BRANMOOR: Eden in Ruins

Сознание вернулось не спеша, пробираясь сквозь густой сургуч тишины, тяжёлой и настораживающей. Инсу проснулся не от чего-то, а из-за чего-то — из-за звенящей пустоты, в которой застревали собственные мысли. Он лежал неподвижно, уставившись в острый угол своего треугольного потолка, и слушал. Не было слышно ничего: ни гула системы вентиляции, ни скрипа половиц, ни приглушённых голосов из соседних комнат. Ни-че-го. Слишком тихо, чтобы быть просто утром. Слишком стерильно, чтобы быть живым. BRANMOOR затаился, выжидающе притаившись за безупречным фасадом. Что именно пугает? — пронеслось в голове. Звук, которого нет, или то, что ты уже начал к нему привыкать? Он спустил ноги с кровати. Пол обжег ступни ледяным холодом, будто его нарочно выстуживали всю ночь, превращая в ещё одно испытание. Инсу поднялся, еле переставляя ноющие ноги — последствия вчерашних скитаний по бесконечным коридорам давали о себе знать. Неужели нельзя было поставить лифт? — мелькнула раздражённая мысль, но тут же утонула в общем фоне тревоги. Казалось бы, деньги есть, а удобств нет. Или... в этом был свой, извращённый смысл? Дисциплина через дискомфорт. Его взгляд автоматически скользнул по комнате. Ключи на полке. Рюкзак у кресла. Всё на своих местах. Он не запоминал обстановку намеренно, но подсознание уже составило карту этого нового кокона. И всё равно было не по себе. Что-то было не так. Что-то щелкало на задворках сознания, но не желало обрести форму. Он подошел к зеркалу, почти машинально — проверить, на месте ли лицо, не расплылось ли оно за ночь. Свет в комнате был тёплым, медовым, ласково заливающим каждую деталь. Уютная, почти домашняя картинка. Но в зеркале всё было иначе. Отражение лежало под слоем холодного, синеватого стекла, будто его подсвечивали не из окна, а из-под толщи льда. Тот же мальчик. Те же черты. Тот же беспорядок в волосах. Но что-то не сходилось. Он всматривался в собственные глаза, ища в них знакомую жизнь — усталость, раздражение, хоть что-то своё. А находил лишь ровную, отполированную поверхность. Это отражение было правильным, собранным, почти идеальным. Оно уже соответствовало месту. Оно уже было учеником BRANMOOR. Инсу провёл рукой по щеке. Холодная кожа. В зеркале палец повторил движение с безупречной точностью и абсолютным безразличием. Мурашки пробежали по спине не от страха, а от странного, тягучего чувства несовпадения. Будто его подменили по частям, пока он спал, и теперь показывают ему его же двойника — того, кем он должен стать. Он резко отвернулся, глотнув воздуха. Невыспался, — коротко отрубил он мысль, отгоняя наваждение. Зевнул, и в этом зевке вырвалось: — Что за… А который час? Взгляд на часы. Цифры — 9:44 — впились в сознание с неестественной чёткостью. Время, застывшее в странной, нелогичной точке. Не утро, но и не день. Мёртвая зона. — Чёрт, — выдохнул он уже тише, и это слово стало первым кирпичиком в стене, которую он спешно возводил внутри. — Чёрт. Чёрт. Чёрт. Если повторять его достаточно часто, оно может стать заклинанием. Если суетиться, собирать рюкзак, проклинать день и глохнуть от стука собственного сердца — значит, ты всё ещё здесь, в реальности. Движение как доказательство существования. Он швырнул в рюкзак ручки, тетради. А они вообще нужны? Мысль пролетела, как пуля, не оставив следа. Неважно. Нужно бежать. Нужно, чтобы мир снова зашумел, задвигался, вернул ему ощущение контроля, которое утекло сквозь пальцы вместе с той неестественной тишиной. Он вылетел из комнаты, как из западни. Лямка рюкзака сорвалась с плеча, подбивая его же, как упрёк. Полуодетая обувь шлёпала по полу. А его жилетка — та самая, родная, пахнущая домом, — была испачкана в чём-то тёмном. Напоминание о вчерашнем. О том, как он бродил по этим коридорам, как потерянная собака, и теперь этот след позора был за ним, как клеймо. Дверь в его тихий коридор захлопнулась, отсекая последние следы уединения. И тут же на него обрушилась стена звука. Его не просто встретил шум — его захлестнула, затопила лавина голосов, смеха, бессвязных обрывков мелодий. Звук бил по барабанным перепонкам, давил на виски, вытесняя саму возможность мыслить. Десятки, сотни людей. Их лица мелькали, как пятна на пестром полотне, сливаясь в одно аморфное, движущееся месиво. Кто-то пел, встав посреди прохода, и его голос, чистый и высокий, впивался в слух, как лезвие. Кто-то застыл с пустым, остекленевшим взглядом, будто его душу на время отключили от тела. — Весело, — промелькнула в голове плоская, безжизненная мысль. Надеюсь, я смогу найти свой кабинет. Он инстинктивно прижал к груди школьный листок — единственную нить в этом лабиринте. Даже не думал, что тут существуют и обычные уроки, — с горькой иронией подумал он, с трудом вылавливая из расписания строчку. Математика… Ещё лучше. Он закатил глаза, суя смятый листок в карман, словно хоронил последнюю надежду на что-то осмысленное. Он попытался пробиться сквозь толпу, обращаясь к мелькающим лицам. Но его слова тонули, не долетая. Взгляды скользили по нему, не задерживаясь, не видя. Он был невидимкой, призраком в самом эпицентре жизни. Казалось, еще немного — и этот шумный водоворот разорвет его на части, растворит без остатка. — Ты новенький? — голос пробился сквозь шум, как нож. Парень в серой форме стоял перед ним, и золотой значок на его груди ослеплял, как предупреждение. — Вижу, ты не в форме. — А… э… да! Я новенький, — Инсу почувствовал, как вспотел. — А мне про форму не говорили ничего… — Что говоришь? Не слышно! — парень криво улыбнулся. — Ладно, пошли за мной! Они пробивались сквозь толпу, как сквозь густой суп. Вот она — дверь. Они ввалились внутрь, еле дыша. Щелк. И — тишина. Глубокая, как пауза между ударами сердца. Будто перешагнули в другую вселенную. — Фух… — выдохнул парень, прислонившись к стене. — Я-то думал, нас там прижмет всмятку. — Да… кошмар, — Инсу вытер лоб. Сердце всё ещё колотилось. — Так… а где мы? Парень оценивающе оглядел его. — Инсу, значит. Новенький. Я — Бомгю. Можно просто «Гю-юю». — Гю-юю? — Инсу моргнул, не понимая, шутка это или серьёзно. — Да нет же, Гю-юю! — Бомгю фыркнул, но улыбка не дотянулась до глаз. — Ла-адно, — он цокнул языком. — Можешь просто Бомгю. Чхве Бомгю. — Хорошо… — А тебя звать-то как? — Я, я Со Инсу! — он сказал это слишком громко и резко, и сам же смутился. Бомгю скользнул взглядом с головы до ног. Взгляд был быстрым, сканирующим, с лёгкой примесью презрения. — Стоило хотя бы что-то нормальное одеть. — Что, прости? — Инсу почувствовал, как у него загорятся щёки. — Твоя красная железка отст-ойй, говорю. Да и выделяешься слишком. Инсу фыркнул, стараясь сохранить равновесие. — Ну, спасибо. Я вообще не знал даже про эту вашу форму… — Его голос поник в конце. Взгляд снова прилип к золотому значку. Бомгю заметил это. Его пальцы непроизвольно дёрнулись, будто он хотел прикрыть его ладонью. — Что уставился, эй? — его тон резко стал колючим. — Я этот… — Значок, что ли? — Бомгю усмехнулся, и усмешка вышла острой, как стекло. — Даже не мечтай. — Он на мгновение высунул язык, по-детски, но это вышло неестественно, как плохо сыгранная роль. — Нет, а серьёзно, Гю… что это за значок? Бомгю замер. Вся его наигранная легкость испарилась, лицо стало пустым. — Значок… хах, да ничего необычного. Тебе тоже скоро выдадут. Просто BRANMOOR, чувак. Просто BRANMOOR. От этих слов по спине пробежал холодок. Но Инсу почувствовал странное облегчение — хоть какой-то контакт, хоть кто-то живой. — Здорово, — он выдохнул с нервным смешком. — Знаешь, а мне уже тут нравится. — Нравится? — Бомгю повторил это слово, будто пробуя его на вкус. Его взгляд упёрся в стену. — Аа… это… это да. Это даже очень хорошо… Он резко встряхнулся, будто сбрасывая оцепенение. — А ты вообще с какого класса? Какой у тебя урок? — Точно, уроки! Я ж опаздываю! — Инсу хлопнул себя по лбу. — У меня математика. — Математика? — Бомгю поднял бровь. — Так получается, мы сегодня в одном классе. Интересно. На Инсу волной накатила благодарность. Он не один. — О боги! Спасибо, что услышали меня! Значит, опаздываю сегодня не только я? — он улыбнулся, надеясь разделить это маленькое братство по несчастью. Секунду длилась тишина. Бомгю смотрел на него странным взглядом — будто Инсу только что совершил что-то неприличное. — Так… — проговорил он наконец, сквозь зубы. — А куда ты там опаздываешь… Класс 39-Б? — Ну, да. — Ну, я лично никуда не опаздываю, — Бомгю сказал это спокойно, отстранённо. — Аа, ты, наверное, не знаешь, во сколько уроки начинаются? Инсу почувствовал, как почва уходит из-под ног. — Ну… в 10:00, правильно же? — Ты что, глупый? Пранк? — Бомгю улыбнулся, но в глазах не было ни искорки. — Время только 9:38. Ещё огого, целых 22 минуты. Инсу застыл. Он снова посмотрел на свои часы. 9:44. — А у меня… время показывало, что 9:44… — он почувствовал себя идиотом. — Дело в часах, наверное… Вот я глупый. — Хаха… да… — смешок Бомгю прозвучал как хлопок дверью. — Как хорошо, что я наткнулся на тебя! — Инсу всё ещё пытался вытащить сцену из пике. — А то бы я этот класс искал до самого звонка. — Да… — Бомгю безразлично махнул рукой. — Ну вот. Тут будет математика… Инсу уловил в его глазах что-то чужое. Тень. Усталость. — А ты чего раскис? — осторожно спросил он. Бомгю лишь похлопал глазами, будто возвращаясь из далёкого путешествия. — Я вспомнил… Инсу, у меня дело тут есть. Я пройдусь. И он развернулся и ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Дверь закрылась. Тишина, которая секунду назад была спасением, вдруг стала тяжёлой и зияющей. Инсу остался один в незнакомом коридоре, с ощущением, что только что подержал в руках что-то живое и тёплое, а оно выскользнуло, обжигая холодом. Ну, ладно, — отзвучало в голове, нужно идти на математику... Он уже сделал шаг к классу, когда краем глаза поймал вспышку контраста там, где его не должно было быть. Не движение — пятно. Тёмное на тёмном. Он замер, потом медленно, будто против воли, вернулся и подошёл ближе. Стена была из тёмного, отполированного дерева. Сначала он видел лишь смутный силуэт, вписанный в текстуру. Но чем дольше смотрел, тем чётче проступали контуры. Не рисунок. След. След, который кто-то выжег с почти хирургической точностью. Птица. Она была изображена в момент максимального напряжения — крылья распахнуты во всю ширь, каждое перо выписано с болезненной тщательностью. Но она не летела. Она застыла. Не между взмахами, а в ту самую долю секунды перед падением, когда тело уже не держит воздух, а земля ещё не приняла. Предчувствие конца, остановленное и увековеченное. Пламя не уничтожало дерево. Оно вплавлялось в него, создавая новый, чужеродный материал. Боль, превращённая в декор. Инсу смотрел, и в горле вставал ком. Не от страха. От непонятного, тягучего восхищения. В этом было что-то… прекрасное. Слишком прекрасное, чтобы быть здоровым. Слишком идеальное, чтобы быть живым. Он чувствовал, как что-то внутри него откликается на этот образ глухим, тревожным эхом — будто он смотрит в зеркало, но видит не своё лицо, а своё состояние. — Кто-то постарался… — выдохнул он, и его собственный шёпот прозвучал как кощунство. Оглушительный звонок разорвал завороженность, как нож — гнилую ткань. Инсу вздрогнул, отшатнувшись от стены. Мысли, запутавшиеся в паутине этого изображения, оборвались. — Учёба… — он сглотнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю здравомыслия. Взгляд ещё раз скользнул по птице. Пока, птичка, — промелькнуло в голове с нежностью, которой он сам испугался. Ещё увидимся. И он пошёл на урок, неся в себе этот новый, чужой и прекрасный яд. *** Он замер перед дверью класса, на которую указал Бомгю. Дверь была обычной, но сейчас она казалась ему последним рубежом. Отсюда — он ещё Инсу. Там — он станет «новичком», «студентом», «одним из». Он прислушивался к гулу за дверью, пытаясь по звуку угадать своё будущее. Сейчас там будет шум… Там они все… Ноги стали ватными, упрямо тянули тело назад, к спасительной тишине пустого коридора. Но выхода не было. Этот порог нужно было переступить — в прямом и переносном смысле. Ну давай, Инсу, ты сможешь. Ты проделал долгий путь, чтобы испугаться сейчас обычной двери? Но это была не просто дверь. Это был фильтр. А если они сразу поймут? Увидят по глазам, по тому, как он движется, по его дурацкому жилету? Поймут, что он — не их порода, что он чужой, затесавшийся в стаю породистых псов по ошибке? Чёрт, Бомгю, не мог со мной зайти..? — с тоской подумал он. Хоть одна знакомая гримаса стала бы якорем. Он сделал глубочайший вдох, как перед прыжком в ледяную воду. Рука сама потянулась к ручке. Просто войди. Сделай вид, что так и надо. И он вошёл. Дверь заскрипела, отсекая путь к отступлению. И он увидел. Не ад. Не хаос. Не то, к чему он готовился, сжимаясь внутри от ожидания агрессии. Он увидел картину настолько нормальную, что от неё застывала кровь. Студенты сидели за партами, кто-то перешёптывался, кто-то смеялся. Бумажки летали по воздуху. Всё как везде. Всё как должно быть. Но что-то было не так. Смех был правильным, отточенным, но за ним не чувствовалось радости — лишь отработанный социальный ритуал. Глаза, блестящие от веселья, оставались плоскими и пустыми, будто смех и взгляд существовали отдельно друг от друга, не связанные нервными окончаниями. Они были похожи на идеально запрограммированных кукол, разыгрывающих сцену из школьной жизни. Ни один взгляд не задержался на нём дольше секунды. Никто не окликнул, не спросил, не удивился. Это была не жизнь. Это была её качественная, безупречная подделка. — Что… — прошипел Инсу про себя, застыв на пороге. Ну вот, Инсу… а ты думал, что всё будет хуже. Но это и было хуже. Бесконечно хуже. Потому что ад можно ненавидеть, с хаосом можно бороться. А с этой стерильной, безупречной симуляцией нормальности нельзя было ничего поделать. Её нельзя было раскусить, в ней не было за что зацепиться. Она просто была. И медленно, неотвратимо, начинала казаться единственно возможной реальностью. Инсу начал искать место глазами, так и стоя возле порога. Он уже начал сомневаться что зашел в тот класс. На стульях, везде стояли рюкзаки. «Неужели нельзя эти дорогущие рюкзаки на пол поставить? — с раздражением подумал он. — А, точно. Они же драгоценные. Но увидел место.. последняя парта. Знакомое лицо. Спутанные волосы и пустой взгляд. Юна.