вдох. Диафрагма дёргается. И чувствует в неверии тот самый аромат. Глаза находят мыло на полке. Он берёт, теперь дрожа, и подносит к носу. Именно им пахнет Йоханн неразгаданно. На упаковке рядом читается "макадамия". Он отчаянно глубоко заталкивает в лёгкие запретный запах, пытаясь заполнить этим ароматом пустоты внутри. В чистом, безумном мгновении это показалось раем. Смыв кровь. Обернул бёдра тёмным полотенцем. Привычно шатко прошёл в их спальню. Переоделся. Облачившись в чёрное худи, серые штаны и белые кроссовки. Предусмотрительно спрятав окровавленное полотенце в ниш под своими вещами. Краем глаза глянул в окно. Давно потеряв счёт времени. Там сгущались сизые сиреневые сумерки. Стянув из своей сумки пачку. Впервые за долгое время не розмариновых сигарет. Поднялся выше, на открытую площадку, где зажигался фонарь. Натянув капюшон на глаза, бесцельно уставился вдаль. Анис резал лёгкие ледяной сладостью. Лукас ещё долго курил, пока тело не перестало чувствовать границы холода. И только скурив доталово полпачки, насытив смогом организм на несколько вечностей вперёд, вернулся в комнату, со стуком захлопнул дверь, лёг на матрас, уснув так крепко, словно умер. *** На следующее утро Лукас проснулся с неожиданной ясностью в теле, подарившей возможность встать. Переоделся, так как уснув во вчерашней одежде, безнадёжно смял, а тёмные пятна въелись в ткань штанов. Сегодня на нём была чёрная кофта с широким вырезом. Белая рубашка под ней, ворот расстёгнут. Рукава подвернул. Выглядя собраннее, чем в последние дни. Он впервые за долгое время направился на кухню. Кожу бёдер саднило, каждый шаг прочерчивал напоминанием, но Лукас не позволял лицу исказиться. На кухне, как и всегда, на табуретке устроился Йоханн. Сидел, чуть сгорбившись, и что-то записывал в свою потрёпанную тетрадь наблюдений. Подняв взгляд на вошедшего. Его лицо осветилось тонкой улыбкой. — Доброе. И тут же вскочил, будто всё это утро ждал именно этого момента, ставя перед Лукасом тарелку с калакейтто. Рыбный суп был слегка перегрет, шёл густой пар, пахнущий румяным лососем, луком, картофелем и сливками. От вида стряпни Фьорд вдруг понял, насколько он голоден. Желудок скрутил болезненный спазм. Не глядя, съел две порции, шустро орудуя ложкой. Йоханн делал вид, что продолжает писать, но карандаш лишь лениво чиркал на полях. Его взгляд то и дело возвращался украдкой. — Раз ты наконец-то ожил из зомби, — не поднимая глаз, — может, пора ещё кое-куда отправиться? Пока ты снова не завалился, как муми-тролль, в спячку. — Опять? Йоханн косо улыбнулся. — Надо пополнять запасы. Чтобы ты снова также мог уминать мою несравненную кухню! — Несравненно горелую, — бормоча подметил Фьорд. — Что-что?? — Йоханн оскорблённо посмотрел на пустую тарелку. Лукас хмыкнул, поднявшись, потянулся. Позвоночник отозвался тяжёлым треском. — Ничего-ничего. Иду собираться. *** Хилая пристройка-сарай стояла сбоку маяка. Доски посерели, гвозди проржавели, дверь жалобно за скрипела на ветру, когда Суммунен толкнул её плечом. Внутри пахло водорослями, смолой и старым деревом. Вдвоём выкатили небольшую деревянную лодку, с потёртым днищем и вёслами, замаранными галькой. У воды Суммунен показал, как ставить лодку носом против волны. — Не дёргайся, — начал вещать, усаживаясь напротив. — Тут важно соблюдать ритм. Лукас взялся за вёсла. Первый гребок вышел неровным и лодку повело. Йоханн тихо засмеялся и, не касаясь, направлял. Через несколько минут движения стали плавнее. Лодка разрезала серо-стальную гладь. Маяк медленно отдалялся, становясь вертикальной нитью света. Йоханн достал удочку. Насадил наживку, забросил. Поплавок лёг на воду, покачиваясь. Свет маяка то высвечивал его лицо, то оно снова пропадало во тьме. Радужки горели жидким хрусталём. Море бормотало вокруг острова. Скалистые островки на западе казались чёрными на фоне неба. Песнь невероятного одиночестве пронеслась над водой. Первой попалась тёмная, полосатая, с колючим спинным плавником. Йоханн ловко снял её, бросил в ведро. Потом несколько серебристых салак. — Три, — уголки губ Суммунена дрогнули. — Сегодня море расщедрилось. Лукас не моргая смотрел, как рыба бьётся, потом замирает. Когда они повернули обратно, руки уже не дрожали. Вёсла шли ровно. Маяк снова приближался. Взгляд Лукаса скользнул по стеклянной воде, разрывая реальность, по чернильным волнам, отражающим такие же мрачные небеса. Наклонился, опасно перевешиваясь за борт, зрачки, не моргая, гипнотически тянуло к мерным переливам волн. Йоханн дёрнулся мгновенно. Его пальцы цепко сомкнулись на чужом запястье. И в ту же секунду Лукаса прошибло разрядом, готовым вывернуть его кости через горло. Хватка на запястье перестала быть рукой, став металлическими стяжками. — НЕТ! Он закричал. И этот крик сломал не только его грудную клетку. Он разорвал что-то и в Йоханне. Суммунен замер на долю секунды. Пальцы разжались. И Лукас пошатнувшись упал в море. Спокойное до. Оно поглотило его своей чернью мгновенно. Заставляя забыть уже не только где он. Но и себя. Мозг сжирало электричеством. Орбитокласт врезался в глазницу, руша связи на мириады осколков. Из глаз пошли кровавые слёзы. Лукас плакал под водой, захлёбываясь солёным адом. Нереальность происходящего уничтожала. Его организм раскалялся под кожей. Это был его личный ад. Ад искупления. Которого он так жаждал. А теперь тот утягивал его распростёртого на дно бурлящего электрумом котла. Принимая падшего грешника. Параллельно спуская на него личных демонов. Чьи когти сжимали виски, раздирали череп изнутри. Он не мог двигаться. Не мог вспомнить как плыть. Не мог спасти себя. Да и знание того, что он не имел на это право. Забирало попытки. Водную толщу сверху разрезало сияние. Тонкий, невыразимо светлый стан озарил разбитую сетчатку. И напряжённый, почти отчаянный, лик, с глазами цвета заснеженного леса. Декорация, той сцены где он совершил грех. Ангел бескрылый летел к нему, простирая тонкие руки. И чем он заслужил это..? Морская соль тем временем разъедала треснутые лёгкие, как стрихнин. Рот разомкнулся в ледяном удушье. Что-то хрипя возможно. Но уже не слыша. Перепонки лопнули под гул крови. Он отключился.  *** Тёмная сталь неба рухнула в распахнутые глаза цвета мокрого торфа. Лукас хрипел разъевшимися губами. Руки Йоханна толкали его диафрагму, снова и снова, упрямо, яростно, пока жизнь не вернулась, врезаясь в тело болью. Его пшеничные волосы стекали, обрамляя встревоженную бледность лица. Он вдруг схватился за шею. Вены на ней вздулись сильнее прежнего, натянув кожу, синюшными струнами. Лукас, кашляя водой, по-змеиному свернулся на песке, дрожа всем телом. — …Дай… посмотрю… Йоханн вздрогнул и резко отстранился от касания. — О себе позаботься! — сорвалось с губ неожиданно зло. — Сам же сказал, что брезгуешь. Так чего тянешься? — Прости… — прохрипел Фьорд. — Это не из-за тебя. Просто… Схватился за голову. Пряди разметались, измазанные песком, закрывая обзор. — Я это не контролирую… — голос ломался. — Воспоминания… они всегда так внезапно настигают. Йоханн медленно, приблизился на коленях. — Я понимаю, — сказал он тихо. — Ты чувствуешь, будто заперт в аду. Будто выхода нет. Будто ты его и не достоин. Его глаза светились неестественно ярко. — Но… — голос сбился. — Ты можешь говорить со мной. Я пойму. Может тебе так и не кажется. Я буду с тобой, пока воспоминания не устанут тебе скребсти. Даже если придётся век так быть. Лукас воспалённо смотрел в ответ. — Почему ты говоришь, что понимаешь?.. — прошептал он. — Ты что… тоже… — слова сорвались в бездну, и он продолжил уже хрипя, как задушенный. — …убил? Йоханн не шелохнулся. — У каждого свой ад, — отвёл взгляд и продолжил ровно, безэмоционально, так не похоже на привычное звучание Йоханна. — Я самый младший в семье, как ты понимаешь я не сразу родился на маяке. Раньше я жил с семьёй в городе. В собственном доме. С нами жил дедушка… Вязкая пауза. — Под старость у него была деменция. А потом как выяснилось — шизофрения. Он жил на чердаке. За ним нужен был постоянный уход. Родители работали. Брат и сестра учились. Поэтому эта обязанность в десять лет была моей. Йоханн усмехнулся без улыбки. — Я ночами не спал. Меня к нему приставляли. Он рассказывал мне жуткие вещи. Он думал, что я его мучитель. — голос Йоханна был так отсранённ, но в слогах вдруг появилась злость. — Но мучителем был он. Суммунен посмотрел в морскую даль. — В какой-то момент я превысил дозу лекарства. Намеренно. Просто хотел поспать хоть немного дольше. Не думая о последствиях. — его ладони сжались, вонзаясь ногтями в кожу. — Взрослые, разумеется, не поняли, что я сделал это специально. Йоханн замолчал окончательно. Море рядом тихо перекатывало гальку, будто ничего не случилось. Будто только что не было падения, не было крика, не было потрошения личной боли. Лукас сидел, сгорбившись, прижимая продрогшие колени к груди. — Ты был ребёнком… — наконец выдавил он, голос заедал усталостью от жизни. — Ты не должен был нести это бремя. Йоханн не ответил сразу. Стискивая пальцами шею, тяжело массируя. — Я каждый день думаю, — тихо поделился. — Думаю, что если бы я тогда был другим… если бы был сильнее, взрослее, добрее… — кривая усмешка разрезала рот. Лукас медленно поднял взгляд. Глаза его под разбитой сеткой капилляров обречённо цеплялись в поисках бесплотных ответов. — А потом? — спросил он. — Как ты с этим живёшь? Йоханн пожал плечами. Движение вышло неловким, словно суставы заело. — Выучившись, я уехал. Сбежал. Просто нашёл место, где свет нужен не мне, а другим. Отодвинул всю боль как можно дальше. Лукас медленно выдохнул. Воздух прошёл через грудную клетку с болью. — В психушке… — начал и замолчал. Слова застряли аневризмой. — Они всё время говорили: "прими ответственность". Как будто ответственность — это форма очищения. Как будто если я буду ненавидеть себя достаточно долго, всё станет правильно. Как будто когда-нибудь будет предел достаточного. Взгляд Йоханна прошивал вниманием. — А ты что думаешь? Лукас долго молчал. Потом хрипло рассмеялся. Обрывисто. Беззвучно. — Думаю, я застрял там. И мне не сбежать. Как бы не пытался.. — впился ногтями в исполосованные шрамами руки. — Я не могу задвинуть боль, только раскроить себя и принять последствия. И каждый раз, когда кто-то касается меня… Он замер, вонзая пальцы до багровых лунок. — Моё тело думает, что это снова один из тех нескончаемых дней. Йоханн медленно, очень медленно, положил ладонь на песок рядом с его рукой. Не касаясь. — Тогда давай договоримся, — хриплый шёпот.— Я буду рядом. А там посмотрим, сможешь ли ты сбежать со мной или нет. Лукас посмотрел на его тонкую руку. На расстояние между ними в несколько сантиметров, но в целую пропасть доверия. — Ты правда не боишься? После всего? Взгляды зеркально встретились. — Я боюсь, — честно сказал он. — Боюсь, что не содержу обещания. Но страх не повод оставлять человека тонуть. Чёлка нещадно липла на глаза. Песок и соль сцепили её в тяжёлые потемневшие пряди. Фьорд раздражённо попытался смахнуть их, и заметил, как Йоханн достал из промокшего кармана куртки поблёскивающую чёрную заколку. Его пальцы теперь подрагивали на расстоянии от него. Лукас принял её и кое-как расцепив пряди пальцами от песка, зачесал чёлку назад, и закрепил заколкой. Губы Йоханна тонко бледно дрогнули. И он кивком головы как бы позвал следовать за ним. Отряхнувшись, медленно вернулись в маяк. Переодевшись, они сидели на дощатом полу, закутавшись в одела при свете печки. Лукас медленно перекатывал в пальцах потухший бычок сигареты. Неожиданное предложение сорвалось с губ Суммунена. — Хочешь… — демонстрируя колоду карт, — …я тебе погадаю? — Ахренеть. Мало того что ты социопат, так ещё и эзотерик. Йоханн надломил бровь. — И от кого я это слышу? — Вообще-то я коммуникабелен, — увидев застывшее лицо Йоханна, дёрнул уголком рта . — Нуу… был. Когда-то. Суммунен усмехнулся и начал тасовать карты. Лукас пересел напротив, спиной к огню. Пламя вычерчивало его фигуру резкими линиями, делая его похожим на вырезанную из тьмы икону зловещия. Глаза, больше не скрытые чёлкой, изучающе глядели двумя блестящими чёрными провалами бездны. — Как ты вообще попал на маяк? На кого-то учился специально для этого? Йоханн на миг скрестился с ним взглядом поверх карт. — Вообще это семейное дело было, вот я и решил воспользоваться, так скажем шансом сбежать. Учился на радиотехнике в прикладном колледже. Потом была практика на береговой службе и теперь, — окинув глазами темноту комнаты — это мой дом. Фьорд следил за его тонкими прозрачными как у призрака пальцами перебирающими картон, словно танцуя: — Сложно было? — Да нет.. — кивнул на колоду. — Раздели. Лукас сдвинул карты ниже середины. — А ты? На кого учился? Улыбка легла на его губы резким, до ушей растянутым изгибом, напоминающим радиопомеху, прорезавшую нездоровую бледность. Казалось, что под кожей Лукаса щёлкают невидимые переключатели — Не знаешь? Я думал, тебе выдали на меня досье. Йоханн лишь передёрнул плечами на данное заявление и начал выкладывать три карты: — Не было никакого досье. А если бы и было… — резко поднял глаза, впиваясь куда-то в глазное дно напротив. И Лукас заметил как у самого его зрачка — тёплое, золотисто-сиреневое сияние, будто солнце только что коснулось сумеречной воды. Это тонкое кольцо, подрагивающее в свете, напоминало об оживших искрах янтаря, застывшего в глубине сизого светорассеяния стромы. — Я бы всё равно хотел узнать о тебе сам. Кадык Фьорда дёрнулся. Он опустил взгляд. — А… насчёт семейного дела смотрителей, — он чуть наклонил голову. — Братья, сёстры? Ответ сквозил равнодушием. — Брат владеет рыболовным магазином. Сестра — риелтор. У них свои семьи. — Вы не очень-то ладите? Йоханн дёрнул плечом. — Вообще не общаемся. А у тебя есть братья или сёстры? — Есть, сестра-близнец. Люци. Младшая. Йоханн поднял взгляд. Вопрос отразился в тонких чертах. Лукас усмехнулся и махнул рукой, как бы разрешая: — Давай, спрашивай базу. Я же вижу, что тебе не терпится. Брови Йоханна сложились домиком, почти растерянно. — Это настолько очевидно? Лукас фыркнул, казалось, что от сдерживаемого смеха. — Вы правда… — запнулся, подбирая слова, — чувствуете, что происходит друг с другом? Взгля Лукаса обратился вглубь, зависнув. — Раньше да, но после.. моего лечения.. — два слова вышли искорёженно и неестественно, казалось сам язык заледенел. — Честно говоря я не чувствую той родственной нити. Кончики пальцев над картами Йоханна на мгновение криво замерли. Но к благодарности Фьорда, он никак не прокомментировал. Суммунен перевернул, открывая: Суд, Луну и перевёрнутую Шестёрку кубков. Лукас с вопросом уставился на маяковского предсказателя. — И что это значит, мистер Всевидящий? Йоханн прикусил губу, ведя пальцем по символам. — Суд — момент, когда ты снова становишься тем, кем был. Луна — твой выход лежит через туман, страх и искажение. А Шестёрка… — он замялся. — Память не следует за тобой. Но это также может значить человека из прошлого которого ты не вспомнил.. — Мдааа.. — Лукас фыркнул. — А пояснее нельзя? — На большее и не рассчитывал, — закатив глаза, Йоханн поднялся, убирая карты в ящик. Когда он уже отвернулся, из-за спины раздалось тихое, ломкое: — Спасибо. Удивлённо обернувшись, уставился на сгорбленный, в языках пламени стан Лукаса, тот не смотрел в ответ, разглядывая ещё более жуткие, от движимой игры света, исполосованные шрамами от вереницы порезов руки. — Не знаю, чем я заслужил встретить тебя. И почему ты терпишь от меня подобное... отношение.. — он внезапно твёрдо и непоколебимо посмотрел на оторопевшего Йоханна. — Спасибо, что доверился мне сегодня. Я правда ценю это. И ...хоть и понимаю, что ты никогда не простишь себя, но для меня ты самый невинный человек из всех кого я знал. Йоханн ничего не ответил ему тогда. Но то что Лукас увидел в его глазах значило всё. Являлось истинным предвестием. За этот день Лукас Фьорд утонул дважды. И падение в этот раз было фатальным. Падение в синеву глаз под колыбельную морских волн.