Дом в котором можно остаться

Дом погружён в полумрак. Пламя в камине дотлевает, лениво переливаясь то янтарём, то медью. На полу в беспорядке лежат ленточки от подарков, смятые салфетки, пара пустых бокалов — следы весёлого вечера, который уже растворился в памяти. Теодор сидел в кресле, укрывшись пледом, и чувствовал лёгкую тяжесть вина в голове. Невилл давно ушёл в спальню — сказал, что подождёт, но Тео попросил побыть немного одному. Иногда тишина нужна, чтобы переварить счастье. Он закрыл глаза и вдохнул аромат трав — душица, чабрец, лаванда. Их с Невиллом дом всегда пах травами: сухими, свежими, горьковатыми, сладкими, — запахи, которые он когда-то недолюбливал, теперь были самыми родными. Всё это пришло после... после того, как дым войны перестал душить. Но до этого — был Хаос. Последний год Хогвартса был похож на затянувшуюся грозу. Огромный, древний замок дышал тревогой. Стены, казалось, впитывали страх и шёпот, а в воздухе пахло не волшебством — пеплом. Тео тогда был сдержаннее, чем когда-либо. Он не знал, где граница между выживанием и предательством, между осторожностью и трусостью. Ему казалось, что лучше уж быть никем, чем ошибиться. Невилл же, напротив, словно вырос. Тот самый неловкий мальчик теперь ходил по коридорам прямо, уверенно, будто у него за спиной стояло всё добро мира. Тео видел его редко, но каждый раз — с замиранием, как будто каждый взгляд был украден у судьбы. В ту ночь он не собирался вмешиваться. Он просто возвращался из библиотеки — опять поздно, опять в одиночестве, — когда услышал приглушённый крик. Инстинкт подсказывал — пройти мимо. Но он узнал голос. Невилл. Три секунды — и всё внутри перевернулось. Он не думал. Просто бросился туда, откуда донёсся звук. На лестнице у третьего коридора двое мальчишек из старших курсов, по знакам — явно последователи Кэрроу, прижимали кого-то к стене. Один держал жезл, другой насмешливо говорил: — Храбрец Лонгботтом, да? А теперь — повтори без палочки. Тео выхватил свою палочку и даже не успел осознать, как произнёс: — Petrificus Totalus! Оба осели на пол. Тишина. Только дыхание, частое и хриплое. Невилл стоял, держась рукой за щеку. Губа рассечена, но глаза... глаза горели тем самым светом, что Тео помнил по библиотеке. — Ты… — Невилл замер, кажется, не веря, что Нотт стоит перед ним. — Я не люблю несправедливость, — сухо ответил Тео. — Даже если она со стороны твоих. Тот усмехнулся, облизнул губу, хмыкнул: — У тебя странное чувство справедливости, Нотт. Тео пожал плечами. — Возможно. И всё. Они просто стояли напротив друг друга, окружённые окаменевшими телами, — и в этом молчании было больше смысла, чем во всех разговорах за шесть лет. Потом было ещё хуже. Война, настоящая, не школьная. Сражения, потери, письма, которые не доходили. Они разошлись. Каждый по своей дороге, каждый со своими шрамами. Тео ушёл в тень. После войны фамилия Нотт значила слишком многое, чтобы позволить себе показаться на свету. Он не был Пожирателем, но был сыном одного из них — и этого хватало, чтобы двери перед ним закрывались. Он пытался жить — работать в лавке магических ингредиентов, чинить старые книги, иногда писать заметки о зельях. Но по вечерам, за чаем или вином, память всё равно возвращала его туда — на лестницу, где впервые понял, что иногда добро может смотреть на тебя глазами гриффиндорца. Пламя в камине щёлкнуло, вспыхнуло ярче, будто подчеркивая мысль. Тео открыл глаза. На полу лежала тень — мягкая, спокойная, тень их общего дома. Он улыбнулся. Тогда, после войны, он думал, что никогда больше не увидит Невилла. Мир стал слишком большим, слишком разрозненным. Люди расходились, словно листья на ветру. А потом — судьба взяла и перевернула всё. Но это будет позже. А пока — дым. И память о том, как чужой мальчик, не испугавшийся его взгляда, когда-то стал символом света, который он пронёс через самую тьму. Он допил вино, поставил бокал на стол и позволил себе тихо вздохнуть. Из спальни донёсся сонный голос: — Тео… иди уже сюда. — Сейчас, — отозвался он мягко, с усталой улыбкой. Он встал, медленно, будто боясь разрушить этот уютный момент между прошлым и настоящим. Огонь потрескивал, снег всё так же падал. И в этой тишине он подумал: Сколько лет прошло, а он всё ещё помнит, как в первый раз услышал его имя, произнесённое без страха.