Пан или пропал

Лишь позволь мне тронуть ладони,

Лишь позволь пасть в ноги безвольно.

Взглядом, словно чистой водой,

Боль разлуки гони долой.

(Cure (feat. Kari) от Kirio)

***

Солнечный свет, беззаботно лившийся из высоких окон коридора Эмпайр-Стейт Юниверсити, казался Питеру откровенной насмешкой. Он шел сквозь гул голосов, смех и шуршание страниц, чувствуя себя призраком, застрявшим в мире живых. После этих нескольких дней сумасшествия, эта кипучая, нормальная студенческая жизнь действовала на него как бальзам на душу, но кошки все равно скреблись на душе. Каждый счастливый возглас, каждая безмятежная улыбка била по нему — напоминанием о том, что его собственная жизнь превратилась в хаос. Подходя к лестнице главного холла, он остановился у перил блуждая взглядом по мелькавшим фигурам внизу, кто-то сидел на скамейках сумбурно повторяя материал, кто-то прятался в более неприглядных местах для зрительских взглядов, чтобы уделить время своим парам. Неда он заметил у главного входа, где располагалась статуи основателя возвышающаяся до второго этажа. Почувствовал Лидс его взгляд или просто решил оценить обстановку, он не собирается узнавать, просто помахал ему рукой в немом приказе оставаться на месте, но его переминание с ноги на ногу и ослепительная улыбка во все тридцать два зуба, которая кричала о заговоре на фоне беззаботных лиц других студентов напрягло, хотелось развернуться и бежать через чёрный вход, главное не слышать ничего про последние дни. Задержав взгляд на первой ступеньке он уже собирался воплотить план в действие, но быстро взял себя в руки. Он сам согласился на это, втянул друзей и сейчас собирается дать заднюю? Нет, это слишком низко для него, они стараются улучшить его жизнь, а он ещё и нос воротит. Чтобы не передумать он чуть ли не бегом спускался по витиеватой лестнице прямо прямиком в лапы Лидса. — Операция «Терпеливый паук» переходит в активную фазу! — прошипел Нед, хватая его за локоть и отводя в сторону, под тень огромного фикуса. Его глаза блестели азартом несулящие ничего хорошего. — Данные просто ошеломляющие! Цель проявляет беспрецедентную активность. Вчера, между 02:14 и 03:47, был зафиксирован целый шквал лайков под постами трехлетней давности! Преимущественно мемы с грустными животными и гифки с взрывами. Классическая стадия отрицания и гнева, с элементами самоуничтожения! Питер сглотнул комок в горле, глаза забегали, не зная за что зацепиться, думать сейчас о Уэйде – это как каждый раз разодрать только начинающую хоть немного затягиваться рану. Взгляд остановился на проходящую мимо парочку, держащуюся за руки, так мило улыбающиеся друг другу, что сердце сжалось в тиски. «Вот так бы просто», — промелькнуло у него в голове. — Замечательно, — его голос прозвучал сипло. — Я очень рад, что наша тактика приносит такие... плоды. — Не сачкуй! — Нед, стараясь не привлекать внимания, тыкнул в него пальцем. — Это именно то, чего мы хотели! Вывести его из состояния самодовольного страдания. Встряхнуть! Заставить почувствовать ту самую ревность, о которой говорила М’Джей! И, судя по цифровому следу, наша приманка сработала идеально. Он в ярости, Питер! Я всё же надеюсь его не переклинит от такого и он не придёт по наши души… Весь оставшийся учебный день Питер провёл в состоянии болезненной раздвоенности. На лекции по квантовой механике рука механически выводила формулы Шрёдингера, а мозг прокручивал один и тот же кадр: Уэйд, морща лоб над его «уравнением», с комичным отчаянием ворчащий: «Как в этой маленькой головке помещается вот эта вся бурда? Я всю голову сломаю одним интегралом!» На семинаре по биохимии, разбирая хрупкие водородные связи в структуре белков, он вдруг ясно ощутил параллель: одно неверное движение, один лишний градус — и вся сложная конструкция распадается. Прямо как его отношения. Он резко отвлёкся от микроскопа, заставив себя дышать глубже. Рядом Нед, склонившись над телефоном, подавил хихиканье. В мессенджере тут же всплыло его сообщение: [СМОТРИ! Он только что запостил у себя в сториз цитату из Ницше! «То, что не убивает нас, делает нас сильнее». СИЛЬНЕЕ, ПИТЕР! Он пытается философствовать! Это верный признак глубокой эмоциональной травмы! Кризис!] Питер отшвырнул телефон в рюкзак, будто тот обжёг пальцы. Тошнота подкатила комком к горлу. Он использовал чужую боль как тупой инструмент. Даже ради благой цели — это было подло. «Надо найти его, — сурово подумал он. — Высказать всё. И затащить обратно домой, за шкирку, если понадобится». Правда, в спорах с Уэйдом его безупречная логика часто давала сбой, разбиваясь о безумный поток сознания оппонента. Последняя пара по истории искусств тянулась мучительно. Профессор щёлкнул пультом, и на экране возникла фреска Микеланджело «Сотворение Адама». Но Питер видел не библейских персонажей, а знакомые, покрытые шрамами контуры Уэйда, любившего вставлять своё лицо в подобные изображения. Либо это паучье чутьё хандрило вместе с хозяином, либо нервы были на пределе, но всё его нутро вдруг пронзила мелкая, предательская дрожь. Когда прозвенел долгожданный звонок, он не почувствовал облегчения — лишь тяжёлую, свинцовую усталость, навалившуюся на плечи. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Мэри Джейн. М’Джейн: Привет, герои. Жду на парковке у западных ворот. Поедем в «У Джоуи», обсудим наши следующие шаги в этом незабываемом приключении. И просто посидим. Мне кажется, нам всем нужно немного... нормальности.

***

Красная Audi с ревом вырвалась с парковки кампуса. На заднем сиденье Нед, прижав к груди планшет, радостно ёрзал. — Вау! Никогда не ездил в кабриолете! — крикнул он, перекрывая шум ветра. — Точнее, ездил один раз, но тот был привязан верёвками к крыше фургона моего дяди, и… — Нед, пристегнись! — перебила его Мэри Джейн, ловко лавируя между потоками машин. Её каштановые волосы бились на ветру, как живое пламя. — И не высовывайся, как щенок. Тебе планшетом по голове может прилететь. Питер, на пассажирском сиденье, машинально натянул ремень безопасности покрепче. Его пальцы бессознательно постукивали по колену. — Боишься скорости, Паркер? — поддразнила М’Джейн, бросая на него быстрый взгляд. — Ты же между небоскрёбами на паутине катаешься. Это тебе не квантовая механика. — Когда я летаю, я всё контролирую, — пробормотал Питер, но позволил себе откинуть голову на подголовник. Солнечный свет был слепящим и тёплым. — Контроль — иллюзия! — философски провозгласил Нед с заднего сиденья, пытаясь поймать в воздухе летящий фантик. — Особенно в потоке машин в час пик! Это хаотическая система, подчиняющаяся только… — Нед, — мягко, но твёрдо остановила его Мэри Джейн. — Правило на время поездки: никакой физики, химии, теории хаоса и анализа данных. Только наблюдение за горизонтом. — О! — Нед притих, уставившись на дорогу. — Наблюдение. Эмпирический метод. Я могу это. Питер закрыл глаза. Ветер, врывавшийся в салон, был прохладным и резким, он забирал с лица тень усталость и тревоги. Шум города — гудки, рёв моторов, отдалённая музыка из чьего-то окна заглушали навязчивый внутренний голос. — Знаешь, — сказал он, не открывая глаза, и его голос почти утонул в шуме, — иногда я забываю, как ощущается город днём. Ночью вижу только постоянные ограблениям, яркие фонари, от которых уже тошнит, переулки пропахшие дымом и страхом. А вот так... бензином, пылью, жареными каштанами и... чьей-то дорогой косметикой, уже слишком давно не доводилось прочувствовать. Он кивнул в сторону Мэри Джейн. Она коротко рассмеялась. — Спасибо за комплимент, мистер. Это новый крем для рук. С экстрактом кактуса, выживающего в пустыне. Вроде как должен придавать стойкость. — Статистически, большинство дорогих кремов — плацебо, — не выдержал Нед, уткнувшись носом в сиденье. — Но эстетическое удовольствие тоже снижает стресс! На семь процентов! Питер игнорировал цифры. Он вдыхал полной грудью. В воздухе витали ароматы ближайшей пекарни, цветущих деревьев в крошечных палисадниках. Это был запах обычной жизни. Не той жизни, что захлестнула его в последние годы — опьяняющего коктейля из адреналина, пороховой гари и дешёвой текилы, перебиваемого цитрусовым оттенком Уэйдова одеколона. Не жизни, в которой время измерялось не часами, а промежутками между миссиями, где ночь была не для сна, а для спонтанных погонь по крышам, азартных споров и тихих моментов, когда весь мир замирал, уступая место чему-то хрупкому и настоящему. Не жизни, в которой учебные пары были досадной формальностью, помехой на пути к единственно важному — к дому, где на диване ждали, отложив контрольлер в сторону, чтобы доиграть тот самый, последний уровень, под смех и взаимные оскорбления. Это был запах другой жизни. Простой, ясной, как чистый лист. Жизни, где главными моментами были лекции, лабораторные и вот такие вот поездки с друзьями в машине, забитой под завязку смехом, глупыми спорами и молчаливым пониманием. — Я сегодня на биохимии думал, — вдруг проговорил он, — что мы все как белкИ. Сложные, хрупкие. Одна неправильная связь — и всё, четвертичная структура рушится. Ты больше не ты. В машине на секунду повисла тишина, нарушаемая только ветром. — Глубоко, Паркер, — наконец сказала М’Джейн, и в её голосе не было насмешки. — Но знаешь, что ещё говорят про них? Что они невероятно живучие. И что их структура может восстанавливаться. При правильных условиях. — При правильных условиях, — повторил Питер, открыв глаза. Он смотрел на мелькающие витрины, на спешащих людей. — А условия... они сейчас. Эта машина. Этот ветер. Вы двое, болтающие о статистике. С заднего сиденья донёсся довольный вздох. — Эмпирическое подтверждение получено, — прошептал Нед, уже что-то печатая в планшете. — Социальное взаимодействие в движущемся транспортном средстве показывает статистически значимый терапевтический эффект. Параметр "напряжение мышц плечевого пояса" у испытуемого Паркера визуально снизился на 60-70%. Заношу в данные под кодом "Операция: Кофе-терапия". Мэри Джейн не смогла сдержать короткий, звонкий смех, который унёсся ветром. — "Испытуемый Паркер"? Нед, ты как будто докторскую диссертацию по нему пишешь. И тут Питер рассмеялся. Это был не тот сдержанный, вежливый смешок, а настоящий, идущий из глубины груди, немного хрипловатый от недавнего напряжения. — Что? — спросил Нед, настороженно приподняв бровь. — Да ничего, — отмахнулся Питер, улыбка всё ещё играла на его губах. — Просто... код операции. Это гениально. Звучит так, будто мы не за тирамису едем, а на сверхсекретное задание НАСА. — А кто сказал, что это не оно? — парировала Мэри Джейн, лукаво сверкнув глазами в зеркало заднего вида. — Миссия по стабилизации эмоционального фона супергероя с помощью кофеина и дружеской поддержки. Звучит как раз по нашей части. — Мне нравится, — прошептал Нед, уже лихорадочно что-то печатая на планшете. — Меняю название. Теперь это "Миссия "Анти-Блюз". Этап первый: кабриолет-терапия. Этап второй: кофейно-десертный дебрифинг". Машина свернула на уютную улочку и замедлила ход. Питер почувствовал, как навалившаяся за день тяжесть стала чуть меньше. В кафе «У Джоуи» пахло так же уютно-неизменно: кофе, старой древесиной и сладкой выпечкой. Они заняли тот же столик в углу, но на этот раз атмосфера была менее напряжённой, почти домашней. Быстро определившись с заказом они решили перейти к делу. — Ну, — начала М’Джейн, — давайте по-порядку. Нед, что у нас по фронту работ? Нед, сияя как ребёнок у рождественской ёлки, торжественно положил на стол свой планшет. — Коллеги, результаты превосходят самые смелые ожидания! — Он запустил заранее подготовленную презентацию с яркими графиками. — После публикации фото мы наблюдаем взрывной рост активности цели. Количество его заходов в сеть увеличилось на 400%! Он не только лайкает старые посты, но и оставляет загадочные комментарии под фотографиями случайных блогеров, цитирует депрессивных поэтов и, что самое главное, — он удалил все ваши совместные фото из своего аккаунта. Питер вздрогнул, будто его ударили током. — Удалил? Все? — Все до единого! — подтвердил Нед, не замечая его побелевшего лица. — Это классический защитный механизм! «С глаз долой — из сердца вон». Но мы-то знаем, что не вон! Он просто пытается вычеркнуть боль, что лишь доказывает её невыносимость! — Может, уже хватит? — тихо, но чётко проговорил Питер, уставившись на кружащиеся в его чёрном кофе пузырьки. — Мы его и так достали. Он страдает. Разве не этого мы хотели? Не перегнуть палку? Мэри Джейн положила свою тёплую ладонь поверх его холодной руки. — Мы хотели до него достучаться, Питер. Иногда для этого нужно встряхнуть человека, даже если это больно. Ты же сам сказал, что обычные методы с ним не работают. Мы не причиняем зло. Мы... обнажаем правду. Разговор постепенно перетёк в другое русло. Они заказали большой десерт на троих, и Нед, наконец, отложил свой планшет. Они вспоминали старые времена. Как Питер на первом курсе, пытаясь произвести впечатление на М’Джей, запутался в собственной паутине прямо посреди лужайки кампуса. Как Нед, экспериментируя с «позаимствованным» из лаборатории прототипом, устроил хлопок, чуть не спалив общежитие, и они тушили его всеми одеялами с этажа. Как Мэри Джейн впервые вышла на сцену в университетском театре и, забыв слова, начала блистательно импровизировать, сорвав шквал оваций. Смех был громким, заразительным и настоящим. Питер ловил себя на том, что смеётся от души, живот болел не от ран, а от напряжения мышц. Он смотрел на верного, безумного Неда и на мудрую, прекрасную Мэри Джейн и чувствовал, как понемногу оттаивает та ледяная глыба, что сжала его грудь после ухода Уэйда. Они были его якорем. Его реальностью. — Кстати, М’Джей, — спросил Нед, вытирая слезу смеха, — когда у тебя тот самый показ в Милане? Ты же говорила, тебя пригласили на Неделю моды? — Да, — кивнула она, доедая последнюю крошку тирамису. — Вылетаю послезавтра на рассвете. Меня уже завалили фиттингами, репетициями и бесконечными брифингами. Так что, парни, наслаждайтесь моим обществом сегодня — следующие две недели я буду доступна только через спутниковую связь. — Удачи, — тепло сказал Питер, и в его голосе не было фальши. — Покажи им, что такое настоящая звезда. — Обязательно, — она улыбнулась, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк амбиций. — А вы тут... ведите себя прилично. И, ради всего святого, не устраивайте третью мировую, пока меня не будет. Драму оставьте для моих будущих пьес на Бродвее. Они расплатились и вышли на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки, окрашивая небо в сиреневые и свинцовые тона. Воздух стал влажным и прохладным. — Ну что ж, командиры, — Нед щелкнул застёжкой своего переполненного гаджетами рюкзака. — Данные собраны, стратегия обсуждена. Пора отступать на позиции для анализа. У меня ещё три статьи по квантовой запутанности, которые не прочитают себя сами. Хотя… было бы удобно. — Только без запутывания всего подряд в моё отсутствие, — строго сказала Мэри Джейн, но глаза её светились теплом. Она потянула Неда в объятие, крепко похлопав его по спине. — И спасибо. За всё. — Всегда рад предоставить свои аналитические мощности для благого дела, — ответил Нед, слегка смущённо, но с достоинством. Затем он обернулся к Питеру. На секунду его привычная болтливость куда-то испарилась. Он просто коротко, по-мужски, обнял друга, похлопал его по плечу — крепко, так, что кость хрустнула. — Держись, бро, — выдохнул он ему на ухо, и в этих двух словах была вся его непоколебимая, чудаковатая верность. — Ты не один. Питер кивнул, комок в горле не давал произнести слова. Затем Мэри Джейн обняла его — долго, крепко, без слов. Её духи, тёплые и стойкие, смешались с запахом грозового воздуха. — Береги себя, Паркер, — прошептала она ему на ухо. — Ты тоже, Уотсон. Он смотрел, как они расходятся в разные стороны: Нед, засунув руки в карманы и насвистывая что-то сложное, растворился в пешеходном потоке, направляясь к станции метро; а её красный кабриолет, помигав поворотниками, нырнул в вечернюю реку фар, чтобы через мгновение исчезнуть из виду. Питер стоял на тротуаре и чувствовал, как вместе с ними уходит, рассеивается в сыром воздухе, то хрупкое теплое поле нормальности, что они втроём сумели создать за столиком в кафе. Путь домой был безмолвным и тягучим. Он шёл пешком, медленно, стараясь растянуть эти последние минуты относительного покоя. В ушах ещё звенел их смех, а на губах будто сохранялся сладкий привкус тирамису. Он оттягивал момент, когда перешагнёт порог и снова останется наедине с четырьмя стенами, безмолвными свидетелями его одиночества, и призраками собственных мыслей, которые уже выстраивались в очередь, чтобы снова начать свою назойливую, изматывающую работу. И вот он в своей квартире. Дверь захлопнулась с тем же финальным щелчком, что и в тот вечер, когда ушёл Уэйд. Тишина обрушилась на него, густая, тяжёлая, ощутимая. Он прислонился лбом к прохладной поверхности двери, позволяя волне одиночества накрыть с головой. «Нет, — сурово сказал он себе, отталкиваясь от двери. — Хватит. Нельзя позволить этому поглотить себя». Он заставил себя действовать. Ритуал простых действий стал якорем. Сперва — душ. Горячая вода смыла с кожи не только пот и городскую пыль, но и часть нервного напряжения, стекая тяжёлыми каплями, будто слёзы, которых он себе не позволял. Он сменил одежду на простые, мягкие спортивные штаны и старую футболку с едва читаемой надписью о каком-то научном марафоне. В этой одежде не было ни намёка на Паука, ни памяти об Уэйде — только комфорт. Магазин на углу светился в сгущающихся сумерках жёлтым, приглашающим светом. Звонок над дверью прозвенел хрипло. За прилавком сидел пожилой сикх в тюрбане, Раджив, погружённый в просмотр крикетного матча на маленьком телевизоре. Он лишь кивнул Питеру, узнав его. Питер взял маленькую корзинку, и её пластиковая ручка неприятно врезалась в ладонь. Он направился в овощной отдел. — Помидоры сегодня хорошие, — вдруг раздался голос Раджива, не отрываясь от экрана. — Сам привёз с фермы племянника. Не эти ваши пластиковые. — Спасибо, Раджив, — отозвался Питер. Он взял в руку один томат. Тот был тяжёлым, полным, его кожица под пальцами была не гладкой, а бархатистой, с едва заметными неровностями. Он слегка надавил большим пальцем — плод упруго поддался, но не продавился. Идеально. Он выбрал три штуки. Потом потянулся за пучком базилика. Зелёные листья были яркими, почти глянцевыми. Он поднёс их к носу и вдохнул. Резкий, пряный, жизненный аромат ударил в ноздри, на секунду перебив все остальные запахи — запах сырости, чистящих средств, печати с чеков. Это был запах лета, Италии, простой хорошей еды. — Базилик тоже свежий, — снова прокомментировал Раджив. — В холодильнике не держи. Завянет. — Не буду, — пообещал Питер, уже чувствуя, как этот маленький разговор, эти бытовые советы, возвращают его к земле. У полки с пастой он задержался дольше. Рука потянулась было к привычной упаковке спагетти, но остановилась. Рядом лежали феттучини — более широкие, плоские ленты. Уэйд их ненавидел, говорил, что это «ленты для подавления вкуса, а не паста». Питер взял феттучини. Гладкая, прохладная картонная упаковка приятно ощущалась в руке. Чеснок, лук, бутылка оливкового масла, его любимого, с травянистым послевкусием. Каждый предмет он внимательно рассматривал, будто от его выбора зависело нечто важное. Он заметил, что выбирает продукты не самые дешёвые, а те, что казались ему сегодня «правильными». Это тоже была часть терапии — позволить себе эту маленькую заботу. На кассе Раджив, отсчитав сдачу, вдруг спросил: — Готовишь ужин? На одного? Питер кивнул, избегая прямого взгляда. — Хорошее дело, — старик мудро качнул головой. — Лучше любой таблетки. Моя жена всегда говорит: если можешь накормить себя, голодной душой уже не будешь. Ну, или хотя бы живот. Питер хмыкнул, и это было почти смешно. — Она мудрая женщина. — О, да. Она меня с первого взгляда таким рецептом и приручила, — Раджив подмигнул. — Счастливо оставаться. И не забудь — чеснок сначала в холодное масло, тогда не горчит. Дверь снова хрипло прозвенела за ним. Питер вышел на улицу, прижимая к груди бумажный пакет, от которого исходили лёгкое тепло помидоров и свежий запах зелени. На душе было немного спокойнее. Он делал что-то простое, понятное, настоящее. И кто-то, даже старик в магазине на углу, словно благословил это его маленькое, одинокое таинство. Приготовление ужина заняло почти час. Он не торопился, тщательно готовя соус, доводя пасту до идеального состояния «аль денте». Квартира наполнилась живыми, аппетитными запахами. Он накрыл на стол, сел и медленно, вдумчиво съел всё, что приготовил. Помыв посуду и наведя идеальный порядок на кухне, он почувствовал прилив холодной решимости. Он прошёл в спальню и вытащил из-под кровати старый, потрёпанный рюкзак. Красная и синяя ткань костюма лежала внутри, свёрнутая в тугой рулон. Он провёл по ней ладонью, чувствуя под пальцами знакомую, плотную текстуру. Надевание костюма было всегда чётким и выверенным действием. Каждое натяжение ткани на теле возвращало ему часть утраченного контроля. Маска, скрывающая лицо, стала последним штрихом. Под ней Питер Паркер, растерянный и несчастный, мог исчезнуть, уступив место Человеку-пауку — тому, кто действует. Патрулирование в тот вечер было методичным и безжалостным. Он не парил с привычной грацией, не отпускал шуток для напуганных прохожих. Он не качался на паутине между небоскрёбами, описывая широкие дуги, а перемещался короткими, резкими бросками от крыши к крыше. Бликер-стрит, 23:47. Двое у банкомата. Один сверлил замок, второй стоял на шухере, нервно покручивая в руках монтировку. Питер не стал занимать позицию на стене. Он просто шагнул в пустоту с крыши пятиэтажки напротив. Падение заняло меньше трёх секунд. За полторы — выстрел паутиной. Сгусток вырвал из рук грабителя газовый резатель и намертво припечатал его к кирпичной кладке. В оставшуюся секунду падения Питер сгруппировался, и его ноги встретили асфальт между двумя громилами. Грабители даже не успели ничего понять. Он не использовал паутину дальше. Движения были точными, как удар клюшки в бильярде. Левым кулаком короткий, жёсткий толчок в подбородок первого, отправляющий его в нокаут. Сразу разворачиваясь ударяя локтем в висок второго. Их тела повалились на асфальт почти синхронно. Питер даже не оглянулся, выпустив два метких выстрела паутиной, чтобы приклеить их запястья к ближайшей водосточной трубе. Сирены приближались. Он был уже на стене, а через мгновение — на крыше, продолжая маршрут. Чайна-таун, переулок за рестораном «Золотой дракон», 00:18. Он замер на краю крыши, маска повернулась к источнику звуков, сканируя инфракрасный спектр. Три горячих силуэта, всё внизу, в узкой щели между зданиями. Фургон, уже с заведённым двигателем. Питер не медлил ни секунды. Он шагнул в пустоту, камнем рухнув вниз. Металл фургона прогнулся с низким, глухим грохотом, эхом отозвавшимся по переулку. Водитель, стоявший у открытых задних дверей, только начал поворачивать голову на звук, как густая липкая масса паутины прилетела ему в балаклаву. Он захрипел, бессмысленно царапая лицо. Питер уже был рядом. Без размаха, с чёткой силой, он вынес ногой опору — удар по внешней стороне колена. Раздался неприятный, влажный хруст. Заглушённый крик, и первый наёмник рухнул на асфальт, корчась от боли. Второй наёмник вытащил пистолет. Тело Питера пронзила знакомая, ледяная дрожь предупреждения — ствол уже был наведён. Он резко отскочил от падающего тела водителя и рванулся вперёд, резко сокращая дистанцию. Пуля с визгом прошла в сантиметрах над его плечом, ударив в стену. Его левая рука вцепилась в запястье с пистолетом, а правая накрыла сверху, замкнув хватку. Один резкий поворот кисти под неестественным углом — и сухое, отчётливое щелканье сломанных костей. Пистолет звякнул об асфальт. Не отпуская сломанной руки, Питер развернулся всем корпусом и бросил мужчину в боковую дверь фургона с такой силой, что тот от удара обмяк. Молниеносным движением Питер заклеил пистолет и руку наёмника к кузову плотным слоем паутины. Третий оказался умнее. Он не бросился в атаку. Вместо этого он отшатнулся к перепуганной девушке, прижал её к себе, приставив широкий, тусклый клинок к её горлу. — Стоять! Или я её убью! Питер не остановился. Он сделал три быстрых, решительных шага вперёд, его взгляд из-под маски был устремлён не на нож, а прямо в глаза мужчине, как будто той дрожащей заложницы между ними просто не существовало. На последнем шаге его тело резко ушло вниз, делая подсечку — но не по ногам нападавшего, а по асфальту прямо перед фургоном. В ту же миллисекунду из бластера на полной мощности вырвался целый веер паутины, которая облепила передний бампер и колесо. Не меняя положения, лёжа почти на спине, Питер с силой оттолкнулся ногами от земли, создавая рычаг. Фургон дёрнулся, его передняя часть приподнялась, буквально на несколько сантиметров. Но этого хватило. Наёмник на мгновение перевел взгляд, его рука с ножом дрогнула. Этого мгновения хватило Питеру. Он был уже на ногах. Не атакуя, а просто проходя мимо. Его рука мелькнула — точный удар костяшками пальцев по кости руки, держащей нож. Нож звякнул об асфальт. Второе движение — открытой ладонью в солнечное сплетение. Воздух с шумом вышел из лёгких нападавшего. Третье — захват за плечо и перекидывающий рывок через бедро. Мужчина тяжело приземлился на спину, и мир для него погрузился в темноту. Девушка, освободившись, съехала по стене на землю. Её глаза, полные слёз и шока, были прикованы к красной маске. — С-спасибо... Питер не смотрел на неё. Его взгляд скользил по переулку, оценивая углы, проверяя, не осталось ли угроз. Он кивнул, один раз, коротко и без эмоций. Затем развернулся и двумя выстрелами паутины намертво склеил двери фургона, превратив его в кокон. С дальнего конца переулка уже били в ночь синие вспышки. Работа завершена. Он отступил в тень, и когда первая полицейская машина ворвалась в переулок, на месте уже никого не было — только три груды стонущей боли и девушка, сжимающая в дрожащих руках порванный рукав.. Он не чувствовал удовлетворения — лишь пустоту, которую не мог заполнить адреналин. Ему нужно было на высоту. Туда, где не достаёт шум города и где можно остаться наедине с небом. Он направился к заброшенным складам у реки. Здесь царили ржавый металл и тишина. Запрыгнув на крышу самого высокого склада, он ощутил порыв холодного влажного ветра, задувавшего в щели костюма. Именно там, в самом глухом углу, куда не достигал свет фонарей, он его и увидел. На грубой кирпичной стене, на уровне его глаз, висел небольшой, аккуратно свёрнутый в трубочку листок. И он был приклеен... его же паутиной, формулу которого знали только трое на всей планете. Сердце Питера замерло, а затем забилось с бешеной, рвущейся наружу частотой. Левая рука инстинктивно потянулась к паутинному бластеру, пальцы скользнули по обойме. Один из картриджей, тот, что был в самом низу, запасной, который он не менял несколько дней... отсутствовал. На его месте зияла пустая, холодная ячейка. Уэйд. Дрожащей рукой он сорвал записку. Паутина с тихим шелковистым шуршанием отделилась от стены. Он развернул листок. Бумага была дешёвой, из клочка блокнота. Но почерк... уродливый, угловатый, с таким нажимом, что в местах закорючек бумага была протёрта насквозь. «Милорд Паучок, моя паучиха-мутовка, мой боливийский банановый хлебушек, Принимаю твои правила этой очаровательно пошлой, до слёз банальной мелодрамы. Очень трогательно: бывшая девушка-актриса, улыбки в инстаграме, постановочные фото в кофейне... Настоящий шекспировский балаган, только с более обтягивающими костюмами и, будем откровенны, более симпатичным актёрским составом (особенно тот, что в сине-красном трико, ммм, так и хочется укусить за выпуклость). Ты хотел игры? Поздравляю, ты её получил. В полном объёме. Со всеми сопутствующими бонусами в виде психологических пыток, эмоциональных американских горок и моей неподражаемой харизмой. Готовься к тому, что я не просто подниму ставки. Я переверну весь игровой стол, подожгу казино и устрою стриптиз на его горящих обломках. И поверь, моё шоу будет в тысячу раз зрелищнее, смешнее и, чёрт побери, сексуальнее твоего унылого ситкома про «вот-мы-такие-милые-бывшие». И да, я прекрасно знаю, что это подстава. От тебя пахнет дешёвым парфюмом и ещё более дешёвой тактикой моего дорогого Тортиолы. Но что поделать? Я — сука по драме. И твоя попытка ткнуть меня носом в мою же ревность... чёрт, это даже возбуждает. Так что играем, малыш. Играем всерьёз. Желаю, чтобы ты проиграл так громко, так эффектно и так публично, что это отзовётся эхом во всех твоих праведных, чистеньких, вылизанных до блеска принципах. Чтобы ты осознал, что спустился до моего уровня, и понял, как чертовски хорошо тут, в грязи, где можно не притворяться святым. А когда ты будешь повержен, мокрый, запыхавшийся, с разбитым эго и безумно, до потери пульса, от всего этого возбуждённый... знай. Я буду там. Чтобы медленно, смакуя каждый момент, снять с тебя этот скучный, праведный костюм... и хорошенько, с прелюдией и несколькими антрактами, отпраздновать нашу с тобой ничью-победу. Готовь свою упругую, идеальную попку к салюту, малыш. Обещаю, будет жарко. Твой (всё ещё официально злой, но уже мысленно раздевающий тебя догола) Дэдпул. P.S. Паутинка твоя — говно. Липнет хуже, чем бывшая к телевизору после третьего бокала дешёвого шампанского. Но для таких милых сердцу записок — самое то. Береги картриджи. Они мне ещё пригодятся. ;)» Питер стоял, не двигаясь, сжимая в руке смятый листок. Он перечитывал его снова и снова, и каждая строчка, каждая похабная шутка, каждая угроза, обёрнутая в обещание, прожигала его изнутри. Сквозь волну ярости, стыда и отчаяния пробивалось что-то иное — острый, запретный, пьянящий всплеск адреналина. Это было знакомо. Это было по-настоящему. Это был Уэйд — во всей его неприкрытой, уродливой, безумной и неотразимой сути. Игра, начатая из отчаяния, внезапно обрела новые, опасные и до одури соблазнительные правила. Его оппонент не просто клюнул. Он принял вызов, разорвал пригласительный и бросил клочки в лицо. И Питер, к своему ужасу и странному, щекочущему всё нутро возбуждению, понимал одно: отступать уже поздно. Ветер резко дёрнул его за плечо. Где-то внизу, в темноте доков, с грохотом упала ржавая железина. Питер медленно поднял голову, его пальцы в перчатке сжали записку так, что бумага хрустнула. Взгляд из-под маски стал твёрдым, сфокусированным. «Хорошо, Уэйд, — подумал он, и в этой мысли уже не было растерянности. — Играем. Посмотрим, кто кого переиграет». Он сделал шаг к краю крыши, готовясь спрыгнуть в ночь, которая внезапно стала гораздо интереснее, сложнее и смертельно опаснее.