Якудза, культ и школа

(начало мая 2010) Чем-то круглым действительно оказалась голова. Она была засунута в тканевый мешок, под ним абсолютно по-варварски замотана скотчем поверх полиэтиленового пакета из Daiso и в самом низу снова обклеена скотчем прямо на кожу. Лицо этой головы оказалось очень красивым и светлым, совсем юным. – Оу, – сказал Ракуда. – Ты его знаешь? – спросил Хасеки, снимая перчатки. Именно он распаковывал “посылку”, потребовалось время чтобы закончить. Так что все гасира – вместе с Мими, которую тоже уже считали частью командования – успели прийти. – Да, хорошо продавал, – почти отмахнулся Ракуда. – Сколько ему? Почему ты взял подростка барыжить? – вмешался их босс, когда Хасеки аккуратно клал голову в принесенную Аонами коробку. В груди тоскливо потянуло, в подполье часто умирают, но редко когда настолько рано. – Да он сам пришел, говорил что-то про мать больную. Я сильно не вдавался, – пожал плечами Ракуда, как будто ничего удивительного не сказал. Но с другой стороны, пацаненку может быть и спустили распространение по малолетке, и то если бы он попался. Вот тот и бегал, скорей всего, из района в район, никто бы и не заподозрил, пока школу не прогуливал. – О боже. Ладно. Потом разберемся, – Нанами с силой потер руками лицо, сбрасывая усталость, – Это что за альтернативная поэзия? Босс поднял двумя пальцами листочек бумаги с быстро нацарапанной угрозой, которая выпала из тканевого мешка с головой: “бесполезно бить понт скоро будешь в ящике суши зубы пока можешь падла” – А, ну… – протянул Хасеки, вчитываясь. Он ходил на все свидания к брату, которые ему одобрили, и тюремный сленг (а это был именно он) знал неплохо, – первое, это скорей всего “бесполезно строить из себя человека чести, ради отвлечения внимания”. Второе понятно – угроза. А последнее это “скалься от радости, пока можешь”. – Понятно, – ответил Нанами, устало укладывая подбородок на сложенные ладони. – значит либо конкуренты, либо завистники. – Или и то, и другое, – вставил Аонами. *** Версий, кто это может быть, пока не было. Точнее их было настолько много, что непонятно откуда начинать. Конечно, к боссу относились прохладно, но в якудза никого не любили по умолчанию, особенно если человек быстро взлетел по карьерной лестнице. Хасеки, вообще, решил не делать поспешных предположений, это мог быть вообще кто угодно из Трех садов. Чужие кланы якудза он отбросил, сказав что если бы это было объявлением войны, то проблемы начались бы по всем мелким кланам, а не только у них, и в качестве устрашения выбрали бы не мелких расходников, а хотя бы сятейгастра. – Приехали, – монотонно сказал Ракуда. Машину в этот раз вел он, каким-то чудесным образом узнав у одного из своих закладчиков адрес, где жил погибший юноша – Текишутсу Ханава. Уголок рта Хасеки горько опустился вниз. За прошедшие месяцы Хасеки Хисуи понял, что их новый босс почти ничего не делает просто так. Он входил в положение своих подчиненных – не только гасира, но и младших тоже – легкой рукой отпускал людей домой по семейным обстоятельствам и давал деньги просто так, не в долг, если, например, кому-то не хватало на похороны или собрать детей в школу. И наказывал за косяки не избиением, а физическими упражнениями, заставлял подтягиваться и отжиматься. Зато при всех подчиненных, это задевало, но не сильно. Не было в нем той жестокости, которая часто встречается у других якудза. Но и спуску босс не давал. Прямо как сейчас. Сказал, что смерть пацана на их совести. На Хасеки, как на ответственном за безопасность, и на Ракуда, который был непосредственным начальником. Так что сюда они приехали, чтобы сообщить бедной матери о том, что ее ребенок мертв. У самого Хасеки сердце разрывалось, просто от мысли, что он может оказаться на ее месте. Что его дорогая Саю, может в один день не вернутся со школы. Разговор ожидаемо перетек в истерику и Хасеки не мог ее осуждать: – Зачем мне ваши деньги?! Зачем мне ваше лечение?! – кричала Текишутсу Наэги, упав на пол от бессилия и отчаянно вцепившись в свои волосы, – верните мне сына! Ракуда отвернулся от этого зрелища, сверля взглядом старые обои квартиры. Та действительно была в плохом состоянии, видно что лишних денег не было. Мать продолжала выть не своим голосом, пока Хасеки ходил за водой и искал в маленькой аптечке успокоительное. Там было несколько пачек препаратов, которые он видел в первый раз в жизни, куча обезболиваюших и что-то от простуды. С недовольством он вернулся с одной водой и осторожно попытался заставить выпить ее Такешутсу-сан. – Я, – продолжала всхлипывать женщина, просто теперь чуть тише, – я знала, тут что-то нечисто, не может подросток столько с подработки приносить, чтобы и на врачей хватало, и на лекарства, и на процедуры все эти. – То есть, вы сами его отпускали? – уточнил Хасеки, держа полупустой стакан в руках. Руки Такешутсу-сан дрожали. – Да куда уж я, – женщина утерла слезы рукавом потертой кофты, – иной раз я и с кровати не могу встать, а чтобы ему что-то запретить… – Он старался быть хорошим сыном, – попробовал поддержать её Ракуда. Хасеки это удивило, он за товарищем не замечал подобной сентиментальности – И что мне от этой его хорошести! – крикнула Такешутсу-сан. – Еще скажите радоваться что он травой торговал, а не телом! Так лучше б он в мидзусебай пошел, чем умер. Почему-то Хасеки зацепился за эту мысль. Парень-то был миловидный и действительно мог бы пойти в более спокойное место, чем торговля на улицах. А мог и подрабатывать… в пределах Трех садов это бы даже не было полноценной службой на два дома. Формально. А вот фактически могло бы не понравится кому-то второму. А если пацан нашел вторую работу у кого-то из других банд, то тем более. Слабо билась записка, правда. Уж больно персональной она была, словно адресована прям лично Нанами-сану. – Вы не будете против если мы его комнату посмотрим? – осторожно спросил Хасеки. – На всякий случай, чтобы вам не пришлось оправдаться перед полицией. – Как будто они этим заинтересуется, – презрительно фыркнула женщина, тяжело откидываясь на потертый диван. – Было бы властям до нас дело, мой сын бы торговать не пошёл. Звучало… логично. Иногда конечно в якудза шли и из хорошей жизни законной жизни, но обычно эти тепличные дети не выживали. В комнате Ханавы не было почти ничего. Футон, огромный шкаф, видимо остатки давней роскоши. И все. Ни плакатов ни каких-то фигурок. Хасеки надел тонкие перчатки и аккуратно открыл шкаф. Желание жалеть пацана резко пропало, зато захотелось ещё раз извиниться перед его матерью. В шкафу обнаружился небольшой ассортимент костюмов из сексшопа и несколько вариантов типичных костюмов хостов среднего качества. Похоже в мидзусебай пацан все-таки работал и не в очень дорогом. Скорее всего в одном из самого низкого уровня, от откровенного борделя отличающегося только вывеской. На одной из полок, чьего содержимого Хасеки старался не касаться даже в перчатках нашёлся блокнот. – Ты чего тут так долго, б… – Ракуда подавился ругательством, посмотрев на коллекцию. – А мне свистел, что устал и к экзаменам готовиться. – Одно другому не мешает, – пожал плечами Хасеки. – Мог и выделять иногда пару дней на подготовку. – На подготовку он явно много времени уделял… – поморщился Ракуда. И вышел из комнаты. Хасеки аккуратно закрыл шкаф, проверив не валяется ли в нем каких-то веществ, и вышел следом, прихватив блокнот. Возможно, какой-то из кучи номеров телефонов окажется полезным. В такие моменты он почти чувствовал себя полицейским, как мечтал в детстве.