Маяк изувеченности

Но две души живут во мне,

И обе не в ладах друг с другом

После того вечера Лукас перестал сторониться Йоханна. Под рёбрами болезненно саднила глухая признательность за то, что Суммунен рискнул поделиться своей болью, своим гнётом и плазмой души с ним. Лукас потом жадно прокручивал его слова всю ночь напролёт, не смыкая глаз. Он всё так же не был сильно разговорчив. Но ощущение удушения ошейника на шее от того, что Йоханн является его приставленным надзирателем померкло. И это сбивало с толку сильнее, чем ожидаемый контроль. Он старался выскребсти из мозга это кредо, выжженое с тех пор как родители решили отправить его на маяк в надежде что он.. Отпустит ? Оправится? Сможет вернуть прежнюю оболочку себя? Натянуть кожу былого? Мысли были фальшивыми, но въевшемися намертво. В печке оглушительно бухнуло почерневшее полено, разломившись в фонтане алых искр. Лукас сидел напротив, подтянув колени к подбородку, плотно закутавшись в одеяло. Но его всё равно знобило. Последствия купания в ледяном море посреди октября, на что наложились неминуемые осложнения после психушки — его вечно скачущее давление и расщепленный иммунитет. В комнату вошёл Йоханн с дымящейся кружкой и аккуратно передал её в руки Лукасу. — Держи. Заварил дягиль. Лукас сделал маленький глоток. Напиток был терпким, с маслянистой медовой сладостью где-то на кончике языка. Тепло медленно расползалось в груди. — Это что ещё за варево? Какой-то твой приворот? Йоханн смерил его скептическим взглядом, а потом манерно надел маску загадочности, немигающе глядя в огонь. — Давным-давно, — тягуче начал он, — когда болезни шастали по земле чаще, чем живые, случилась жестокая эпидемия чумы. И тогда Вяйнямёйнен, старый певец и ведающий, увидел человека, который не умирал, но и не жил. Существовал. Тело его было истощено, а дух — истерзан тем, что он видел и сделал. Рассказывал ровно, почти без интонации. — Вяйнямёйнен воткнул посох в землю. И из неё выросло растение с полым стеблем. Что-то наподобие волшебной дудочки. Оно призвало душу обратно. Так по земле и распространился дягиль. То, что ты сейчас пьёшь. Лукас выгнул бровь, снова отхлебнул и, скривившись, отставил кружку. — То есть, по-твоему, я болею чумой? Он скинул одеяло с плеч и задрал худи, обнажая узкую талию. Рёбра выпирали остро, собираясь проткнуть молочную кожу изнутри. Лукас наклонил голову с показным любопытством, разглядывая себя, словно выискивал синюшные язвы. Скулы Йоханна тут же окропило розовым. Кадык дрогнул. И пока Лукас ловил его тёмным, прошитым усмешкой взглядом. Суммунен схватил подушку и со всей силы приложил его по голове. — Эй! — возмутился Фьорд. — Тебе сколько лет? — А тебе? — ответно буркнул Йоханн. — Скоро тридцатник, старик, а лекарство выпить не в состоянии. Лукас посмотрел на него зло, почти оледенело. По губам скользнула тонкая, ядовитая улыбка. — Знаешь, за свои годы я их так перепил, что заебался. Желания начинать по новой не возникает. Он осознавал что ведёт себя как бунтующийся подросток в пубертате, но не мог контролировать это. Злые эмоции разрывали его, искря вены. Так ярко. Так инородно при его то пустоте. Йоханн никак не отреагировал на его выпад. Спокойно сложив руки, равнодушно глядел из-под пшеничной чёлки. — Говоришь, желания не возникает, — ровно сказал он. — Так чего же ты тогда не переставая глотаешь снотворные, которые даже не помогают? Думаешь, я слепой? Фьорд вскочил. Его буквально прошибало пульсацией, ногти вонзались бесчувственно в мякоть ладоней. Пару шагов и он возвышается перед Йоханном. А сердце готово вбиться в чужую грудную клетку. — Я не молил о ебучем надзоре, — прошипел. — И о контроле тоже. Думал, тебе самому осточертело быть сиделкой. Рот Йоханна криво неконтролируемо дёрнулся. Диафрагма замерла, а потом он рвано выдохнул. Сцепляя эмоции непроницаемостью воедино. Аспид никогда ещё не был таким пронизывающим, выжигающим кости. — Что ж, рад, что мы это уяснили. Он оттолкнулся от косяка и обогнул Лукаса. Каждое движение было настолько отмерено, что даже его дыхание не коснулось лица Фьорда. И это почему то уничтожило атомы воздуха в собственных лёгких. Лукас резко вышел, оглушительно хлопнув дверью. Направляясь в ванну. Сорвал с себя одежду. Газовый бак ещё не нагрел воду до конца, но ему сейчас было похуй на все. Как будто картинка вокруг него смазалась, выделив в фокус только собственные ослепляющие насыщенностью ощущения. Он дрожал. Так что подкашивались колени. И вело челюсть. У него словно был разбивающий нервный тик. Он включил воду и вынул из кармана худака дрожашую привычку — лезвия. Ему надо как то зацепить, выгравировать это событие в памяти. Заземлить. И он давно выбрал способ. Ежедневно проверенный. Он разрывал эпидермис на бёдрах, пока кровавые цепи сплетались вокруг, играя бликами, расцветая в душе гаммами чувственной боли. Сегодня это случилось. Он наконец-то жил. Зашкаливал злостью. Изрезанный дофамином. *** Ожидаемо, горячая вода кончилась внезапно и из душа хлестнула ледяная. Лукас судорожно втянул воздух, и был вынужден прерваться, чтобы уж точно не подцепить здесь какую-нибудь символическую чуму. Стуча зубами, он неловко трясущимися руками затянул бинты и обернул бёдра тёмным полотенцем. Взъерошив волосы от капель, он криво мазнул по своему отражению в запотевшем зеркале, оставив неровную дугу, будто перечеркивая самого себя. Выглядел он скверно. Но в глубине зрачков появился какой-то лихорадочный блеск неограниченности. Ресницы слиплись, капли скатывались с них на белую кожу, очерчивая резко вылепленные скулы с едва едва проступившим бледным румянцем и острый подбородок. Пальцы коснулись кожи лица, скорее всего был виноват душ. Пепельный цвет волос смывался, приобретая более тёплый русый оттенок, корни отрастали обнажая родной каштановый цвет. Так было и в психушке, где конечно он не мог краситься. Сейчас же.. Он не знал как к этому относится. Лезвия он привычно закатал в худи, остальное оставил в корзине для стирки. Коридор встретил его привычным холодом и скрипом досок. Лукас резко остановился перед дверью в их комнату. Та всё ещё была захлопнута. Заходить оказалось впервые… неловко? Под рёбрами тянуло, завязывалось тугим узлом чего-то непривычного и оттого почти унизительного. Щёлкнув челюстью, он задержал ладонь над ручкой, а потом медленно провернул её, надавливая. В комнате никого не было. Фьорд выдохнул с облегчением и зашёл, закрывая дверь, чтобы переодеться. Расслабленно подошёл к шкафу, убрал скрученную кофту вглубь полки. Он уже взял чистые чёрные боксёры, когда за спиной раздался рваный вдох. Резко обернулся, полотенце едва не слетело. В противоположном углу, с ногами забравшийся на тумбочку, которая одновременно служила столом, сидел Йоханн. На ней был навален привычный маячный хлам: старые пожелтевшие карты с размытыми координатами, толстый журнал погоды, карманный барометр, два разных термометра, секстант в потрёпанном чехле и стопка книг без обложек. Йоханн смотрел во все глаза. На практически обнажённого Лукаса, который одной рукой придерживал полотенце на бёдрах. Кожа на лице Фьорда странно загорелась, возможно, резкая смена температуры воды привела к раздражению? Вязкие мгновения тишины, когда оба замерли в нелепых позах. — Я… думал, тут никого нет, — ломко прокашлялся Лукас. Йоханн молча взирал на него. Фьорд скребнул ногтями по мякоти ладоней, медленно моргнул и, неестественно дерзко усмехнувшись, произнёс на выдохе, срывая голос и впиваясь зрачками в морские. — Боже, да я знаю, что моё тело в отвратном состоянии. Что поделать — за семь лет в психушке я стал дистрофаном. Йоханн медленно распрямил ноги и спрыгнул с тумбочки. Подошёл ближе. Остановился так близко, что Лукас видел, как под тонкой кожей на его шее бьются венки. Его глаза прошили взглядом весь его стан. Но как не странно это не ощущалось грязью. Скорее мягким лунным светом. Вода подчёркивала поразительную хрупкость Лукаса. Капли стекали по читавшимся сразу рёбрам. Свет из окна ложился резко, и делал торс ещё более узким, почти ломким, словно непринадлежащим ему самому. Грудная клетка выступала вперёд неровно. Истощённо. Тёмные соски ярко выделялись на безупречно фарфоровой гладкой коже, рассечённые двумя рваными тонкими полосами выбеленной кожи. Левый сосок зажил хуже. Его край до сих пор оставался деформированным и небольшая впадина рассекала ареолу сбоку, едва заметная. Шрамы выглядели инородно жутко. Дополняясь порезами на дистрофных запястьях шедших слоями, один поверх другого. Некоторые старые серые мерцающие, а некоторые свежие, что от воды воспалились, и следы мочалки, что тёрла кожу в этих местах до покраснение как наждачкой. — Природные данные не пропьёшь.Ты не выглядишь плохо, Лукас. Не говори так. Кривая усмешка резанула рот. Пальцами свободной руки он очертил косые мышцы. — Так тебе что, нравится? — выдохнул зло. — Поэтому так пялишься? Циничные, сухие слова. Абсолютно лишённые смысла. Зачем он это говорил? Йоханн отвёл взгляд. Развернулся боком. Уже выходя, бросил ровно. — У тебя кровь течёт. И вышел осторожно прикрывая дверь. Вдох Фьорда разбился в лёгких. Он оторопело глянул вниз: по его ноге действительно текла подсыхая кровь. Сдёрнув полотенце, обнаружил что затянул бинты хуже некуда. Зажмурилая злясь. Злясь на себя. На немощность физическую и душевную. Лицо пылало уже от стыда. И он готов был самолично провалиться в тот самый подвал, про который когда-то шутил Суммунену. А по другую сторону двери Йоханн стоял, не двигаясь, прислонившись спиной к стене и глядя под ноги. Влажные следы босых ступней Лукаса застыли на полу коридора. И взгляд Фьорда, когда он как обычно при волнении начинает грязно шутить. Потерянный. Неловкий. Врезался в глазное дно. Пигментация тёмной радужки и промазанный удар сердца сдали его с повинной. Йоханн вцепился пальцами в рёберную клетку, стремясь добраться до собственного сердца. Безуспешно. *** Свернувшись клубочком, Лукас лежал на матрасе, пододвинув его почти вплотную к печке, будто хотел врасти в неё кожей, воткать горючее внутрь костей. Не смыкал глаз. Даже не пытался, застряв в оцепенении, где время тянется вязкой подмёрзшей смолой. Способность сна атрофировалась. Оглянувшись Фьорд увидел, что на этот раз в комнате точно никого нет. За окном смолью осела туманная ночь, Лукас и не заметил, когда она наступила. Мысль о пробежке пришла нелепым навязчивым импульсом. Он натянул синюю адидасовскую ветровку, чёрные спортивные штаны и, не оглядываясь, выскользнул на лестничный пролёт. Глянул вниз, в уходящую винтовую бездну, равнодушно размышляя о том, что стоит ему оступиться, как его тело полетит, переламывая позвоночник с мокрым хрустом. И тогда его ждёт долгожданный конец. Слишком лёгкая расплата. Дверь наружу распахнулась, и остров встретил его чёрным царством. Воздух был сырой, с привкусом мёртвых водорослей. Лукас втянул его жадно, неровно, словно надеялся вдохом выскрести из себя остатки вялости. Ночь здесь была иной, чем в городе. Отсутствие света зарождало антрацитовый скелет самостоятельной субстанции. Тьма лежала слоями в складках рельефа. Маяк возвышался за спиной, немой и слепой в этот промежуток между вспышками. Луна висела низко и тускло, просеянная рваными облаками. Всё это казалось бесконечным и враждебным — и вместе с тем уже по-странному родным. Лукас побежал. Склон легко унёс его вниз, но очень быстро остров перестал быть открытым пространством. Дорожки растворились, берег вытянулся узким коридором, и каждый его рывок стал похож на движение по внутреннему проходу маяка: вглубь, без возможности свернуть. Даже море слева шумело так же, как старые трубы внутри башни: монотонно, безучастно, вечным повтором метронома. Раньше, когда он ещё был обычным ничем не выдающимся студентом, он часто любил бегать по дорожкам вокруг кампуса в выходные дни. Ходил в тренажерный зал. Но всё это сгинуло. Он задыхался, не пробежав и пятисот метров, Сердце кровоточило под давлением расколотых рёбер. В боку кололо. Зрачки, казалось, поглотили радужки как у наркомана, иначе как ещё объяснить непреодолимую смоль затянувшую зрение? Он рухнул подогнувшимися коленями на землю. Разбито дыша обветренным ртом. Песок был ледяной, как снежный покров, ладони утонули в нём мгновенно. Какое же он ничтожество. От него ничего не осталось. Всё истлело. А черепки дробились прямо сейчас, под весом каждого вдоха. Пальцы кольнуло. Мутный взор зацепил тусклый блеск. Слегка потянув, подцепил ногтями и перед ним предстала тонкая серебряная подкова. Обернулся. Море мерно перекатывало волны, не давая ответов. Он убрал находку в карман. Надо было решать, как доползти до маяка, не умерев от сердечного приступа где-то на ступенях. Если он конечно не переоценивает свои возможности, что способен до них допёхать. *** Шагая по коридору, мир зябко чернел по краям, пульсируя в висках. Вторя сбитому дыханию. Кухня встретила его такой же темнотой. За столом сидел Йоханн. Он положил голову на столешницу, вытянув руку, и разглядывал свой хрустальный шар. Тот тускло мерцал. Он мягко сел рядом, отзеркаливая позу, и неожиданно дополняя. Взор запаянных торфяных радужек устремился к маленькому мирку внутри светящегося в антрацитовой тьме. Прошло незримо много мгновений. За окном шумело из личное море. Ветер грозился снесите крышу маяка. Кричали ночные птицы. И возможно они тоже находились на этом острове в своём личном хрустальном шаре. Таком же треснутом замкнутом пространстве. Как и их сердца. На маяке изувеченности. Они тоже были вдвоём — Тоже не спится? — сипло прошептал Йоханн, не поднимая головы. — Как обычно. — Как пробежка? — Отвратительно. Тихий смешок в ответ. Медленно моргнув и отведя взгляд в сторону, Лукас произнёс на выдохе, срывая голос. — Извини. Поднял взгляд встречаясь с удивлением в синих радужках. — Извини, — повторил твёрже. — Повёл себя как ёбнутый неадекват. Вспылил из-за какой-то хуйни, когда ты только и делаешь, что возишься с такой обузой. — Ты не обуза. И ты меня извини. Я не должен был на тебя давить. — Ты и не давишь. Всё я.. — Нет, — резко перебил Йоханн. — Не бери всё на себя. Давай не будем выяснять, кто больше накосячил. Лукас рвано вздохнул. Неуверенно кивая. Йоханн тонко улыбнулся, с какой то неясной робостью, смотря на него. — Я просто рад, что ты больше на меня не злишься. Я… — он замялся. — Я там сидел и пытался придумать, как начать разговор. А тут ты… Он неопределённо махнул ладонью. Фьорд криво усмехнулся. — Голый предстаю перед тобой? Йоханн засопел вновь упираясь взглядом в шар, впрочем Лукас всё равно увидел как тот покраснел.  Неожиданно, Лукас робко коснулся дрожаще кончиками пальцев кожи ладони Йоханна. Заставляя того замереть, немигаючи. Пальцы Фьорда скользнули по хрупким костяшкам. Медленно, цепко сплетая их пальцы. Оглаживая выступающие венки. Почти неощутимо. Будто запоминая на ощупь. Если Фьорд и держал руку над личным пламенем ада, то кожа уже лопнула до костей. И кровь грязно капала на фитиль. Горячий воск шипел. Окрашивая его кармином. — Прости, — снова выдохнул Лукас, сплетая их зрачки. — Что со мной так сложно. — А я и не хочу, чтобы ты был простым. И эти слова пронизывают его сердце в смертельном распятии. Это нож по всем последним годам. Нет.. по всей его жизни. И вечной мании стать удобным. Они сидят вдвоём. И вся комната их реальность. Ломается гранями о их держащиеся руки. Сцеплённые в мгновении. — У меня есть кое-что для тебя. — Боюсь представить что! Слегка улыбнувшись уголком рта, Йоханн попросил: — Закрой глаза. Несмотря на кривую ухмылку, Фьорд слушается. Теряя прикосновение чужой прохлады тонких пальцев. Пробегающее ледяными мурашками по коже. Когда он открывает глаза на кухне уже никого нет. Только хрусталь меркло светиться на столе. Тихие возвращающиеся шаги и на глаза опускается мягкая чёрная бархатная тьма. Руки вздымаются к лицу. И приподнимая ткань, перед ним стоял отчаянно смущённый Суммунен. — Я подумал… может, хоть это поможет тебе спать. Я видел, как ты постоянно прикрываешься рукой… В ладони Лукаса оказалась чёрная повязка для сна. Самодельная, с немного косыми стежками. — Так вот что ты больше недели сверхтайно шил. — Я её несколько раз переделывал! — выпалил Йоханн и тут же смутился ещё сильнее. Лукас мягко рассмеялся. Его рука снова обхватила ладонь Суммунена. И потянула вниз присесть рядом. — Спасибо. Карие глаза осветились мягким ввинченным золотым ободком. Йоханн выдохнул тонко улыбаясь в ответ. Аккуратно сжимая дрожащие пальцы чуть крепче. *** На следующее утро, у Лукаса был назначен звонок с Люци, который запланировался у брата и сестры, ещё на "суше". Так как его собственный самсунг давно стал на этом отшибе мира кирпичом, ибо сети не было от слова совсем, хоть покоряй крышу маяка. Стационарный аппарат стоял в узком коридоре между кухней и кладовой. Чёрный телефон, с диском, пожелтевшим от неизвестно скольких лет. Шнур был закручен в тугую спираль. Палец провернул диск. Тот щёлкнув, нехотя вернулся. Суммунен подробно объяснил как пользоваться подобной музейной реликвией. Потом ушёл в комнату, оставив Лукаса один на один с данным отголоском древности. Спустя невообразимо растянутые десять минут, тишину разорвал звонок. Лукас поднёс трубку к уху. — Алёе? — До тебя невозможно дозвониться! — сипло и сердито рявкнула Люци, будто секунду назад вынырнула из сна. Фьорд усмехнулся, эта была его младшая сестра. Константа его мира и ощущения дома. — Прости, — протянул лениво. — Я сейчас на отшибе света. Буквально. Люци фыркнула. — Ты знаешь, что мне пришлось сделать, чтобы тебя поймать? Я звонила в какую-то береговую службу. Потом меня переключали. Потом ещё раз. Потом мужик с голосом, как у прокуренного утопленника, сказал: «А, маяк… подождите». Чёртова чехарда, как в каменном веке. — Вау, — он накрутил провод на палец. — Какая ты трудолюбивая. Лишила себя сна до двух часов дня? — Я, в отличие от тебя, работаю, браааатееец, — ядовито-сладко пропела Люцинда. Насколько он знал, после универа сестра устроилась ассистентом в лабораторию при Университете Хельсинки, что-то связанное с энтомологией. Её любимые букашки и микроскопы. — Ну а как там твой Энтони? —продолжая терзать провод. Люци тут же ожила, как будто ей внутривенно влили электричество. — О-о-о, мы недавно ходили на концерт Gettomasa! Это было АХУЕННО! Он просто бог, клянусь. Он кинул в толпу свою футболку, и какой-то охранник, прикинь, забрал её у чувака, который поймал! Глаза Фьорда невольно округлились от таких подробностей. — Блин, я столько видео наснимала, — не унималась она, — но до тебя же НИЧЕГО не доходит! — Особенности ссылки, — усмехнулся с облегчением. — Ну-ну. Повисла вязкая пауза. Следующий вопрос Лукаса заело неловкостью — А… как там родители? — Да нормально… — привычные односложные ответы Люци, когда она уже не знает что сказать. Потом, будто передумав: — Как всегда сходят с ума из-за тебя. — Да брось! Это ты у них любимчик. — Эмм… Я промолчу, дебил. Он улыбнулся. — Чем ты там вообще занимаешься? Лукас вздохнул, вот за что он был благодарен сестре, та не спрашивала его о самочувствии, как наверняка наставляли родители. Она вела себя так, словно всё как прежде. Словно он не заключённый на пожизненном страдании. — Да так… Сегодня ночью вышел на пробежку. — Лучшего времени, конечно, не нашлось. И как, удачно? — Да бля…Мне поплохело, не пробежав и одного круга. — Ну и позооор, — притворно пристыдила Люци. — А как там твой смотритель? — Эм? Смотритель маяка ты хотела сказать? — … — Ну… Йоханн хороший. Сестра хмыкнула. — Хороший, говоришь? — Да именно так. А что смешного? — Да не, ничего, — и после паузы добавила с насмешкой: — Просто жалко того, кому приходится страдать от твоего присутствия под одной крышей. — Люц, не переиначивай беды Энтони на других! — Без комментариев…— в трубке зашипело. — Ладно. Время на исходе от твоей многословности. Пока! — Без комментааариеев, — передразнил он. Когда казалось их скоро вновь разъединят море, пространство и отмеренные секунды, он услышал на выдохе от сестры: — Я скучаю. И трубку повесили. Фьорд застыл, смотря на замолчавший аппарат. Но те два тихих слова гремели эхом в ушах. Организм отчаянно требовал никотиновой дозы и он затянулся, выдыхая дым через нос. *** Лукас вернулся в их комнату и рухнул рядом с Йоханном на тонкий матрас. Тот повернул голову, прищурился в полумраке. — Ну как прошло? Лукас долго молчал. Так долго, что тишина успела стать вязкой. Потом выдохнул, глухо, будто признание: — Хочу напиться. Суммунен усмехнулся уголком губ. — Ну, с этим я могу помочь. Спустя пару минут они уже бежали по узкой лестнице наружу. В руках у каждого была бутылка мутного стекла — самогонная настойка из закромов. Она отдавала можжевельником, смолой, старым мёдом и жгла язык градусом. Алкоголь рвал организм короткими вспышками забытой юности, заставляя губы трескаться в широкой, почти болезненной улыбке. Тело стало легче, не своим. Фьорд спрыгнул с лестницы, не сходя последних семи ступеней. — Лукас! — сердито окликнул Йоханн. Лукас лишь одарил его горящим чёрным взглядом. Ветер трепал его свитер, принося первые серьезные предвестия начала зимы. Но сейчас ему было плевать. Он задыхался, стоя по колени в бурлящей воде, пальцы до побелевших костяшек сжимали горлышко бутылки. Алкоголь омывал пустой желудок, оставляя жгучую пустоту. Лукас обернулся. Йоханн стоял рядом, в воде, и смотрел на него нечитаемым, но таким ясным взглядом. На миг возникло невыносимое желание расшифровать его. Раскрошив на мелкие составляющие. На золотистые взлохмаченные пряди упали мокрые снежинки, сплетаясь в стеклянную паутинку. Фьорд поднял голову. С серого взбитого неба летело хрупкое первое подобие снега. То, что он век не чувствовал на своей коже. Теперь оголённо расщепляло его. — Давно я не чувствовал подобного… Йоханн рвано выдохнул, тяжело сглатывая, склонил голову к плечу. Его ладонь, взметнувшись, обхватила собственную шею слегка массируя чернильные кружева венозных разводов. Колючий знакомый свитер, бледные скулы с нежным румянцем, покусанные ветром персиковые губы. Потянувшись, Лукас осторожно накрыл его пальцы своими. — Больно? Суммунен вздрогнул, рефлекторно втянул голову в плечи, но совместная прохлада их рук квинтенсировалась в неясное тепло. Перевернув ладонь, аккуратно сплёл пальцы с его, не отпуская от своей шеи. — Терпимо. Это всё на смену погоды. — Из-за чего у тебя вообще..— неловко осёкшись, хотя уже знал ответ. Тот словно въелся под кожу кипенным откровением. Йоханн не опустил взгляд. Только под пальцами дрогнуло. — Всё из детства. — медленно проговорил, голос отстранён, а эмоции в глазах раскрыты звенящим хрусталём без граней. — У меня хроническая цервикалгия. Но жить буду. Фьорд не двигается, ощущая кожей хрупкую исповедь. Косо дёргает уголком рта. — Тебя настолько сильно впечатлило ухаживать за шизофреником? Диафрагма Йоханна опускается, словно он всё это время не дышал. Улыбка искажает губы в ответ. — Лишь бы у тебя был шанс тупо шутить. Лукас открыто усмехается. Сердце внутри неожиданно до саднящего остро бьётся, глядя на то как лик Суммунена снова оживает эмоциями. И жадно впечатывая эту перемену. Лукас не сдерживается. Да и не хочет. Медленно опуская скрещённые ладони, едва касаясь, прижимается слегка влажными от алкоголя губами к натянутым венам. Чувствуя, как Йоханн замирает в поражении, а потом порывисто выдыхает, не двигаясь. Фьорд скользит воспалённым ртом по тонкой шее. Ловя сладкий вкус солнца, не скрывшегося за сизыми облаками, да тонкие ноты морской соли Финского залива. Йоханн скрадывался горчащей настойкой и тонкой макадамией. Касание рук сплетается крепче. Фьорд ведёт к челюсти, не касаясь чужих дрожащих губ приоткрытых, мокро прихватывает кожу под ухом, оставляя ощутимый укус. На фоне мутного свинцового неба. Изрезанные тучи летели над головами двух парней, чьи светлые волосы трепал ветер. Он не заметил, как они оказались на маяке. Как рухнули вдвоём на чей-то матрас. Как пальцы торопливо путались в одежде, считывая выступающие позвонки. Устами не отрываясь от манкой нежной шеи. Лукас падает перед ним. Между тонкими обнажёнными ногами, дышащего как в лихорадке, Йоханна. Поцелуй на внутренней стороне бедра обжигает, Суммунен вздрагивает. На кончике его члена уже сочится смазка. И он вбирает его как можно глубже в горло. Не церемонясь. До основания. Прошивая бархат вен дыханием. Руша чувствительность Йоханна в хриплый стонах. Тонкие пальцы легли на затылок. Неощутимо. Не стискивая и не надавливая. Лукас высвободил орган, чтобы скрестившись с расплавленным возбуждением аспидом, косо усмехнувшись втянуть по самые костяшки длинные полусогнутые пальцы, обильно смачивая два слюной. А затем, дразняще мокро огладить уздечку, уретру и венки, что даже на члене Йоханна выделялись особенно ярко. — Лукас..! Он не узнавал эту тональность. Такую хрупкую и юную. Ноги Суммунена начали дрожать, когда Лукас поднял одну себе на плечо, оставив след зубов на ребре узкой ступни. Посасывая тонкие пальцы. Не прерывая зрительного контакта. Гипнотизируя изказившиеся в стыдливом наслаждении черты, раскинувшегося Йоханна. Светлые медовые пряди спутались, слегка расширенные зрачки метались, подёрнутые неогранённой чувствительностью. Неожиданная мысль прострелила висок. — У тебя когда-нибудь был до этого секс? Суммунен затих, всё его существо сковала напряжённость. Он отвернулся и даже попытался отползти, вырвав ногу. Ладонь Лукаса лишь плотнее обвилась. — Всё в порядке, если нет, — хотя, ответ был уже очевиден. — Я буду осторожен. Замедлившись, покрывая долгими поцелуями-укусами изящные икры, колени, вылизывая выступающие косточки бёдер, возвращаясь к паху. Губы скользнули к яичкам, заставляя Йоханна отчаянно краснеть. Прикрывая глаза рукой. Фьорд усмехнувшись, вобрал член полностью, не обращая внимания на собственный дискомфорт, вшивая в память то, как синие глаза повлажнели, раскрывшись. Давление о стенки горла создавало дополнительную стимуляцию, принуждая Йоханна вцепиться в собственную ладонь зубами, подавляя тонкий всхлип. Заставляя Суммунена быстро кончить. Он проглатывает горячую сперму, не брезгуя. Знобящий от оргазма, Йоханн внезапно тянется к нему. Нежно целуя застывшие в неверии полусомкнутые губы. Приоткрыв слегка, рвано выдохнул ртом. Робко коснулся языком, оглаживая и посасывая нижнюю губу Фьорда в ответ. Застывшие в крови эмоции вдруг пробудились словно ото сна и понеслись по венам. Заставляя морщится от отвращения, Лукасу противно. В основном от самого себя. Оторвавшись, Йоханн наклонившись, коротко целует его рёберную клетку. Словно пытаясь достучаться до осколков души. Пробраться сквозь слои, обнажить гнусность чувств. В ответ Лукас хочет ощериться и укусить. Он жёстко хватает Суммунена за подбородок и впивается в рот, грубо проталкивая язык внутрь. Бросаясь в бездну набатом, всё же переламывая собственный позвоночник в процессе. Хотя хочется разорвать кожицу трепещущих губ напротив. А лучше отгрызть ласкающую, лишь частично возбуждённый член, руку по самый плечевой сустав. Блять, он грёбаный импотент по всем фронтам. Тело реагировало заторможенным неизлечимой поломкой механизмом. Стыд и злость на себя изувечивали момент. Рука Йоханна замирает, считывая эмоции. Мягко ложится на плечо. — Я что-то делаю не так..? Звучит так искренне. Ему вновь мерещится забота. Лукас вымученно искажает губы, надеясь, в успокаивающей улыбке. Порывисто отстраняется от прикосновения. — Прости. Нет.. У меня..Просто.. Давай просто полежим? — улыбается немного нервно. Протягивая дрожащие руки. Напряжённо застыв. Грозясь разбиться от нарывов собственной дефективности. Йоханн же.. Осторожно нырнул к нему в объятия, обхватывая его в ответ, кладя голову на слегка дёргающуюся грудную клетку. Кожей чувствуя все выступающие косточки и острые рёбра. Замирая рядом недвижимо. Словно Лукаса только что не распирало от уродства. Кажется, его сейчас вырвет. Фьорд рассчитывал не на это. Ему не нужны жалость и выстраданная нежность. Это эшафот нереализованных желаний прошлого. Отныне, он желал заслуженной агрессии и озлобленности. Первобытных эмоций поражаемых на грани. Он желал вскрытие дьявола. Узреть хоть немного зеркальные черты. Столь необходимые для выживания. Он желал наказания. И искал его во всех проявлениях. А на него обрушивалась глупая, бережная, уничтожающая щенячья нежность. В груди нарастали миазмы глухого раздражения, переходящие в злость. Он хотел, чтобы было грубо. Грязно. Чтобы боль совпала с внутренним уродством. Чтобы можно было раствориться в ярости и не чувствовать стыда. Но его одарили пониманием? Столь желанной когда-то заботой тактильной, пронзающей его огарок души. Он осторожно, почти ласково убрал с себя руку Йоханна. Встал, не глядя. Одежда валялась где-то рядом. Натягивал её автоматически, неверными движениями, путаясь в ткани. — Лукас?.. Имя беспомощно зацепилось за спину. Он не ответил. Не обернулся. В ушах шумело. Тело было бременем. А после Йоханн не чувствует даже отголоска тепла его рук. Только где-то в перепонках отдаются синхронные звуки шагов удаляющегося человека.