Когда выпал снег. Послесловие

13 июня, 1936 год. Капли дождя стекали по стеклу, ветер срывал с деревьев сочную изумрудную листву, ломал ветви. Сергей был взбудоражен. Проснувшись, он обвёл взглядом белый потолок, затем взглянул на подушку Олега. Пусто. На душе было скверно. Накануне вечером они с Меньшиковым поругались. Безруков зачем-то впустил в дом Зеленова, который, как показал опыт, не являлся его другом и не раз был готов предать. Обычная стычка "Что этот человек делает в нашем доме?" закончилась скандалом. — Хватит приводить сюда всякое отребье! — слегка переходя на крик, Меньшиков встал и навис над столом, представляя собой весьма неприятное зрелище: карие глаза стали почти чёрными, горят, а желваки гуляют. Само лицо злобное и страшное. — Хватит давить, — уязвлённо пробормотал Безруков, глядя в тарелку и теребя в пальцах скатёрку. — Я давлю? — голос Олега резко изменился. Выражение сделалось каменным. Всё, как ненавидел поэт. Интонации — бетон. — Ещё как! Сёма попросил впустить, ну не мог же я... — Мог. Безруков зыркнул на мужа. И жалко, и зло одновременно. — Всей этой глупой литературной братии лишь бы вылазить на твоей популярности и пить за твой счёт, — за время службы в НКВД Олег научился говорить холодно, крайне цинично и спокойно. Вот такой тон и ненавидел Сергей. Взбесился. А каков текст обвинения! — Не надо пытаться меня обидеть! Не получится. — По-моему, уже получилось, — в свете багрового абажура его улыбка казалась жутковатой. Сергей ошалело уставился на мужа. Вот это провокация! Резко поднявшись из-за стола, он стремительно вышел в коридор, но тут же вернулся. — Ты думаешь, со мной нельзя просто дружить? Просто. Дружить. Без всей этой славы и прочего! — голос Безрукова срывался. Сам же он дрожал от негодования. — Можно теоретически, но в твоём кругу таких нет. Меньшиков уже снова сидел за столом и лениво доедал суп. — А что ж так? — от язвительности упитанное лицо поэта чуть не треснуло. — Слишком уж ты популярен. Живой классик. Ну и характер не то чтобы сахар, но сие уже прочее. Сергей сжал руки в кулаки. Живой классик — вкусно и лестно. Но что до и после? Обидно, хоть рубаху на себе рви. Рвать не стал, лишь злобно глядел, как Меньшиков доедает суп. Им, Серёжечкой, если что, приготовленный. Время от времени у поэта получались неплохие блюда, хотя в целом его кулинарные умения были близки к нулю. Вот хотел сегодня порадовать, а получил ушат помоев. — Не злись, я говорю тебе правду, как всегда. Тебе во благо. Олег пафосно промокнул губы тряпичной салфеткой и бросил её прочь. Внимательно, глубоко посмотрел на супруга, на эти пухлые щёки и злые светлые глаза. Хотелось просто обнять его. — То есть, у меня нет друзей? — взвивался всё более Безруков. От такой "правды" в районе сердца ныло и кололо, но остановиться поэт уже не мог. — Точно так, — чуть ухмыльнулся Меньшиков. — А Паша? Артемий? — Не смеши. — Какой же ты... — мужчина подошёл к столу, взял стакан и графин, налил себе немного. Рука тряслась, пока наливал. Выпил, как водку, морщась. — Злой. Меньшиков пристально смотрел на супруга. — Дело не в злости. Я хочу уберечь тебя от подозрительных лиц, затем и говорю всё это. — Злой! И всё, что вокруг меня тебя злит! Хочешь, чтобы я и поэзию бросил! А не брошу! Никогда! — заорал Безруков и ушёл к себе в кабинет, хлопнув дверью. Заперся там и обиженно никому не отвечал. А утром уже были готовы стихи. Заведи мне ладони за плечи, обойми, только губы дыхнут об мои, только море за спинами плещет. Наши спины, как лунные раковины, что замкнулись за нами сейчас. Мы заслушаемся, прислонясь. Мы — как формула жизни двоякая. На ветру мировых клоунад заслоняем своими плечами возникающее меж нами — как ладонями пламя хранят. Если правда, душа в каждой клеточке, свои форточки отвори. В моих порах стрижами заплещутся души пойманные твои! Все становится тайное явным. Неужели под свистопад, разомкнувши объятья, завянем — как раковины не гудят? А пока нажимай, заваруха, на скорлупы упругие спин! Это нас погружает друг в друга. Прочитав их, Олег погладил мужа по щеке: — Это так красиво. — Правда? — Уж поверь тому, кто был и там... И пусть Серёжа ещё слегка сердился, сам приобнял Меньшикова, устало упёрся в его плечо. Он сам отпер дверь, сжимая в руке рукопись, а там Олег... Рубашка поэта скомкалась, под глазами появились синяки. — Не сердись. А теперь тебе пора поспать... — и, уже одетый на службу, Олег взял мужчину за руку и повёл в спальню. После дождя Москва стояла какая-то притихшая, словно полусонная. Мороженщица уже продавала мороженое, ранние трубочисты спешили проверить некоторые подъезды столицы, а Сергей спал, видя чудные сны. Меньшиков же торопился на службу, напряжённо глядя в лобовое стекло. Вспомнилось другое лето. Или весна? Машина стояла во дворе, в тихом своде клёнов, работали дворники, размазывая воду, что лилась с неба. Где-то в отдалении грохотал гром. Пахло прохладой и чем-то сладким, карамельным, а Олег и Сергей целовались. Жарко было так, что фимиам души подкатывал комком к горлу, а языки сплетались снова и снова, то и дело совершая влажное движение по нёбу. В такие секунды, крепко обнимая мужа и прижимая его к себе, ощущая всю тёплую крепость его тела, мужчина в очередной раз понял, что ревнует Сергея. И никогда никому его не отдаст. Шумел дождь, зажигались первые фонари, что сквозь толщу воды казались расплывчатыми кляксами. *** — Где Серёжа? — это был первый вопрос, что сорвался с губ поднимающегося по лестнице Олега. Он взял командировочные, примчался в столицу, несмотря ни на что. Он просто чувствовал, что Безруков не в порядке. Случилась беда. Да и ворон исчез... А тут запорхал прямо над головой. — Каррр! Хозяин, он в блокадном Ленингррраде. — Что? — Меньшиков замер, крепко сжимая в ладони перила. — Блокаду давно сняли! — Он попал в прррошлое черррез зеррркало в комнате! — Какое зеркало? Карие глаза блестели, но сам Меньшиков был собран. Лицо лишь сделалось слишком бледным. — То, что в вашей квартире! Идёмте, покажу! Вскоре на лестничной клетке хлопнула дверь. Стало тихо. *** — Мир — странное и глупое пристанище. Все куда-то уходят. Вопрос лишь в сроке. Пробормотав это, Безруков отвернулся от церкви. Он чувствовал Бога в себе и вокруг, но от христианского знания смерть не становилась менее загадочным событием. И от этого поэту было страшно. Он брёл, не видя перед собой дороги, пока не вышел к тихой, словно вымершей улочке. Глазницы домов пусто смотрели друг на друга. Именно в этот момент Сергей вдруг почувствовал войну кожей. Словно впервые увидел её лицо в полумраке тумана. Безруков смотрел с болью на труп, так и не убранный с улочки после артобстрела, и вдруг ощутил свою полную беспомощность. Ощутил всю кровавость и ужасность этой войны. Такой бесчеловечной и злой. В голове сами зарождались строки, а Серёжа только бормотал их, чтобы запомнить. Плескалось багровое знамя, горели багровые звёзды, слепая пурга накрывала багровый от крови закат, и слышалась поступь дивизий, великая поступь дивизий, железная поступь дивизий, точная поступь солдат! Навстречу раскатам ревущего грома мы в бой поднимались светло и сурово. На наших знамёнах начертано слово: Победа! Победа!! Во имя Отчизны — победа! Во имя живущих — победа! Во имя грядущих — победа! Войну мы должны сокрушить. И не было гордости выше, и не было доблести выше — ведь кроме желания выжить есть ещё мужество жить! Вдруг отчего-то вспомнился Олег в полумраке вечерней осенней комнаты, когда рассеянный свет торшера придавал пространству особое изящество. Патефон давно перестал петь, а пластинка крутилась и крутилась. Было слышно лишь тихое шипение её. Безруков тогда отбросил книгу, которую читал, подошёл к мужу, склонившемуся над бумагами, и крепко, порывисто обнял. Уткнулся куда-то в сладкий затылок, а в душе засветило яхонтовое солнце. И тревога, что только что зарождалась в глубине души, исчезла. Он был защищён. — Ты... Что? — тихо спросил Меньшиков. Он был обескуражен. Карандаш выпал из его руки и покатился по дубовой столешнице, но не упал, вовремя остановившись. — Ничего... Или всё? — шепнул Сергей, с силой жмурясь, не переставая вжиматься в затылок мужчины лицом. Олег изогнул руку так, чтобы коснуться Серёжи, чтобы обнять его... Хоть так. Ему казалось, что пахнет поздними настурциями и чаем с мёдом. А Безруков подрагивал, думая о чём-то своём. Ну о чём он думает?.. — Ты в порядке? — тёплая рука коснулась спины, плеча, затем развернула поэта. Мираж растаял... И, дрожа всем телом от ужаса, тот повернулся. Это был Меньшиков. Сергей пошатнулся. Даже отшатнулся. Он не ожидал увидеть тут супруга, хотя, вроде и ждал его. Парадокс. — Обошлось. Я более-менее, — Серёжа отвёл взгляд и увидел дом, в который не так давно попала бомба. Было тихо и страшно. — Этот город вымирает. — Он не вымрет. Главное, что я нашёл тебя, — и Олег крепко прижал к себе любимого. Грудью к груди. Тот был ошеломлён внезапным пониманием этой войны, своим новым стихом, появлением Меньшикова. Мужчина был в чёрном костюме и серой рубашке. Вестник чего-то губительного. Или само спасение... Безруков не забыл, как некрасиво повёл себя в последнюю встречу и то, что не ответил на письмо мужа. Было стыдно. Вот он и снова отвёл взгляд, но такого желанного Олега обнял.