Маяк изувеченности

В безбрежном мире раствориться,

С собой навеки распроститься

В ущерб не будет никому.

Не знать страстей, горячей боли,

Около полпятого вечером. Небо медленно стекало в малиновый закат, растянутый холстом над линией горизонта, где смазывалось золотом. Глядя на эту воспалённую красоту, Лукас чувствовал тошноту, осевшую в горле ещё с той минуты, как он позорно сбежал от Йоханна ночью. Он бродил в глубине острова, пока не осел на холодном камне. Мороз парализовывал кости, и он отчаянно надеялся, что коррозия доберётся и до разума тоже. Организм отчаянно требовал никотиновой дозы, но сигарет разумеется он не брал. Поджав ледяные ноги и сунув руки как можно глубже в рукава толстовки, уронил голову на плечо, Стоило вернуться и..снова просить уже бесчётное прощение? Как же он жалок. Кухня была залита росчерком жжёной, воспалённой алости — свет заходящего солнца бил в окна, как в открытую рану. Лукас прошёл мимо, не останавливаясь, и забрёл в спальню. Механически рухнул на матрас. Боль от глухого столкновения с полом прошила позвоночник совсем не отрезвляющей болью. Стеклянные глаза уставились в потолок, расчерченный золотисто-розовой сеткой. Изнемождённая плоть зябла от усталости. Раздались глухие шаги улавливаемые тенью сознания. Но парадокс заключался в том, что именно это и заставило подскочить, включившись в разбитую реальность. Лукас резко сел. В дверном проёме стоял Йоханн. Черный свитер с высоким воротом обнажал белую мёртвенную кожу Йоханна во всей сокрушимой красе. Его большие глаза смочены тёмной морской грозой выражали нечитаемость. Смотря на него, Лукас чувствовал, как рассудок сжирает инородный трепет . Оголённый в накрывшим возбуждении. Незнание о том как его правильно выразить отсутствовало выжженностью. Теснота грудной клетки заставляла чувства смертоносными змеями стягивать внутренности на погребальный костёр. Фьорд открыл в рот в желании.. что то сказать? Но тот сковало немотой. Повёл челюстью с хрустом борясь со стягивающим хомутом удушения в лёгких. Йоханн молча развернулся, чтобы уйти. И это сорвало чеку. Лукас падает как подкошенный, врезаясь коленями в пол. Мир теряет фокус и устойчивость растрескиваясь зыбью глухого страха. Тонкие пальцы впиваются в дерево собирая щепки по ногти. Конвульсивно царапая. Кадык дрогает. Суммунен мгновенно подлетает и проскальзывает по полу, также оказываясь на коленях рядом. Однако, же не предпринимая попыток коснуться. И это бьёт Лукаса на поражение в затылок и ниже раздрабливая грудную клетку в кровавое месиво. — Прости… Я мудак. Губы Йоханна нерво дёргаются уголками как у марионетки. Сглатывает, голос даётся с усилием: — Перестань себя корить за всё на свете. Лукас смертельным взглядом впивается в зрачки напротив. — Но это правда! Я… просто… Бляяять! Руки впиваются в дымчатые пряди, сминая волосы, тянущие кожу головы болью. — Я ненавижу себя… — признание звучит неровно и хрипло. В интонации не капли насмешки. Лишь пронизанная вымеренность обречённости. — С каждым разом я только убеждаюсь, что психушке следовало стать моим домом навечно. Не только ментально. Йоханн сглатывает, его лицо теряет даже осколок извечной маски равнодушия. В тёмных глазах обнаженнное отчаяние и болезненная решимость. Он придвигается чуть ближе, и склонившись к сгорбленной фигуре, шепчет. Прохладное дыхание касается тонкой лаской ушной раковины. — Позволь коснуться тебя. Голос ровный. Просьба выстреливает в висок. Лукас в смятении поднимает голову, встречаясь с распаянным аспидом. Ухо горит, готовое расплавиться под токовыми лучами. Рваный кивок. Жалкое зрелище. Но он изголодавшийся пёс, что сам недавно тонул в отрицании ласки, для того, чтобы отныне самому распадаться на части в собственной мольбе. Йоханн медленно поднимает руку. Тонкие пальцы с иссинями венами ложатся на дрогнувшие плечо. Прикосновение ровное. В отличие от его дрожащего организма. Костяшки слегка напрягаются, сминая ткань кофты, становясь единственным якорем удерживающим в слепом падении. Действием заменяющим в стократ успокоительные, будто кто-то вбил кол глубоко в рёберную клетку, притупляя агонию панической атаки. Не позволяя достигнуть дна отчаяния. Руки на досках пола цепляются за края вымышленной пропасти, куда грозило рухнуть сознание. Но истинным спасением был Йоханн. Его Ритари. Кончики пальцев которого скользят к изгибу шеи, еле ощутимо задевая ключицу. Глаза закрываются, он скованно замирает. Всем существом вскармливая ласку. Пока узкая ладонь возвращается снова вниз, обхватывая кольцом предплечье, мягкими круговыми движениями оглаживая. — Всё в порядке. Тебе не за что извиняться. Мне было.. очень хорошо. Последняя фраза опиатом попадает в кровь. Останавливает сердечный ритм, а после вынуждает проламывать грудную клетку в тахикардии. Зрачки Лукаса распахиваются, расширяясь. Остро изучая лик напротив. Вбирая смущение на скулах Йоханна и робкую улыбку. Тот не выдерживает и отводит взгляд. Ресницы дрожат. Лукас не позволяет. Хватает его за подбородок и разворачивает к себе. Сердечный приступ больше не звучит шуткой. — Знаешь, — рвано, — я и так не в своём уме. Но ты находишь новые грани моего сумасшествия. Голова Лукаса падает на тонкое плечо, утыкаясь носом в шею, утянутую вязаной тканью. Морской запах смешанный с лёгкой мыльной сладостью и теплом кожи не способствуют адекватности рассудка. Но надежды на это и не было. И он лишь приближается к шее Суммунена запредельно ближе. Вдыхая аромат глубже. В самую бездну лёгких. Ладони Йоханна неловко очерчивают лопатки, выпирающие позвонки. Лукас слегка отстраняется, и не смотря на то , что оба сидят, разница в росте, позволяет ему нависать над Йоханном. Он болен. Абсолютно точно снова болен. Но эта болезнь была прекрасна, если ставила Йоханна Суммунена перед ним на колени. Йоханн нежно касается острых скул ладонями, большими пальцами кружа по холодной коже. Глаза в глаза. Зрительная вязь без желания прерыва. В груди ныло. Неясно рвалось в истоме солью. Выписывая под рёбрами все градации собственного голодного одиночества. И он опускает голову, позволяя уродливой реальности обнажаться. Каплями стекая из раскрытых в беззвучно откровении глаз. Йоханн вцепляется ему в плечи и тянет на себя, увлекая их обоих упасть на матрас. Всхлип раздирает безмолвие. В отчаянном порыве Лукас жёстко обхватывает талию Суммунена, лицом вжимаясь в сгиб шеи. Его так внезапно выдёргивают из своего персонального угнетения, что он попросту не верит в другую реальность. Такую хрупкую, почти невесомою. Дарящую чувство глубинной защищённости. В груди ноет. Тянет солью. Рвётся неясной истомой, выписывая под рёбрами все градации голодного одиночества. Лукас опускает голову. Позволяет уродливой реальности проступить. Капли срываются из глаз и стекают беззвучным признанием. — Прости за это представление.. Очередное — Я запрещаю тебе извиняться передо мной — горячий глухой шёпот в его волосы. Хрупкая нить тишины и ломкий смех. — Знаешь, мы так часто оказываемся в одной постели в последнее время, может пора уже узаконить наши отношения? Вцепляясь в полуприкрытые сонные зрачки. — Раз мне нельзя извиняться, то...спасибо Они лежат так, переплетённые друг с другом, почти как прошлой ночью. Но теперь окружённые обломками костей собственных не сгинувших травм. — Можно задать вопрос..? — Да. — Ты ненавидел себя за то, что случилось с дедушкой? — Да, — невыносимо ровно. — Ненавижу. — Тогда как ты вообще живёшь с этим? Как ты… — Лукас задыхается. — Как ты не сходишь с ума? Йоханн медленно выдыхает. — Потому что я понял одну вещь, — голос глухой. — Если бы я вернулся назад, я бы сделал то же самое. — Что..? Зрачки Лукаса расширяются как под морфием, попадая в зрительную связь, прожигающую сладко-горькой смолью кианита. — Я не чувствую вины, и в этом нет гордости. Я понял это несколько лет назад. В тот момент он был моим главным монстром, перекрывающим кислород. Резко задыхаясь, он компульсивно хватается за вздувшиеся вены на своей шее ногтями, вдавливая пластины до посиневших впадин. — В припадках шизофренией мой дедушка душил меня на том самом чердаке где был заперт родителями и никто не знал и не интересовался, что и стало основной причиной цервикалгии. Лукас медленно опускается обратно на пол. — Он… что? — Он сжимал мне горло и говорил, что это я виноват, что его заперли. Что я тюремщик. — его пальцы поэтапно разжимаются, отпуская шею и механически ровно ложатся, складываясь на коленях. Лишь едва видимая рябь дрожи придаёт живости. Молчание натягивается лёгкой нитью паутины. Синие глаза расслабленно следят за парящей пылью, сверкающей на послеполуденном свету. — И ты… — Лукас шепчет. — Ты не чувствуешь мук совести? — Нет. Порой мне кажется я очерствел внутренне, как ты думаешь про себя, я стал дефектен к переживаниям. А потом я смотрю на как небо на горизонте смазывается в золото на закате, слышу крики чаек, ощущаю прохладу солёного ветра на лице, вспоминаю.. — он внезапно осекается, и продолжает неровно, оставляя что-то важное лишь в собственнвх мыслях. — И улыбаюсь, оттого как внутри всё трепещет, а сознание разрывает одна константа "Как же хорошо жить". И всё то существенное в вине моего прошлого оседает за пределы моей чувствительности. Потому что в тот момент я выживал. Лукас смотрит, вшивая на глазное дно образ сидящего перед ним парня, желая никогда не забыть. И в это мгновение он не думает о том, принесёт ли это ему какую то боль или нет, станет ли тяжбой на сердце. Он не думает о причинах и последствиях, просто хочет вживить в себя этот тонкий серебряный свет, излучаемый Йоханном. Рвано выдыхает, заземляясь. — Тогда почему я не могу так? Почему меня рвёт изнутри? — Потому что ты любишь его. Невыносимо просто и так непреодолимо сложно. — Ты считаешь я имею право? — Лукас смотрит сквозь пальцы. — После всего? Йоханн медлит. Потом поднимает взгляд. В нём точно неровная паутина росы, соединяющая тщательно сдерживаемое годами. — Никто не может этому восприпятствовать, даже ты сам. Также как с болью. Она сама никогда не исчезнет, ты пронесёшь её сквозь годы. Но когда-нибудь, если ты позволишь, хорошее произойдёт, ведь ты покинул то место. И мыслями тоже покинешь, я обещаю. Почему то последние два слова ощущались физически материально, оплетённые значимостью, а не мнимым обещанием. Лукас задрожал всем телом. — Можешь принести мне кое-что с моей полки в шкафу под худаком. — глухая мольба обречения. Суммунен слушается, встаёт, открывает шкаф. Замирает, его спина мгновенно напрягается струной. — Я знал. — скорбь в звучании его слогов бьёт под дых. Лукас молчаливо смотрит в его затылок, впадая в летаргическое оцепенение. Йоханн подходит и кладёт лезвия со звоном между ними. Фьорд задирает штанину до коленной чашечки и берёт лезвие, протягивая. — Режь. Йоханн ошарашенно зрит на него, проникая под кожу, его пальцами завладевает лихорадка. — Ты реально тупой, если думаешь, что я буду слушать такую хуйню. Усмешка привычно сечёт губы Лукаса — Ты даже материшься невинно, признаюсь у меня бы встал, если бы не мои дефекты. — после тональность рвано сменяется на тихую и жалобную. — Сделай это прошу, только так мне станет легче, только так из меня хотя бы немного уйдёт эта грязь. Йоханн сидит, вцепившись пальцами в пол. Его силуэт подрагивает, словно рябящий призрачный лик. Скулы бледнеют, становясь практически прозрачно-кварцевыми, как под влиянием апофеозной стадии мышьяка. —..Разве я могу..? — сглотнуть никогда ещё не было так трудно — Причинить тебе.. — Это не боль. — утверждение рубит взведённой гильотиной. Ладонь ложится на грудину. — Очаг гниения здесь. — передвигается на висок. — И здесь. Я молю лишь о фиктивном послаблении производным. Хотя из твоих рук это будет искренее. Уголки рта ломко тянутся вверх. Суммунен как в трансе тянется к Лукасу. Их холодные руки стречаются на пару значимых обоим мгновениям, чтобы затем контакт прервался. А Йоханн остался с лезвием между пальцев. Тупо уставившись на сверкающее остриё. Даже не стараясь, он видит следы крови, что пустило оно. Фантомный запах железа уже забивается в лёгкие. — Давай, ну же. Фьорд придвигается ближе. Так что ловит прерывистый вдох Йоханна. Тот мерно проводит большим пальцем по ребру лезвия. И Лукас почему-то не может моргать. Когда тонкая рука с металлическим лезвием приближается к его обнажённой коже, сердце прилипло к рёбрам, потеряв значение в сокращениях. — Давай заключим сделку. Разрядом фибриллирующего тока, фраза растрескала воздух. Заставив Лукаса вздрогнуть, в упор смотря на Йоханна. Чей взгляд стал неожиданно твёрд. — Что..? — Я выполню, то что ты от меня хочешь. Неверя, Фьорд уставился на его лик, тканный непоколибимостью. — И что же ты попросишь взамен? — Ты не будешь резаться две недели. Кажется, один глаз Лукаса в этот самый момент задёргался в адском неврозе. — Нет! Йоханн не дрогнув, слегка склонил голову. — Всего две недели. — Три дня. — Две недели. Лукас прикусил язык. — Пять дней. — Две недели. Это блять невыносимо тошно!! — Неделя. Пауза затянулась, а затем Лукас ошарашенно наблюдал за расцветающей на лице Суммунена улыбкой. — Хорошо. — Ты всё спланировал, да?! — О чём ты? Это была мучительно-медленная капитуляция из-за твоего упрямства. Лукас оставил невинное похлопывание ресниц без комментария, немного вытянул согнутую ногу вперёд, задевая стопой бедро Йоханна. Улыбка померкла, вернулась холодная сосредоточенность. — Начинай. Мучительно медленно лезвие было поднесено, останавливаясь чуть ниже колена, вжимаясь в кожу. Контраст температур не был получен. Йоханн больше не смотрел в глаза. Только на лезвие. Не прорывая эпидермис. Пока. У них же теперь контракт. Кадык Лукаса нервно дёрнулся. Ожидание затапливало. Оба в ожидании срезались взглядами в одной траектории. Немигаючи. Он уже готов был заорать. Пока столь желанно не полоснуло. По оголённо-натянутыму чувствительному восприятию. Плоть разошлась порождая совсем маленький порез. Первые алые капли упали на так и неотдёрнувшие пальцы. Окрапляя девственную кварцевую кожу. Зрелище гипнотизировало. Вцепляя внимание тёмных зрачков. — Ещё. — выдохнул. Руку Суммунена будто свело краткой судорогой. Впрочем, он послушался, но делал порезы невыносимо короткими и выверенно аккуратными, тем самым топя в эмоциональном аду. Словно резал не кожу, а щиты того самого ментального и физического онемения и притупленности, что разлагали его душу, поражая гноем с психушки. Вот бы вогнать эту картинку движений в вены на манер инъекций. Он бы возвёл ритуал пересматривания в культ передоза без сожалений. В черепной коробке билось одно. Глаголя мантру. Красиво. И неожиданно Лукас реально возбуждается. До болезненно-воспалённого сознания, что сдавливалось железным обручем. До пульсирующих кругов перед глазами, лопающих капилляры. До летальной горячки. Пока слабые касания кончиков пальцев Йоханна парализовывали сладкой истомой по нервным окончаниям. Окончание известило стуком затопленных в багровых мессиве лезвий о пол. Собственная кровь согрела пальцы Йоханна, и теперь ладонь осторожно легла на его нетронутое колено, повышая температуру организма до раскаления. И плотская раздробленность потеряла значение. Взгляды встретились в тишине. Губы дрогнули, и на лице калечившего появилась пустая, бездушная улыбка. Сердце Фьорда, казалось, перестало биться в очередной раз. Взглянул на потолок. Тот цвёл грязно-рыжими пучками света, освещая ржавые узоры. А за окном сварочным кровавым швом кипел горизонт. Кипели и раны долгожданными муками, пока собственные пальцы бездумно размазывали по голени, не глядя. Кипело и в сердце, пока он голодно взирал на полуфантомный профиль Йоханна. Поразительно не тронутый закатным маревом..