Когда выпал снег. Послесловие

Впервые Меньшиков увидел Арсения Строганова зимой 1939 года. Был декабрь, в окнах московских домов стремительно зажигались огни, снег скрипел под ногами. Олег приехал на встречу с коллегами в арт-кафе "Мелодия", находящееся недалеко от Арбата. Безруков, облачённый в элегантный костюм песочного цвета, белую рубашку и голубую галстук-бабочку, выделялся из толпы сдержанно и праздно разодетых чекистов и их спутников. В отличие от полупьяных компаний, где обычно Сергея просили "что-нибудь продекламировать", здесь себе никто не мог позволить подобного. На Меньшикова смотрели, как и водится, учтиво, на его супруга - аналогично. В какой-то момент Безруков увлёкся разговором с Борисом Леонидовичем, и тогда к Олегу подошёл молодой мужчина с каштановыми волосами, прилежно расчёсанными по пробору. Глаза у него были жёлто-карие, внимательные и пытливые; черты лица весьма обычные, если не считать заострённого кончика носа, который добавлял облику этого человека едва уловимую схожесть с солдатиком, выстроганным из дерева. Он не был привлекателен. - Арсений Строганов. Рад познакомиться, - улыбнулся мужчина, пожимая руку Олега. - Наслышан о вас. Меньшикову не нужно было уточнять, кто это. Чету Строгановых он прекрасно знал: отец Арсения служил вместе с дядей Борей во времена Гражданской войны. Правда, его семья жила в Ленинграде, поэтому, лично Павла Денисовича Олег видел всего пару раз, когда тот приезжал в Москву. - Взаимно, - скупо улыбнулся Меньшиков, отвечая на рукопожатие. - Вы теперь служите в Иностранном отделе, если не ошибаюсь? - всё так же мягко улыбаясь, Строганов завёл руки за спину. Его выправка едва ли отличалась от выправки царского офицера. В этом они с Меньшиковым были изрядно похожи. - Именно. Чем же занимаетесь вы? - шампанское в прохладном хрустале празднично пузырилось и переливалось, когда Олег делал глоток. - Я архитектор. Теперь живу в Москве, работаю над новым проектом. Жилой комплекс неподалёку от Садового. Может, слышали? Меньшиков почувствовал, как кто-то легко сжал его локоть. И вот рядом возник румяный, блестящий глазами Сергей. Вид у него был какой-то ошалелый, странный. - Здрасьте, - надменно улыбнулся он, прищурив очи. - Добрый вечер. Арсений Строганов, - улыбка мужчины не стала меньше, во взоре мелькнуло едва заметное озорство. - А я - самый лучший поэт России! Думаю, мне можно не представляться? - ухмыльнулся Безруков и для пущей убедительности ударил себя кулаком в грудь. Олег сделал ещё глоток шампанского, что шафраново кружил голову. В душе мужчина искренне умилялся супругу, как умиляется родитель, видя успехи любимого чада. В данном случае были не успехи, но весьма странное поведение, в котором, впрочем, был весь Безруков. - Да, я знаю вас. И ваши стихи, - вежливо, где-то даже подчёркнуто сухо ответил Строганов. - Как не знать. Вынужден откланяться. До встречи, Сергей. До свидания, Олег. Жёлтый взгляд задержался на Меньшикове чуть дольше, словно в ожидании. - До встречи, - слегка склонил голову брюнет. Арсений удалился. Безруков, всегда хорошо читающий людей и замечающий мельчайшие детали происходящего вокруг, насупился и поджал губы. - Что ему было нужно? Странный тип. - Просто поздоровался. Это сын однополчанина дяди Бори, - Олег подошёл к комоду и водрузил на него бокал. Безруков проводил его хмурым взглядом. Не нравилось ему всё это... *** Сперва показался размытый высокий потолок, затем постепенно стали проступать очертания окна, перил, лестницы. Пахло подъездом. Пахло смрадно. - Что... случилось? - с трудом прошептал Серёжа. Он тряхнул головой и осмотрелся. Оказалось, мужчина отключился прямо при выходе из парадной, и осел на ступеньку. - Простите. Я не должна была... - голос Веры, сидящей рядом, был полон отчаяния. - Не должна была приводить ей вас... - Хочешь сказать, что вы с этой... вы с ней уже проделывали подобное?! - Безруков вспомнил тот ужас, который недавно пережил. Безобразное существо, пожирающее Клавдию. Его передёрнуло. Не дожидаясь ответа, Сергей выскочил на улицу. Поэт схватился за уличный фонарь, и его смачно вырвало. Какая гадость... - Простите, умоляю! - Однопольцева уже стояла рядом, сложив ладони вместе и умоляюще взирая на мужчину. - Всем нужно как-то выживать в этих условиях, вот она и придумала такое... Я приводила ей иногда кого-нибудь, булочника или злую соседку... но вас мне стало жалко... - Что это за чудовище? - вытирая губы тыльной стороной ладони, с трудом выдавил Безруков. - Не знаю! Я правда ничего не знаю! Я просто приводила ей людей, за это она давала мне хлеб! - девочка была готова разрыдаться. - Да и хрен с вами обоими! - воскликнул Безруков, выпрямляясь. - Не желаю ничего знать об этом безумии! Развернувшись, он широкими шагами пошёл прочь, пересекая тихую дорогу, и скрываясь в унылом дворе. Вера бежала за ним, крича: "Простите! Умоляю! Простите меня!". Но Сергей был непреклонен. В какой-то момент Однопольцева выбилась из сил и остановилась, задыхаясь и держась за бок. Безруков шёл довольно долго. Страх и отвращение не становились меньше. Ему страстно хотелось оказаться как можно дальше от девчонки, от той жуткой квартиры, с его кровожадным существом. Хотелось домой. И вдруг поэт увидел золото в небе. Небосвод был пуст, блёкл и равнодушен. Какой-то серо-голубой грязный цвет монохромно заполнил собой всё. И вдруг чудо. Золото. Яркое, чистое, ясное. Безруков задрал голову, останавливаясь, да обомлел. На возвышенности, в мёртвой сети петербургских дворов, величаво красовалась куполами маленькая церквушка. Сглотнув, Сергей медленно поднял руку и перекрестился. Он испытал острое желание поскорее оказаться рядом, войти внутрь, чтобы почувствовать свою сопричастность с Божественной Силой. И мужчина ринулся вперёд. Минуя наполовину разрушенные заборы, безликие стволы деревьев, грязные дома. В душе поэта словно запели ангелы, и песнь эта была восхитительной. Но стоило Безрукову приблизиться к зданию церкви, как внутри всё оборвалось и затихло. Стало так плохо, что захотелось плакать: здание было огорожено колючей проволокой, крыльцо прогнило, окна и двери были небрежно заколочены. И тогда Сергей вдруг испытал отвращение к Советской власти. Он чувствовал внутри себя душу. Именно она рождала стихи. Именно она болела. Она восторгалась. И этот правящий режим пытался лишить людей веры. Света. Благодати. Пытался, но не смог. Потому что - Серёжа вдруг отчётливо это почувствовал - Бог внутри человека. И изгнать его оттуда не сможет никто. Тогда поэту стало и легко, и грустно. И он заплакал, закрыв лицо ладонями.