Mekas

Плоды его творения — мое ожесточенное сердце.

***

Фес. 2027.

Не каждому дано в полной мере ощутить те чувства, которые пробуждаются при возвращении к своим корням — туда, где прошло беззаботное детство, каждый уголок которого хранит отголоски радостного смеха, а будущее казалось бескрайним и полным возможностей. Любое дерево, носящее на себе отметины прошлых игр, любой камень будто оживает, рассказывая свою историю, собирая воедино ускользающие воспоминания и вызывая нежную улыбку. Блейду никогда не представлялась возможность побывать в месте, где началась жизнь человека, которого мир окрестил изгоем, месте, где зародилась его суровая натура. Он не был знаком с истинной историей альфы, чьи немногочисленные слова и взгляд, периодически выдающий глубокую душевную боль, говорили сами за себя. Единственное, что он твердо знал, — внутри Юнги таится что-то необъяснимое, что словно по мановению волшебной палочки смягчает его жестокость, придавая его действиям оттенок правомерности и находя своеобразное оправдание его поступкам. Жизнь… простое слово, превосходящее ценностью все сокровища мира. В далеком Фесе Юнги питал надежду встретить старость с Хосоком. Часто он представлял себе это, сидя с братом у озера, с ободранными коленями, но с лучезарной улыбкой, предвкушая рассказы о грядущем визите в его скромный дом. Там вторая половинка Хосока, полный заботы спутник, накроет богатый стол и посадит племянника ему на колени, а потом они будут просто существовать. Радоваться совместным мгновениям, проживая день за днем. Жить… А живет ли он сейчас на самом деле? В тех незатейливых образах прошлого Юнги разглядывал квинтэссенцию своего беззаботного детства: дом, где царили радость и душевное тепло, любящие люди вокруг, поддерживающие во всех ситуациях. Эти воспоминания в его сознании сияли ярчайшими цветами, служа надежным оплотом надежды и уверенности в грядущем. Заветные грезы, некогда согревавшие сердце и дававшие импульс к движению. А что теперь? Не осталось и следа от наивного ребенка с открытым сердцем. Теперь Юнги вынужден влачить тяжелое существование, поглощенный безмолвной скорбью из-за тех, кто в одночасье нанес ему глубочайшие раны, не поддающиеся исцелению. Безжалостно обрекли его на вечные страдания. — В детстве было столько ран: первый гвоздь в ноге, разбитые колени. Тогда лечили подорожником, не то что сейчас: родители чуть ли не душат своей опекой, боясь дать ребенку почувствовать настоящий вкус жизни. Они уверены, что оберегают своих детей, оправдывая каждое свое действие, заваливают их чрезмерной заботой, но за этим прячется лишь страх перед собственным прошлым, и взрослые сразу хватаются за аптечку. Им ли не знать, как мы выживали, — хмыкает Юнги, разглядывая перед собой гладь воды. — Когда ты мчишься домой с рассеченной головой, потому что сам свалился с дерева, а боишься больше взбучки, чем осмотра ран, — слышит Блейд равномерный голос альфы, стоявшего к нему спиной. — Все мы когда-то были детьми, и у каждого своя история. Кто-то предпочитает забыть ее, кто-то с теплотой вспоминает даже самые болезненные моменты, находя в них своеобразное умиротворение. — Какое воспоминание дарит вам покой? — неожиданно интересуется Блейд, внезапно почувствовавший потребность узнать, что хранит в памяти человек с таким насыщенным жизненным опытом. — Руки моего папы, Блейд, — еле слышно отвечает Юнги. — Одним лишь прикосновением исцеляющие любые душевные раны, — он умолкает, будто нечего добавить, но на самом деле стойкий альфа стоит под тяжестью памяти с раздирающим горлом. Внешне невозмутимый и хладнокровный, внутри же истерзан невидимой силой, которая разрывает на части каждый день, безжалостно царапая и уродуя изнутри. — Я до сих пор чувствую его запах… Возможно, завтра я ненароком забуду его улыбку, забуду тот истинный оттенок глаз и родной голос, что когда-то был воистину невероятно теплым, как убежище для израненных душ, особенно у той постели перед сном, когда так отчаянно кутаешься под одеяло из-за воображаемого монстра под кроватью. Но я до самой смерти не забуду жизнь без него. Жизнь без того, кто был нужен всегда, а с момента потери стал необходим как воздух, которого мне так не хватает. Нужен просто так, без причины, тот, кого мы в этой жизни можем назвать только одним словом с момента рождения, — Блейд стоит, опустив голову и вслушивается в слова. Возможно, мужчина, стоящий перед ним сейчас со следом влаги на щеке, кажется сильным, но даже у камней есть сердце. И он изо всех сил пытается сдержать дрожь в руках, потому что Блейд знает, что это значит. Он видел раньше — эту сдержанную ярость, этот отчаянный блеск в глазах, эту трещину в его непробиваемой броне. Это Юнги на грани. И Блейд делает то, что умеет лучше всего — он просто присутствует. Не задает вопросов, не дает советов, не пытается успокоить. Он просто стоит рядом, молчаливой стеной, готовый подставить плечо, если Юнги вдруг пошатнется. Тишина длится долго. Кажется, что даже воздух вокруг них загустел от напряжения. Блейд чувствует, как его собственное сердце начинает биться быстрее, вторя лихорадочному ритму в груди босса. — Мне известно, что твои родители оставили тебя. Я понимаю, что ты не испытал того, что положено каждому ребенку в этом мире, — разворачивается к нему лицом Юнги. — Возможно, ты очень сердишься на них, и это вполне оправдано. Я лично оправдываю тебя, потому что за каждое совершенное действие следует своя реакция, но мне бы хотелось… не требовать, а попросить не судить их слишком строго. Сохрани в себе хоть немного благодарности перед ними за то, что без твоих родителей, какими бы они ни были, один обреченный человек не повстречал бы тебя на своем пути и не смог бы прожить жизнь так, как получилось с начала нашей встречи. С тобой бок о бок. Он просит… Юнги, привыкший отдавать приказы и отличавшийся жестким нравом, вдруг проявил трогательную заботу о его прошлом и продемонстрировал сочувствие к чужой боли. Юнги, с едва заметной искрой надежды, просит — не истязать себя и не питать ненависть к родителям. Блейд в замешательстве. Всю жизнь альфа носил в себе эту незаживающую рану, пропитанную ненавистью и терзаемый вопросами, на которые не было ответов. За что? Но ни разу он не пытался найти объяснения, возможно, Юнги прав, и настало время вдохнуть полной грудью? Они повзрослели и будут жить дальше, несмотря ни на что. Не пришло ли время покончить с этой разъедающей и затягивающей в бездну ненавистью? Юнги молча наблюдает за борьбой в преданных ему глазах и ощущает лишь понимание. Тот мальчишка, что прикрывал его спину, не страшась за свою жизнь, кидался под пули. Блейд уверенно шел с Юнги навстречу верной гибели, не уточняя, слушая и балансируя на острие судьбы с одной целью: во что бы то ни стало защитить. Оградить. Сберечь. И Юнги доверил ему свою жизнь, так же, как и оберегал своего соратника, отправляя альфу в бой с десятками нарковоинов, и каждый раз ждал его возвращения живым. Возможно, Юнги не говорит ему об этом, но Блейд для него — как Хосок, человек, которого мужчина не может потерять. Он стал слишком близок и дорог. Альфы по своей сущности немногословны, и как раз в этом молчании заключено достаточно чувств, которые было бы сложно выразить словами. Но им это и не нужно. — Вы впервые попросили меня, и я долж… — Ты не обязан, — перебивает его Юнги, приближаясь на шаг. — Это была просьба от старшего брата, Блейд. И лишь тебе решать, следовать ей или проигнорировать. Тишина служит ответом. Блейд принял решение для себя, и Юнги это видит — ему этого достаточно. Отныне альфа сделает новый вдох и научится дышать, но теперь уже без боли. Он научится. И Юнги обещает ему, что будет легче, и впервые заключает соратника в братские объятия, позволяя уткнуться в свое плечо с открывшейся надеждой на будущее. Убедившись, что босса невозможно уговорить хотя бы на минимальное сопровождение, Блейд, с неохотой уступая, оставляет альфу одного, давая ему шанс раствориться в потоке личных воспоминаний, встретиться с болью. Оказавшись в одиночестве, Юнги, сильнее кутаясь в свой плащ, уходит в хорошо знакомый переулок, эхом отзывающийся прошлым. Забытое поселение давно отрезано от людской суеты: постройки обветшали и накренились, а сады утонули в сорняках. Проходя мимо того места, где когда-то стоял прославленный ларек его папы, теперь зияющий пустотой, Юнги ощущает призрак запаха свежего хлеба и, с тоской во взгляде, направляется к истокам своего пути. Дом. Понятие растяжимое. Но для Юнги дом — это там, где Чонгук. Там, где улыбка омеги и молочные щеки сына. С момента изгнания Юнги ни разу не возвращался сюда. Мужчина всеми силами старался избегать визита в место детства, но сегодня обстоятельства пересилили его. Папе альфы исполнилось бы ровно семьдесят, если бы он был жив. И этот юбилей заставил Юнги перебороть себя, усмирить свою волю и все-таки приехать, набравшись смелости. — Ну что, Кас? — говорит в пустоту Юнги, наконец остановившись напротив того самого дома, где, если прислушаться, до сих пор слышны душещипательные крики мольбы и отчаяния. — Уверен, ты не рад меня видеть, однако взглянуть на плоды собственной беспомощности, ты был бы не против, — оглядывается он, будто ищет глазами того, к кому обращается, и делает шаг, толкнув калитку. Старый дом на краю деревни, укрытый густым лесом. Его покосившаяся крыша, увенчанная мшистыми плитами от долгих лет одиночества, а окна завуалированы прочной паутиной. Каждая доска пола, покрытая древесной пылью, хранила в себе шепоты давно ушедших дней, которые так терзают одну живую душу. — Если бы этот дом мог говорить с живыми, то они завидовали бы мертвым, желая лишь не слушать или забыть и избавиться от его истории, что здесь происходило когда-то, — грустно усмехаясь, касается потертой краски Юнги и входит внутрь с жалобным скрипом. Стены несут на себе явственные отпечатки минувших лет: трещины, подобно глубоким бороздам, повествуют о сильных штормах и ливнях, обрушивавшихся на них в течение долгих десятилетий. Краска, некогда ослепительно белая, теперь поблекшая и испачканная, деревянные полы под ногами издают скрип при малейшем шаге, словно выражая недовольство пришедшим. Солнечные лучи проникают сквозь окна, образуя нечеткие полосы, едва пробивающиеся сквозь толстый слой пыли. Внутри царит холод, но даже в самую сильную жару ощущается дух былого, наполненный ароматом старинной мебели и уцелевших листов пожелтевшей книги на стеллаже. Любимые сказки перед сном Хосока. Юнги совсем не хотелось сюда возвращаться, потому что абсолютно все здесь заставляет отвлечься от реальности и окунуться в историю, которая будто бы ждет подходящего момента, чтобы вновь быть услышанной…

Фес. 1995.

Металлические прутья. Удары. Их много. Юнги, полный горечи, протирает лицо тыльной стороной руки, часто моргая под натиском резкого голоса отца, нависшего над ним. Пьяные вопли, не щадящие родного сына, сопровождаются градом ударов. Кас снова в стельку пьян, проигрался в пух и прах в карты. Юнги бросает взгляд на папу, ища поддержки, но тот бессилен помочь: омега неподвижно лежит на полу с рассеченной губой и без сознания, жертва ярости Каса, который, ударив зареванного омегу головой о стену, переключился на сыновей. Юнги, услышав шум из коридора, мгновенно спрятал Хосока в шкаф, едва успев запереть дверцу, как его самого схватили за куртку и, словно щенка, потащили на кухню, где, к ужасу мальчика, уже находился его папа, поверженный на пол. — Вы нахлебники, я говорил ему не плодить сброд, потому что знал, что вы повиснете на моей шее, — толкает мальчишку Кас, и тот больно налетев на стол, падает на пол. — От вас нет толку! Слезам Юнги нет предела, хотя он их с трудом сдерживает, насколько это возможно, не позволяя всхлипам вырваться наружу. Только не умолять. Только не просить… Домашнее насилие привычно для этих стен. Кас с жестокостью палача выносит всю свою злость на семью. Как и сегодня, проиграв трех овец, вышел из табакерки ни с чем, да еще и в долгах, а после заняв у своего старого сослуживца на выпивку, напился в его доме. — Смотри, до чего вы меня довели, выродки, — откидывает табуретку мужчина и с диким взглядом вновь натыкается на сына. В страхе навлечь очередную волну раздражения отца, Юнги сжимается. Бог позабыл о нем. Мальчик инстинктивно отползает и сжимается клубком в углу, прижимаясь спиной к ножке стола, чтобы не стать мишенью. У него сердце колотится так, будто сейчас вырвется из груди, пробив грудную клетку. Но, к сожалению, Юнги знал этот взгляд — дикий, как у загнанного зверя, готового рвать все вокруг. Кас, шатаясь, шагает ближе, его кулаки сжимаются и разжимаются, а дыхание отдает перегаром и злобой. — Ты, мугродье, — выплевывает мужчина. — Думаешь, я тебя пощажу? — Юнги не отвечает, только шмыгает, борясь с тошнотой от боли в боку, куда, как ему кажется, насквозь пробили прутья, а следом стол добавил — оставил синяк. В углу комнаты, в тени старого комода, начинает приходить в себя омега. Сегодняшний проигрыш в карты был лишь искрой, разжегшей пожар, который тлел годами. Кас, когда-то крепкий работяга на ферме, им и остался, вот только сломленный долгами и бутылкой, видел в семье исключительно обузу для себя. — Вставай, ничтожество! — рычит он, хватая Юнги за ворот и одним рывком поднимая брыкающегося сына. Без капли человечности волочит его на холодную улицу. — Я тебе покажу, где твое место. Кас грубо бросает ребенка в сугроб и, не обернувшись, захлопывает дверь дома. В это самое мгновение скрипит дверца шкафа — оттуда выглядывает Хосок, и его испуганный взгляд встречается со взглядом мужчины. Он застывает, не решаясь, убежать или спрятаться обратно, когда ловит на себе сердитый взор. Кас смотрит на него, и на короткое мгновение в его зрачках проскальзывает что-то необычное, но ярость быстро возвращает его взгляду прежний дикий блеск. — И ты здесь? Убирайся в свою конуру! — машет Кас рукой, опрокидывая зеркальце со стены, и осколки разлетаются по полу, как напоминание о разбитой жизни. Хосок, сжавшись от беззвучного плача, больше не высовывается. Каждый раз, оказываясь выкинутым на улицу, дрожа от обиды и холода, Юнги не понимает одного: почему он не умирает? Маленький альфа ползет по снегу, не в силах подняться, и доползает до стайки — той самой, что служит ему… спасением? От холода сводит конечности. Насколько это возможно, он поднимается на ноги и плюхается на стог сена, найдя убежище, и дает волю слезам. Ночь тянется бесконечно. Когда Кас наконец обессиленно рухнул в кресло издавая храп пьяного сна, Хосок аккуратно выбирается из шкафчика. И легонько проведя ладонью по щеке омеги, снова потерявшего сознание, направляется во двор. Хосок больше не звал его — у Юнги было то единственное место, куда, как указывал их отец, следовало сыну идти. Быстро вернувшись, Хосок срывает с постели покрывало и спешит к брату. Юнги лежит на боку, еле дыша, обхватив руками бока. Хосок, подобравшись ближе, накрывает их от пронизывающего февральского холода и, подложив ладони под щеку, не сводит взгляда с дрожащих ресниц, покрытых влагой. Хосок нисколько не сомневается, что Юнги заметил его присутствие и, чтобы не выдать себя, прекратил рыдания, стараясь переносить мучительную боль в молчании. Брат никогда не показывает ему своих слез, он только защищает. — Юнги… — Не бойся, — слабо проговаривает альфа, не открывая глаз, тем самым опережая уже привычные слова младшего брата. — Я рядом с тобой, — и Хосок прижимается к нему ближе. Все как всегда. И только Юнги знает — утро принесет новые синяки и ту же тьму, ведь в этих стенах надежда была призрачной роскошью, которой у них не было, нет и никогда не будет. Юнги внезапно возвращается в реальность, с опозданием осознавая, сколько времени он провел, застыв на кухне, месте, где чаще всего разворачивались все события. Он двигается дальше, оказываясь в их с Хосоком спальне. Комната, полная нереализованных планов. Гардероб, два спальных места. Здесь Хосок обнимал его. Осматривается. Вот Хосок вбегает в дверь с улыбкой, поздравляя с днем рождения. Вздох. Они обнимаются… Сглатывает. Юнги обещает всегда защищать брата и, закрыв ему уши ладонями, молится, чтобы разъяренный отец не зашел к ним. Слеза по щеке. Вот Кас душит его посреди очередной ночи, потому что ему просто захотелось избавить себя от обузы. Жмурится. Синяк под глазом папы и разрывающий сердце крик Хосока из коридора… Задыхается. Юнги отшатывается под напором боли и с усилием заставляет себя сесть на кровать, на которой лежит потрепанный мишка. Игрушка Хосока. Маленький, выцветший от времени, с оторванным ухом и криво пришитой пуговицей вместо глаза. Он помнит, как брат таскал его с собой повсюду, даже когда стал старше. Теперь этот мишка — единственное, что осталось от него в этом забытом Богом месте. Боль пульсирует в висках, отдаваясь эхом в каждой клетке тела Юнги. Всегда сдержанный, сейчас он уязвим. Альфа поднимает руку, ощущая влажность на кончиках пальцев. Слезы. Совсем немного, но достаточно, чтобы оставить очередной след на бледной коже. Следы терзаний былого времени. — Люди и животные разделены, и только твою шкуру ошибочно запихнули в человеческое обличие, — говорит Юнги. — Но даже для животных это было бы оскорблением. Ты ведь и не был человеком, не запятнаешь и зверей, потому что ты, Кас, всего лишь гниль, был ею при жизни и останешься после. Воспоминания накатывают волной по новой, смывая остатки разума, и Юнги хорошо помнит, правда, мало, но смех Хосока, его солнечная улыбка, объятия, всегда такие теплые и искренние, перевешивают и затмевают всю темноту. Хосок — луч света. — Мне тебя не хватает. Знаешь, эта боль… когда ты ушел, когда я не успел, не сдержал свое слово, меня поглощает, брат, — капелька срывается и падает на игрушку. — Жизнь без тебя — не моя жизнь. Когда я родился, ты был частью меня, частью души. Ты должен был жить… отобрали. Мою жизнь у меня забрали, отняли… Я знаю, ты бы сейчас обнял меня и сказал продолжать двигаться дальше, что ты рядом, несмотря ни на что. Тогда скажи, когда половина моего сердца лежит за тем забором, можно ли забыть и научиться дышать, брат? У меня не получается, — грустно усмехается альфа. — Столько лет, каждое утро мой первый вдох происходит с болью. Я с ней просыпаюсь, с ней засыпаю. Юнги делает все, потому что знает: у каждого будет свой конец. А пока альфа до него не дошел, то он просто обязан существовать. Будучи уверенным, что брат смотрит на него оттуда, а значит, у него нет права сдаваться, только радовать одну душу, что при жизни не познала счастья, выполнить последние желания брата. В этой самой комнате Юнги обещал Хосоку быть храбрым, но как им быть, когда мир утерял краски? Альфа теперь отец, и его сын — частичка того, что в нем осталось. Знает, что не имеет права думать о смерти, потому что в ответе за двоих важных ему людей. Юнги столько, сколько сможет, подарит им остатки своей жизни. А пока…

***

— Это невозможно, — придерживает дверь альфа, не позволяя парню сесть во внедорожник. — Блейд, если бы слово «нельзя» хоть что-то значило в этом доме, то я бы никогда не стал супругом твоего босса, — Чонгук теряет самообладание. Он только что уложил сына и теперь пытается уговорить упрямого альфу отвезти его к мужу. — Заводи машину немедленно! Хуже характера Юнги может быть только нрав его супруга. Блейд, вынужденный разрываться на части после рождения их сына, почти забыл, что такое сон. Хотя Чонгук и сохранил свою наивность, но когда дело касалось Юнги, то проще было повеситься, чем заставить парня не беспокоиться и не стремиться к своему мужчине. Омега был неудержим. В нем будто просыпалось что-то такое, отчего, если бы потребовалось, он бы пошел по головам ради мужа. Бывали дни, когда Чонгук приезжал в клуб, где пару раз задерживался Юнги, и, игнорируя останавливающего его Тэхена под взглядами влиятельных людей, увез мужчину домой. Затем он приехал к ангару во время важной сделки. Но ему было все равно, Юнги не позавтракал, и поэтому Чонгук заставил альфу поесть на глазах у всех, радуясь, что муж не оставил и крошки. Конечно, после таких случаев Блейду приходилось извиняться и долго объясняться за то, что он не может остановить Чонгука, но альфа лишь отмахивался. — Босс, даже вы его не можете остановить, что уж говорить обо мне? Юнги на его слова только усмехнулся и вернулся в ангар. А сейчас, едва оставив Юнги в его родном городе, Блейд вернулся в особняк, как упрямый омега, узнав о его одиночестве и нежелании видеть кого-либо, тут же накинул плащ поверх пижамы и, обутый в домашние тапочки, занял стойкую позицию возле машины. — Босс лишит меня головы, — обреченно выдыхает Блейд. — Если не отвезешь, то я лично это сделаю, — решительно заявляет Чонгук, усаживаясь на переднее сиденье. — Поехали. Блейд смиренно отходит от машины и, кивнув своим подчиненным, чтобы следовали за ними, садится за руль. Путь в обратном направлении занимает около часа. Чонгук, погруженный в свои мысли, пристально смотрит на дорогу. Он осознает, что ставит Блейда в затруднительное положение, но не был в силах оставить Юнги в одиночестве. Если любимый страдает, а Чонгук уверен в этом, то он разделит с ним терзания, но не оставит. Чонгук плотнее кутается в свой плотный плащ и, поджав ноги, откидывает голову. — Все омеги такие? — прерывает тишину Блейд, удерживая руль в одной руке. — Какие? — отвлекается на него Чонгук. — Заботливые. — Я не знаю, — честно признается омега. — Но когда твоему альфе плохо, ты это чувствуешь и сделаешь все лишь бы быть в этот момент с ним. Юнги нуждается в этом, ведь он всегда один, — задумывается. — Зачем ему я, если он справляется в одиночку? Не будет этого! — твердо заявляет Чонгук и вновь косится на притихшего водителя сбоку. — Почему ты не дашь себе право быть счастливым? Не найдешь омегу и не проживешь с ним до конца своих дней? Такой, казалось бы, простой вопрос выбивает Блейда из колеи. Что ответить, когда в голове сразу всплывает Джин? Чертов японец. — Я не думал об этом, — увиливает от ответа мужчина. — Знаю, что вам не положено и все такое, — закатывает глаза Чонгук. — Вы, альфы, только и делаете, что бегаете туда-сюда, решаете дела с серьезным видом, а потом купаетесь в клубах, как у того странного омеги, но только ваши деньги не подарят вам тепла. Они не поддержат, не возьмут за руку в трудную минуту. — Ты вроде молод, а рассуждаешь по-взрослому, — замечает Блейд, не сводя глаз с дороги. — Теперь мне ясно, почему ты так сильно запал в душу моему боссу. — А ты хороший, но лишаешь себя счастья, — выдыхает Чонгук. Не лишает, но скрывает, потому что их никто не поймет. Для Чонгука Блейд словно родной брат, неизменно находящийся поблизости. Вероятно, он поступает так, движимый чувством долга, как может показаться со стороны, но омега придерживается иного мнения. Чонгук замечает его ласковое отношение к их с Юнги ребенку, не забывает моменты, как Блейд мимоходом интересуется о самочувствии их семьи. Рядовому альфе на рабочем месте не было бы до них ровно никакого дела, но для него они важны. Когда Блейд въезжает в Фес, уже темнеет, и альфа запоздало понимает, что он не знает, куда двигаться дальше. Не помнит, в какой стороне находится дом Юнги. Чонгук же, наоборот, не теряется и просит ехать вдоль переулка, заглядывая в окна домов. В одном из таких виден едва заметный свет, возможно, лампочка, и чувство омеги требует проверить свою догадку. Не ошибается. Приблизившись к воротам, Чонгук моментально ощущает слабый, едва различимый запах — его. Блейд следует за ним, догадываясь о причинах поведения впереди идущего парня. Придержав за ним калитку, он бегло осматривается вокруг. Гнетущая тишина и тягостная атмосфера приковывают взгляд. Не доходя до дома, Чонгук внезапно меняет направление, и альфа, не говоря ни слова, остается на месте, с удивлением наблюдая, как омега направляется прямиком к сараю. Увиденное внутри заставляет сердце Чонгука на мгновение остановиться. Юнги лежит на подстилке спиной к нему, и в груди парня болезненно отзывается каждый удар. Он моментально осознает ситуацию и возвращается к нахмуренному снаружи Блейду. — Оставь меня здесь, — просит парень, надеясь, что вопросов не последует. — Я не могу оставить, мы его даже не нашли, — упирается Блейд, не понимая такой быстрой смены в лице омеги. — Он тут… в доме, — подталкивает Чонгук мужчину к выходу. — Не переживай, я с ним, и у нас все хорошо. Возможно, нам придется остаться здесь до утра. — Но я… — Блейд, доверься мне, — и тот, вглядываясь в глаза, сдается. Чонгук выталкивает мужчину и, заперев ворота, возвращается к мужу. Истину Блейду он предпочел не открывать, опасаясь, что кому-то достанется увидеть Юнги в таком уязвимом виде. Крадучись, словно кот, Чонгук неслышно приземляется рядом, стараясь не спугнуть его сон. Омегу настораживало место, выбранное альфой для отдыха, закрадывались подозрения о мотивах, но он чуял, что здесь кроется нечто большее. На самом деле Чонгук хотел разделить с мужем эти мгновения, веря, что когда-нибудь неприступный Юнги осмелится раскрыться и поделиться тем, что томит его душу. Рассказать о своем прошлом, а пока… Сбросив с себя плащ, Чонгук укутывает им плечи мужчины, после чего обходит и устраивается рядом, обратившись лицом к его спокойному лицу. Он пристально всматривается в знакомые, почти невидимые в приглушенном свете очертания. Удерживается от поцелуя и лишь протягивает руку, нежно касаясь щеки ладонью. — Юнги… — шепчет омега. — Не бойся, — слышится Чонгуку, заставляя его вздрогнуть. — Я рядом с тобой, — тихо проговаривает альфа сквозь сон, и Чонгук не знает, от чего именно слеза скрывается в височной зоне, не понимает, что настолько ранит сердце человека перед ним, что даже во сне он обещает быть рядом, но с трудом старается не шмыгать закрывает глаза, придвинувшись ближе. Пробуждение Юнги начинается с неожиданности. Первым делом мужчина замечает Чонгука, погруженного в сон в удобной позе, с руками под щекой. Альфа не решается разбудить свою любовь, которому явно холодно, и, аккуратно укутав его во все возможное, выходит на улицу. Снаружи Юнги ждет еще один сюрприз: тихо спящий Блейд, обхвативший руль руками. — Суть человека — искать семью там, где ее никогда не было, когда настоящая семья находит тебя и молча присутствует рядом, — мягко усмехается Юнги и, еще раз взглянув на альфу, возвращается к Чонгуку. Он нежно гладит его щеку, убирает прядь и чувствует вину за то, что обрек омегу на холодную ночь, а не привычную теплую постель. — Прости меня, маленький. Я в жизни бы не пожелал тебе такого познать, — тихо говорит, вглядываясь в мирное лицо. — Зачем же ты остался… — «Это великий дар встретить свою любовь, Чонгук», — отзывается парень в полудреме, цитируя его же фразу и прокашливается. Альфа узнает слова, сказанные им на свадьбе. — А истинная любовь познается не только в радости, Юнги. Любовь — это спать с тобой на холоде в сарае и быть счастливым, потому что мне выпала честь прожить с тобой момент из твоего прошлого, прочувствовать твою боль и быть рядом в этот самый важный момент, — говорит он под внимательным взглядом мужа. — С днем рождения твоего папу, любимый. — берет альфу за руку и присаживается с поцелуем в лоб. — Не смотри так и не ругай Блейда, он был вынужден меня привезти, я ему угрожал, — Чонгук тушуется под усмешкой. — А еще он не видел тебя и я отправил его обратно. — Он спит в машине, — спокойно отвечает Юнги, и глаза Чонгука расширяются. — Серьезно? И после этого вы будете утверждать, что у вас, альфачей, нет сердца? — вспыхивает омега, позволяя убрать солому из своих волос. — Выше преданности тебе и к твоей семье, его братская любовь к тебе. — Любовь… — соглашается альфа, и Чонгук снова поднимает брови. — Ты не будешь спорить? — не верится ему. — Не буду. — И ты согласен, что он любит тебя как старшего брата? — Согласен. — И ты его любишь, да? Не пытайся это скрыть, все написано у тебя в глазах. — Как брата младшего, — подмечает он, следя за расплывающейся улыбкой Чонгука. — Блейд со мной уже столько лет, а после ухода Хосока… — альфа прерывается, и Чонгук видит, как тяжело ему говорить об этом, поэтому крепче сжимает его руку, побуждая продолжать своим прикосновением. — Твой взгляд… — наконец выдает Юнги, словно сдаваясь. — Почему ты так сильно трогаешь меня изнутри? Когда ты смотришь на меня, я испытываю столько эмоций одновременно, что иногда кажется, будто это не просто ощущения, а горячая кровь, вытекающая из разорванных сосудов, обжигающая разом все тело. — Я тебе этот уход от темы еще припомню, — прищурившись, произносит омега, надувая щеки, и слезает с их «постели». — Когда меня сюда привезли, я ожидал увидеть тебя в доме, — начинает Чонгук, стараясь говорить осторожно, заметив серьезное выражение лица. Просто так парень не сдастся. Чонгук подходит вплотную, почти касаясь его бедер, и, взяв лицо в ладони, заглядывает в родные глаза. — Почему именно это место? Юнги молчит. И Чонгук все понимает, поэтому не настаивает. — Отлично, теперь я знаю, как поступить, — с энтузиазмом произносит омега. — Отдай свой телефон и направляйся к Блейду, я скоро буду. Не успев ничего возразить, Юнги лишь достает телефон, как его тут же выхватывают и мужчину подталкивают к выходу на улицу. Блейд, как обычно, приветствует босса с сигаретой и машинально готовится оправдываться, но его плеча касается рука, и он утихает под понимающим взглядом. — Юнги, — отвлекает их от беседы Чонгук, показываясь перед двумя парами глаз. — Нашего Китано доставят прямо сюда. И еще продукты, чистящие средства и тряпки. Ой, совсем забыл попросить свечи и лампочки, — без умолку тараторит омега, вызывая очередное изумление, и снова исчезает за воротами. Спустя час Юнги и Блейд становятся свидетелями того, как их нарковоины заносят в жилище полные коробки под пристальным надзором Чонгука. Блейд, избегая ненужных вопросов, хранит молчание. Стоящий рядом Юнги держит на руках сына, одетого в забавный костюмчик кролика, пока его супруг четко руководит процессом. — Чонгук, — окликает его мужчина. — Что происходит? — Скоро сам все увидишь, — таинственно отвечает парень. Поцеловав любимых мужчин в щеки, он попросит принести нужную коробку и скрывается в доме. В конце исполненного поручения омегой Юнги разрешает своим людям уехать, и как только машины трогаются с места, требует Блейда следовать за ним. — Юнги, присмотри за сыном, а Блейд мне поможет, — категорично командует Чонгук, едва мужчины переступают порог, и, протянув швабру ошеломленному альфе, с достоинством уводит его за собой. Они приступают к уборке с кухни, и после кропотливой работы Чонгук сервирует стол, поручив Блейду вынести мусор. Юнги не решается выйти из спальни. Он попытался это сделать, когда сын задремал, но ему пригрозили веником, и попытки прекратились. Укачивая капризничающего сына, альфа сам не замечает, как погружается в короткий сон, и просыпается от непонятного звука в коридоре. — Уже проснулся? — здоровается Чонгук, приближаясь к постели с улыбкой. — Обед, который мы так долго ждали, готов, пора идти, — Юнги пытается поцеловать его, но мгновение спустя в недоумении смотрит на омегу, который, легко коснувшись губ, тащит альфу за собой. — Это был самый мимолетный поцелуй за всю историю Мекаса, — проговаривает Юнги, поднимаясь на ноги и позволяя отвести себя на кухню, где замирает от удивления. В доме царил идеальный порядок, воздух был наполнен манящим запахом еды, приготовленной в новой посуде. Больше всего мужчину поразил одинокий воздушный шарик, парящий над накрытым столом. — У многих бывают разные жилища, особенно у тех, кто обладает средствами, — произносит Чонгук, обнимая мужа. — Пусть этот дом, где ты вырос, станет нашей крепостью уюта, и, возможно, со временем светлые моменты помогут залечить твои сердечные раны, — оставляет поцелуй в области сердца альфы и отвлекается на вошедшего помощника. — Как тебе, Блейд? Юнги переводит взгляд на уставшего, но довольного мужчину с засученными рукавами и ведром в руках. — Я думаю, что не хватает занавесок и нужно купить коврик для Китано, чтобы ему было где ползать, — отвечает Блейд и бровь Юнги лезет вверх. — Прошу к столу, — предлагает Чонгук и начинает расставлять тарелки. На протяжении всего вечера взгляд Юнги не отрывается от омеги. Тихий смех эхом разносится по компактной, но такой приятной кухне. Слушая историю Блейда, Юнги улыбается вместе с Чонгуком и заботливо доливает ему сок. Этот шарик, символизирующий вчерашнее важное событие для человека со шрамами, навсегда останется первым исцелением для его сердца. Чонгук ощущает искреннюю благодарность. Нежность и признательность, которыми Юнги окутывает омегу, приносят долгожданное облегчение. Он и представить не мог, что подобное чувство вообще существует, что вот так можно дышать без удушья. Чонгук наполняет этот дом, некогда пропитанный лишь страданием, смехом и счастьем, дарит тепло стенам, что были забыты всеми. А Юнги и не знает, как Блейд тайком улыбался все то время, пока они приводили все здесь в порядок. Так и должно было быть. Именно Чонгуку было предначертано перешагнуть этот порог, ведь только он способен принести умиротворение Шрамированному. Завершив трапезу, Чонгук принимается за мытье тарелок, в то время как Юнги беседует с Блейдом о рабочих вопросах на веранде. Затем он занимается сыном: кормит его, переодевает и весело играет с ним на кровати. Блейд, сменив омегу, засыпает вместе с малышом в объятиях прямо среди разбросанных игрушек. Юнги и Чонгук, завороженные этой трогательной сценой, не осмеливаются прервать их сон и, тихо покинув гостиную, направляются в спальню. — Я говорил, как благодарен тебе, Чонгук? — произносит Юнги, когда омега приближается к их постели. — Спасибо тебе. — За что же? — спрашивает он, оборачиваясь к нему и замечая ласковый взгляд. Чонгук ждет, пока тот подходит вплотную, и нежно касаясь его щеки, скользит по излюбленным чертам. — За само твое существование, — перечисляет Юнги. — За твою любовь и нашего сына, — он берется за края пижамной кофты и тянет ее вверх. — За этот прекрасный день и за все твои старания, — помогает ему снять, чувствуя нетерпеливые пальцы на пуговицах своей рубашки. Омега сходит с ума от этой близости, внимательно слушая каждое слово. Это чувство взаимно, ведь оно у них общее на двоих. — За твое невероятно доброе сердце, — отправляет штаны к ступням. — Спасибо и тебе, за твою любовь, Юнги, — говорит Чонгук, освобождая альфу от рубашки. Он прижимается к нему, предлагая свою шею для страстных поцелуев и издает протяжный стон под кусающими зубами. — А если нас услышат? — В таком случае они станут свидетелями нашей любви и услышат всю силу наших чувств, — произносит альфа и, нежно обнимая своего возлюбленного, страстно целует в не уступающие пылу губы, увлекая за собой на аккуратно застеленную кровать.