Пан или пропал

And if I cannot have you

no one can, you're my darling

Cause I possess your soul,

your mind, your heart and

your body

(My Darling - Eminem)

***

Холодный ветер, уже не обвивал лёгким касаниями, он наносил резкие удары, словно ледяные иголки беспощадно вонзавшиеся в кожу, притаскивая с собой запаха далёкого пожара, который сегодня точно будет мерещится везде, и оглушительный свист в ушах. Как же Питер молился, чтобы это был он, но подсознание явно решило играть по своим правила и шум принадлежал выстрелу стартового пистолета, разорвавшего окончательно тишину его внутренней войны. В этот момент он не принадлежал себе, каждое действие словно переключало передачи в его голове, не давая сдать назад. Сделав шаг краю карниза ржавого склада, Питер спрыгнул, отдаваясь гравитации, позволив ей на миг сомкнуть свои холодные челюсти вокруг его тела. Мир превратился в мелькание тёмного кирпича, полос ржавых труб и ослепительных далёких огней, стремительно несущихся навстречу. Только в последнее мгновение, когда асфальт уже тянулся к нему, как чёрное зеркало, его пальцы потянулись к запястью. С бластера сорвался сгусток паутины, с резким свистом пронзивший ночь. Он впился соседние здание и упругая нить, натягиваясь, резко, почти болезненно выпрямила его падение возвращая его в привычное состояние. Он продолжил свой путь по ночному Нью-Йорку, но это был уже не хаотичный патруль, в надежде отвлечься от всего тяготящего. Каждое движение, каждый рывок на паутине были точными и направленными прямо к цели. Его мозг работал на пределе, обрабатывая информацию с бешеной скоростью. Перед его внутренним взором, поверх мелькающего городского пейзажа, плавали угловатые строки той чёртовой записки. Он анализировал каждую частицу: нажим,подтекст, логические связки между угрозами и обещаниями. Он строил психологический портрет, трёхмерную карту минных полей сознания Уэйда, искал на ней слабые точки, проходы, неожиданные… возможности. Он знает. Эта мысль отдавалась болью в висках. Он всё видит насквозь. Знает про М’Джей, про её участие, про её мягкую, режиссёрскую руку. Знает про Неда, про его планшеты и графики. И ему… всё равно. Ему даже нравится. Он воспринял это не как подлость, а как… интересный сюжетный поворот в собственном, нескончаемом и кровавом блокбастере. Эта мысль, как удар дефибриллятора по остановившемуся сердцу, одновременно убивала и воскрешала. Она была чудовищной — Уэйд с полным пониманием ситуации был в тысячу раз опаснее Уэйда, слепо клюнувшего на наживку. Это был не противник, попавший в ловушку, а гость, с комфортом устроившийся в её центре и требующий продолжения банкета. Но в этой чудовищности таилась леденящая, абсолютная свобода. Питер больше не чувствовал липкого, тошнотворного стыда манипулятора, играющего с чужими чувствами. Теперь в его ладони лежал не клубок ниток, а холодная сталь эфеса. Он стоял на краю крыши-площадки, залитой неоновым светом и мраком, а его противник, отбросив маску жертвы, скалился в ухмылке из темноты, с наслаждением принимая вызов, уже предвкушая не победу, а сам танец клинков, музыкой которому будет свист стали и хор их сбитых дыханий. Игра взмыла на новую, запредельную высоту, где ставкой были уже не чувства, а сама природа их связи — кто кого не переиграет, а пересоздаст в этом безумном противостоянии. Поэтому его путь лежал не в пустую, холодную квартиру, где каждый угол шептал о нормальной жизни, которой не было. Он нырнул в лабиринт задворков Куинса, туда, где город сбрасывал кожу, обнажая ржавые кости индустриальных руин. Его целью была заброшенная водонапорная башня — цилиндр из почерневшего кирпича, возвышающийся над полями складов, как сторож прошлой эпохи, немой свидетель. Это убежище было не просто тайной. Это была его вторая, анти-жизнь, высеченная в камне. Он оборудовал его годами, по крупицам, как отшельник строит келью: не для молитвы, а для войны с собственными демонами. Ни тёте Мэй, чьи глаза светились бы такой жалостью, ни Неду, который тут же начал бы составлять список улучшений, и уж тем более… Уэйду, который наверняка назвал бы это «драматичным чердаком для грустного паучка» и немедленно оклеил бы стены похабными наклейками. Добраться внутрь было целым ритуалом. Лететь прямо к люку было не безопасно. Он приземлился в двух кварталах, слился с тенями, полчаса петлял, меняя направление, замирая, прислушиваясь своим паучьим чутьём, выискивая малейший признак слежки. Только убедившись в полной чистоте, он быстро скользнул по ржавой пожарной лестнице соседнего здания, сделал прыжок через провал, зацепился пальцами за выступ кирпичной кладки башни и, как ящерица, бесшумно вполз в узкую, почти невидимую щель под самым куполом. Это место было его крепостью отчаяния, архивом всех поражений, которые он не мог позволить себе забыть. Здесь, в пыльном воздухе, пахнущем старой водой и металлом, висели не сувениры, а артефакты провалов: изуродованный осколок маски Гоблина, схема взрыва, который он не успел предотвратить, карта с отмеченными точками, где он опоздал. Это был алтарь его вины. И теперь этот алтарь станет штабом. Местом, где он будет планировать не спасение, а контрнаступление. Где карты на стене обрастут новыми, безумными связями, ведущими к Уэйду. Где вместо чертежей костюмов появятся схемы слабостей, маршруты патрулей и точки возможных столкновений. Питер снял маску. Отлипший от кожи латекс издал тихий, влажный звук. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как кожа под пальцами холодная и липкая от пота. Его отражение в осколке зеркала, выловленное лучом фонарика, казалось чужой фотографией, забытой в пустом доме: огромные тёмные круги под глазами, напряжённый рот, но взгляд… взгляд был сфокусирован, лишён той размытой боли, что была там ещё несколько часов назад. Теперь там горел чистый, холодный огонь цели.  Он разложил на столе, покрытом тонким слоем пыли и глубокими царапинами, свои инструменты: смятый листок с посланием Уэйда — бумага, казалось, впитала в себя весь его нервный, безумный смех; смартфон с хаотичными наклейками — тихий свидетель их разговоров, шуток, молчаний; и мощный ноутбук, чей матовый чёрный корпус лежал в этой комнате, как артефакт из другого времени, холодный и безразличный к окружающей ветхости. Работа началась с методичной проверки – ритуала отречения. Его пальцы замерли над клавишами, запуская скрытые программы, протоколы. Он проверил все «маячки», все скрытые пиксели-трекеры, все аудио-жучки, которые с величайшей осторожностью когда-либо внедрял в швы, подкладку, даже в подошвы сапог костюма Дэдпула. На экране один за другим вспыхивали красные иконки — «НЕТ СИГНАЛА», «ОБЪЕКТ НЕ ОБНАРУЖЕН», «ДЕЗИНТЕГРИРОВАН». Или, что было хуже, появлялись координаты, указывающие то на Северный полюс, то на дно Марианской впадины, то на его же собственную квартиру. Каждая ложная точка была не просто ошибкой, а насмешкой, цифровой клоунадой, плевком в лицо его заботе. Питер не почувствовал разочарования. Лишь тихий, долгий выдох, с которым ушла последняя наивная надежда. Дэдпул был параноиком космического масштаба, живой, дышащей крепостью, и ожидать, что её стены падут от простой привязанности, было глупо. Затем он открыл браузер и зашёл в социальные сети. Аккаунт Уэйда действительно претерпел изменения. Лента, когда-то пестрившая их дурацкими селфи , теперь была пуста, как выметенный склад. Но в «сторис» бушевал шторм, как выметенный склад после внезапного отъезда. Питер пролистал их, чувствуя, как по позвоночнику ползёт холодная, скользкая змейка. Первая — кадр из «Войны роз»: Майкл Дуглас и Кэтлин Тёрнер в безумной схватке среди хрустальных люстр. Подпись: «Любовь — это поле битвы, детка. А я принёс свою собственную люстру. И она острее». Вторая — фото в резком, контрастном свете. На бархатной тёмной ткани лежал хирургически чистый, отполированный до зеркального блеска катана, а рядом — открытая коробка дешёвых шоколадных конфет в форме сердечек, уже слегка посеревших на сгибах. И третья… третья заставила его органы внутри свернуться. Тёмный, смазанный, будто снятый с огромного расстояния на дрожащую камеру кадр. Ночное небо, силуэты небоскрёбов, и между ними — маленькая, но абсолютно узнаваемая фигурка в красно-синем костюме, застывшая в кульминационной точке прыжка. Подпись: «Идеальная добыча. Идеальные пропорции для захвата. Начинается самая интересная часть охоты. Приятного аппетита… мне». Это была не просто угроза. Это был публичный, наглый перенос войны из цифрового пространства, в реальный мир. Уэйд превращал их личную драму в спектакль с одним-единственным зрителем. И этот зритель сейчас сидел в пыльной башне, а его ладони сильно сжимали ткань костюма. Питер откинулся на спинку скрипучего стула, и тишина башни обрушилась на него тяжёлым, густым одеялом. В этой гулкой пустоте его собственный вопрос эхом отражался от бетонных стен: "Чего ты хочешь, Уэйд? По-настоящему?" И в голове что-то резко щелкнуло. Полгода назад. Крыша, бутылка дешёвой текилы «Хосе Куэрво» между ними, город — море огней внизу. Уэйд, уже изрядно навеселе, размахивал бутылкой, словно дирижёрской палочкой перед оркестром своих демонов. «Вся фишка, Паркер, вся соль, весь блядикий смысл — в напряжении! В этом сладком, щекочущем кишки предвкушении, когда ещё не ясно, то ли тебя сейчас поцелуют, то ли пристрелят! Предсказуемость — это могила. Скука смертная. Мне нужен… противовес. Не отражение, нет — противовес. Гравитация. Кто-то, чья орбита не позволит мне сорваться в открытый космос и сгореть в собственном солнце. Кто будет держать другую сторону этой чёртовой верёвки, когда я начну падать. Да, это будет больно. Руки будут в крови. Но это будет держать. Это будет значить, что падение — не в никуда." Питер замер, позволив откровению той ночи накрыть его с головой. Он всегда думал, что Уэйд ищет зрителя, соучастника, жертву. А тот жаждал якоря. Не спасательного круга из сочувствия, а именно якоря — тяжёлого, холодного, вгрызающегося в дно. Того, что остановит дрейф в бесконечном карнавале абсурда. Уэйд боялся не скуки. Он в ужасе от невесомости собственного существования, где ничто не имеет веса, ни боль, ни смерть, ни любовь. И Питер, сам того не планируя, швырнул ему в лицо именно это — груз. Не эмоциональный шантаж, а холодный, тактический камень реальности. "Вот твоя невесомость, Уэйд. Вот что происходит, когда ты играешь в бессмертного бога. Мир продолжается. У него есть другие герои, другие истории. И я — не декорация в твоём персональном аду. Я — факт. Я — последствие". Уэйд не отступил. Он ухватился за этот груз обеими руками, окровавленными и дрожащими от возбуждения. Он не просто принял правила — он начал строить вокруг них целый мир, театр абсурда, где эта боль, эта ревность, этот страх быть забытым стали декорациями и реквизитом. Он материализовал свой кошмар, чтобы иметь что-то осязаемое, во что можно было вцепиться. Чтобы падение было хоть с чем-то связано. Питер медленно открыл глаза. В них не было ни ярости, ни страха. Было холодное, почти нечеловеческое понимание. На смену отчаянию пришла ответственность иного порядка. Если Уэйд искал якорь — он его нашёл. Но якорь — не друг. Он не утешает. Он держит. Он рвёт плоть о скалы, не позволяя утонуть. Он — гарантия боли, но и гарантия присутствия. И Питер осознал свою новую, чудовищную роль. Он больше не спасатель. Он — гравитация. Он — тот камень преткновения, о который Уэйд будет разбиваться снова и снова, доказывая самому себе, что он всё ещё может чувствовать, что он всё ещё способен на удар и на ответ. Их игра была не охотой и не войной. Это было совместное падение, где они намертво связаны одной верёвкой. Уэйд рвался в пропасть, а Питер своим упрямым, разумным, неидеальным существованием натягивал эту верёвку, создавая то самое напряжение, без которого Уэйд задыхался. Он не станет лёгкой добычей. Пауки не бывают добычей. Они — архитекторы невидимых структур, которые удерживают мир от расползания. Он сплетёт новую сеть. Не для поимки, а для удержания. Каждая нить в ней будет правдой, договором, напоминанием, обещанием и угрозой. Он станет тем самым дном, о которое Уэйд так отчаянно хотел удариться. Чтобы доказать ему и, возможно, себе: падение когда-нибудь заканчивается. И даже в самой глубокой яме есть кто-то, кто держит другой конец верёвки. Питер открыл глаза. В тёмных зрачках, отражавших тусклый свет экрана, вспыхнул и загорелся новый огонь. Не тлеющие угли отчаяния, а холодное, голубое пламя спортивного азарта, интеллектуального соперничества. Если Уэйд жаждет охоты, если он видит в нём добычу — что ж, он её получит. Но Питер Паркер никогда не был лёгкой добычей. Он был пауком. И пауки сами плетут сети. Взяв телефон, экран осветил его решительное лицо. Большим пальцем он набрал сообщение в зашифрованный групповой чат с Недом и Мэри Джейн (которая, наверное, парила где-то над тёмными водами Атлантики. Питер: Нед, всё срочно вырубай. Удали все данные с серверов, закрой все программы. Прямо сейчас. Переходим к фазе «Алебарда». Через секунду экран завибрировал. Нед: Что? Я же на самом интересном месте! Ты видел эти графики? Я почти его вычислил! Питер: Он уже сделал свой следующий шаг. Он был здесь, Нед. В моей квартире. Он оставил… визитную карточку. И он знает о тебе. Ты для него теперь не источник данных. Ты — рычаг. Способ добраться до меня. И он нажмёт на него. Нед: Но я же могу помочь! Я твой наводчик! Питер: И именно поэтому тебя нужно вывести из-под удара. Это не обсуждение, Нед. Выключай всё. И не пиши мне больше. Нед: Ладно… Понял. Береги себя, Пит. Питер не ответил. Он уже вышел из чата, не дожидаясь, пока дойдёт сообщение. Не стал он ждать и сообщения от Мэри Джейн — оно, наверняка, уже летело, полное тревоги и вопросов. Прочесть его сейчас значило бы дать волю эмоциям. А эмоции были роскошью, которую он больше не мог себе позволить. Его пальцы задвигались по экрану телефона с отточенной, почти механической точностью. Каждый щелчок переключателя был шагом в беззвучную пустоту. Быстрым взглядом оглядел стол в поисках металического пинцета, подцепив его пальцем с края стола, он взял его в руки. Дрогнул ли палец на миг? Возможно. Но движение было уверенным. Снял заднюю крышку — его устройства, как и его жизнь, всегда имели скрытый слой. И извлёк её. Крошечную, похожую на зёрнышко риса, батарейку из служебного трекера. Он подержал её на ладони, этот последний маячок, последнюю нить. Тихий хруст пластика был похож на хлопок двери, закрывающейся навсегда. Теперь он был призраком. Его задача была заставить Уэйда Уилсона, этого мастера хаоса, любителя гротеска и громких жестов, искать его в абсолютной, всепоглощающей тишине. В том, что он ненавидел больше всего на свете. «Фаза „Алебарда“» — холодное, отточенное лезвие плана, контуры которого они с Мэри Джейн придумали её в одну из тех бессонных ночей, больше как интеллектуальное упражнение, в которое Питер до последнего не верил. Теперь же единственный возможный вариант выживания. Суть была не в побеге и не в атаке. Суть была в исчезновении реакции. Перестать быть мишенью, которая отвечает. Превратиться в пустоту, которая поглощает любые провокации, не давая обратной связи, не излучая ни капли ожидаемой реакции. Стать абсолютно непредсказуемым для того, чья вся вселенная строилась на предсказуемом, пусть и безумном, потоке действий и реакций. Но просто спрятаться, выключиться — было недостаточно. Это была пассивная игра, а Уэйд презирал пассивность. Его тишина будет для него хуже пыток, но она же может стать детонатором для чего-то поистине чудовищного, непоправимого, направленного вовне — на город, на случайных людей, на Неда. Нужен не ответный удар в лоб, а опережающий, изящный, точечный удар. По чему-то такому, что Уэйд ценил и защищал даже больше, чем своё пошатнувшееся эго. Нужно было ударить не по ревности, а по его… самоидентификации. Идея возникла внезапно, оформившись из обрывков воспоминаний, из знания привычек Уэйда, из их старых, казалось бы, ничего не значащих разговоров. Она была безумной. Рискованной до безрассудства. И абсолютно, на сто процентов, в духе его оппонента. Угол рта Питера дрогнул в намёке на что-то, что могло бы быть улыбкой, не будь его глаза такими холодными. Подобрав маску, что лежала на столе красным пятном, такая невесомая, похожая на сброшенную кожу. Этот небольшой кусок ткани отделял его от того, что должно произойти. Чуть помедлив он поднёс её к лицу. Латекс скрыл его лицо, прилип к коже с едва слышным шорохом, плотно обтянув скулы, подбородок, лоб, превратив его черты в безликий, рельефный силуэт. В полной тишине его уши уловили почти неслышный высокочастотный писк. И мир перед глазами окрасился данными. «Добрый вечер, Питер», — прозвучал в его ухе спокойный, собранный женский голос. Сетка координат, показатели температуры окружающего воздуха, диагностика систем костюма — вся информация вывелась на внутреннюю поверхность линз прозрачными, не мешающими обзору голограммами. Тени перестали быть просто тенями — инфракрасный режим выявил оставшееся в стенах тепло, контуры спрятанных труб, холодные пятна сквозняков. Маска скрыла его лицо, а с ним — последние следы сомнения, колебаний, неуверенного парня из Квинса. Осталась лишь цель, усиленная тихим гулом систем жизнеобеспечения и расширенным восприятием. Человек-паук выпрямился во весь рост, и его силуэт, неотличимый от окружающей темноты бесшумно выскользнул из разбитого окна.

***

На этот раз его целью не был преступник или человек попавший в беду. Его целью был… цветочный магазин «Флора и Фауна» на 8-й авеню. Точнее, его чёрный, неокрашенный металлический задник, куда ровно в пять утра подкатывал потрёпанный белый фургон с оптом. Питер наблюдал за этим утренним ритуалом десятки раз во время своих патрулей: зевнувший грузчик, скрип дверей, ящики с зеленью, пахнущие землёй и жизнью.  Он действовал беззвучно, но не менее эффективно. Прижавшись к кирпичной стене в глубокой тени водостока, он ждал. Знал ритм. Грузчик, закончив разгрузку, кряхтя, отходил к углу, зажигая сигарету. Оранжевая точка замерла в темноте. Это был момент. Питер быстро спикировал вниз. Один бесшумный, стремительный бросок через освещённый пятнами света асфальт. Его пальцы скользнули по деревянным ящикам, мимо пышных орхидей и папоротников, пока не нащупали шершавую, прохладную глину. Суккуленты. Он выбрал один — не самый красивый, не самый яркий. Маленький, коренастый, покрытый жёсткими, почти гневными шипами.  Из внутреннего кармана костюма, рядом с местом для картриджей с паутиной, он извлёк плоскую пачку купюр. Отсчитал несколько хрустящих двадцаток — сумму, вдвое превышавшую цену растения, — и аккуратно просунул деньги в узкую щель под стальной дверью магазина. Плата не за кражу. Плата за реквизит. Затем он отступил в тень, растворившись в ней раньше, чем грузчик докурил свою сигарету и обернулся. Следующий час был балетом из теней и отражений. Он петлял, менял направления, замирал на крышах, прислушиваясь не только к городу, но и к тишине внутри себя, проверяя, не тянется ли за ним невидимая нить внимания. И наконец, он снова стоял на крыше того самого заброшенного склада у доков. Место теперь казалось ему не просто точкой на карте, а сакральным пространством, полем их первой битвы в этой новой войне. Ветер всё так же выл в ржавых трубах, но теперь этот вой звучал как аккомпанемент. Он подошёл к тому же самому углу, к той же грубой кирпичной кладке. Из кармана он достал последний, почти пустой картридж своей паутины — тот самый, из которого Уэйд с такой похабной театральностью стащил капсулу. В нём оставалось несколько секунд работы. Этого было достаточно. С тихим шипением он приклеил к стене небольшой свёрток. Он был завёрнут не в плёнку и не в блестящую бумагу, а в грубую, крафтовую, пахнущую деревом и пылью бумагу, перевязанную простой бечёвкой. Никаких бантов. Никаких намёков на праздник. Рядом не было записки. Ни угроз, ни намёков, ни стишков. Только этот немой, загадочный предмет, оставленный в абсолютной тишине. Послание, написанное не словами, а самой своей сутью. Если бы Уэйд развернул его, он обнаружил бы маленький терракотовый горшок. А в нём, в скудной, каменистой почве, сидел тот самый колючий, неуклюжий, невероятно живучий кактус. К одному из его острых шипов была привязана аккуратная бирка из плотного картона. На ней тёмными чернилами, выведенными тем самым чётким, без единой дрожи почерком Питера Паркера, были инструкции: «Эхинокактус Грузона . Выживает в экстремальных условиях. Не требует частого внимания. Почва — песчаная, дренированная. Полив — редкий, но обильный. Избыток заботы убивает.» Ни подписи. Ни «с наилучшими пожеланиями». Ни намёка на адресата. Просто кактус. И инструкция по уходу за жизнью, которая не нуждается в постоянном участии, чтобы существовать. Это был не ответ. Это была деконструкция самого языка их конфликта. Уэйд общался криками, взрывами, кровью и похабным, ранящим юмором. Он говорил на языке огненного шоу. Питер ответил на языке гербария. На языке тихого, методичного признания. Он не отрицал существование Уэйда. Он классифицировал его. Помещал в определённую экологическую нишу. «Выживает в экстремальных условиях». Это не было сочувствием — это была безжалостная констатация факта. «Не требует частого внимания». Это был не упрёк, а наблюдение. И последняя фраза — «Избыток заботы убивает» — висела в воздухе самым горьким, самым глубоким намёком. Это был диагноз. И предупреждение. Кактус был идеальной, болезненно точной метафорой самого Уэйда Уилсона. Колючего, замкнутого, созданного эволюцией (или чудовищными экспериментами) для выживания в одиночку, в самой негостеприимной среде — будь то пустыня или выжженная земля его собственной психики. Питер не предлагал ему «воды» жалости или «солнца» любви. Он предлагал «правильные условия». Почву, в которой тот мог бы просто быть, не уничтожая всё вокруг. Это был удар не по телу и не по эго. Это был удар по самой сердцевине его самоощущения как непонятого чудовища, с которым можно только сражаться. Питер смотрел на него и видел не демона, а форму жизни. Со своими законами. И он эти законы уважал ровно настолько, чтобы не нарушать их. Сделав это, Питер не задержался ни на секунду. Он не спрятался на соседней крыше, чтобы наблюдать. Он просто исчез, шагнул в пустоту и растворился в ночи, будто его и не было. Вернувшись на башню он занял позицию. Каждое его движение теперь было осмысленным, лишённым суеты. Он проверил каждый картридж паутины, взвесил их в ладони, оценил вязкость и заряд. Он прошёл по периметру своего временного логова, как паук, обследующий сеть, проверяя каждую почти невидимую сигнальную нить, каждый датчик движения, каждую звуковую ловушку на подступах. Затем он сел в самом центре темноты, в позе, напоминавшей медитацию или засаду. И слушал. Его сердце билось ровно с глухим, ритмичным гулом готовности. Весь страх, вся неопределенность кристаллизовались, превратившись в ледяное, сверхострое внимание. Он знал Уэйда. Тот не вынесет этого. Эта тишина, этот дразнящий, непонятный «подарок» взбесят его сильнее любой пули. Всё это заденет его глубже любой раны. Они поставят его в тупик. И Уэйд Уилсон придёт. Обязательно придёт. Не как призрак, а с грохотом, фейерверком и многослойным, саморазрушительным монологом. И это будет его ошибкой. Паучье чутьё Питера, долгое время приглушённое тоской, теперь снова ожило. Оно не визжало от непосредственной опасности. Оно издавало низкое, вибрирующее жужжание — звук натянутой тетивы, звук сети, почувствовавшей первые, робкие колебания от приближающейся добычи. Он прислушался к ночи за стенами. Далекий гул города, шелест ветра в разбитом стекле. Тишина вокруг сгущалась, становясь упругой и звонкой, как воздух перед грозой. Игра, наконец, вышла за рамки простой охоты. Она стала дуэлью смыслов, диалогом символов. «Приходи, Уэйд, — подумал Питер, и его глаза за линзами сузились. — Покажи, что ты расшифровал моё послание. В любом случае… добро пожаловать в мою паутину.» Он был готов. Сеть сплетена. Приманка оставлена. Теперь оставалось только ждать, когда ночь взорвётся красно-чёрным хаосом.