Mekas

Он был злодеем, но не монстром.

***

2030.

Чимину непосильно подняться с кровати. Бессонная ночь оставила после себя лишь опухшие веки — это все, что осталось после визита в дом человека со шрамами, и уже не важно, на лице или же кровоточащие изнутри. Омега изо всех сил пытался сдержаться, но любопытство оказалось сильнее, и он посмотрел видеообращение Чонгука. Теперь все внутри спутано и болезненно пульсирует. Чимин не понимает, что именно так сильно его подкосило, почему он не может взять себя в руки. Возможно, это ревность, горечь или безответная любовь, за которую альфа даже не чувствует необходимости отвечать. А Юнги и не обязан. И это еще сильнее душит, парализует тело, выплескиваясь наружу слезами. С некоторым усилием Чимин поднимается с кровати, бросив взгляд на часы. Время пришло. Все идет по стандарту: униформа, прическа, сумка в руке и шаг за порог.

***

Погруженный в свои мысли, Юнги не реагирует на звук открывающейся за спиной двери, не отвечает на небрежно брошенное «на выход» и тихие шорохи. Он лишь вздыхает, поднимаясь на ноги, и склоняет голову, разворачиваясь и протягивая руки, на запястьях которых тут же защелкиваются знакомые браслеты, необходимые в подобных местах. Как и всегда, конвоиры хранят молчание, ведя приговоренного к смерти. Юнги и не требуется их руководство. Он уверенно продвигается по запутанным переходам, бросив мимолетный взгляд на затихшего пса, который сидит, смирно сложив лапы. Поднявшись по ступеням, альфа замирает в ожидании перед дверью. Чимин, проходя по коридору, замечает альфу в окружении. Юнги стоит вполоборота, с гордо поднятой головой, в глазах читается усталость, и, как обычно, внешне он кажется непоколебимым. Омега на секунду удивляется тому, что мужчина немного окреп, стал шире в плечах. Мускулы под его одеждой непроизвольно бросаются в глаза. Юнги ежедневно тренируется, парень узнал об этом случайно от болтающих охранников. Чимин старательно отводит взгляд от мужчины, погружаясь в безмолвное ожидание момента, когда двери, наконец, откроются, впуская их внутрь. Юнги заводят последним, и его сразу же усаживают на стул, оставляя наедине с непривычно молчаливым омегой, который неподвижно замер в центре помещения, спрятав кисти рук вглубь карманов. Чимин прикусывает внутреннюю сторону щеки, и его до сих пор выдает волнение, возникшее после того поцелуя, но Юнги даже не пытается обернуться. Ему нет необходимости видеть, чтобы понять, что происходит с парнем за спиной. — Я консультировался с самым квалифицированным юристом в этом городе, — произносит Чимин, нарушая тишину, но не решается занять место напротив альфы, оставаясь стоять и переступая с ноги на ногу. Юнги сохраняет молчание, устремив взгляд прямо перед собой, и он продолжает: — Что забавно, этот адвокат посоветовал мне побеседовать с родственниками твоих жертв. И только потом до меня дошло, что ты не оставил в живых никого из них, ни одной живой души. — Однако у них есть потомки, продолжающие их род, — невозмутимо возражает Юнги. — В детском приюте предостаточно наследников. Подождите, пока они не повзрослеют, и тогда вы сможете устроить встречу, обсудить все и сфабриковать новое обвинение. — Почему ты так несерьезен? — не выдерживает Чимин, устремляя взгляд в безликий потолок. — Разве? — отвечает он вопросом на вопрос, но отнюдь не с целью разозлить или уклониться от ответа. — Дети умеют ненавидеть тех, кто их лишил семьи, и придет день, когда чувство ненависти пропитает каждое из их сердец. Вряд ли кто-то допустит мысль, что, возможно, родители тоже не были святыми, но до последнего каждый будет винить исключительно одного — меня. — Возможно, ты прав, — выдыхает Чимин после секундной паузы. — Ты убийца в их глазах. Даже то, что ты не бросил сирот на улице, хотя мог бы, и поступил лучше, чем другие, в чем я уверен, они бы не оставили их в живых, не обращая внимания на то, что это дети… — Зачем? — отвлекает омегу от темы Юнги. — Я хотел найти выход, — честно признается парень, занимая свое место напротив и не смело поднимая на него взгляд, сталкивается с пронзительными глазами. — Я спросил, и он ответил, что его ответ мне не понравится. — Можно сколько угодно бегать от правды, от преступлений: планета круглая, бегай кругами сколько пожелаешь, но от себя не сбежать, — он снова это делает, отворачивается с холодным спокойствием. Чимин уже не реагирует, внимательно слушает его голос. — Если бы я хотел, то не сидел бы здесь в ожидании конца, — тише добавляет Юнги. — Почему ты здесь? — вопрос, который не дает покоя омеге. — Почему не продлил жизнь? Ведь люди сделают все, чтобы только смерти избежать, а ты? — не понимает Чимин. — Здесь мы с ней лицом к лицу, а там я был в ее обличии и тенью касался мою семью, — по альфе видно, как эта тема дается ему с трудом. — Я чувствовал ее холодное дыхание в спину моего маленького сына, Мистер Пак, — при упоминании о миниатюрном отражении любви мужчины, горло Чимина перехватывает. — Ты считаешь, что из-за тебя умирали все твои родные и думаешь, что по твоей вине может произойти то же самое с ними, — продолжает за него парень. — Уже не считаю, я это прожил и знаю, — устало проговаривает Юнги, возвращая взгляд к наручникам. — Я искренне верил, что силен и смогу защитить их с моим то положением, но к сожалению есть мгновения, секунды, которых хватало, а после уже ничего нельзя было изменить. — Почему ты так уверен, что без тебя их не тронут? — задумывается парень. — Потому что они получат то, чего хотят, — поднимает на омегу глаза Юнги. — Меня мертвого. В подобных ситуациях существовало мнение, что если человек преступил закон и нарушил данную присягу теневому обществу, а также обзавелся семьей, то автоматически его близкие становились соучастниками и подвергались общественному осуждению. Накопленные обвинения, часто без убедительных доказательств, ждали своего часа в архивах. И эти же материалы извлекались на свет в те трагические моменты, когда омеги и дети становились жертвами насилия, чтобы оправдать истинных преступников, оставивших невинных в могиле. Юнги предвидел каждую деталь. Как только условное соглашение на том мосту вступило в силу, вся документация, дубликаты и любые записи, имеющие отношение к Чонгуку, были ликвидированы в поле зрения альфы. Это было одним из трех жестких условий сделки. После выполнения первого пункта в силу вступил второй — гарантия безопасности Чонгука и их ребенка. Втайне от омеги, Юнги аннулировал брачный договор, оставил пустую графу об отце в свидетельстве о рождении сына и переоформил некоторую недвижимость, как в Мекасе, так и за рубежом, на их имена. Затем он тщательно удалил свое имя из всех записей, связывающих его с ними. Фактически, альфы никогда и не существовало в их жизнях. Отсутствие Юнги — залог мирного будущего семьи. И никто не сможет предъявить обвинения невинному гражданину или совершить противоправные действия, пользуясь неправомерной защитой. Мужчина конкретно лишил государство возможности действовать, связал их по рукам и ногам, глазом не моргнув пожертвовал самым ценным, тем, ради чего они и пошли на это соглашение, — самим собой. Кланы, тесно сотрудничавшие с Юнги и объединившиеся в финале, не остались в стороне от происходящего. В обмен на гарантию продолжения их незаконной деятельности и неразглашения информации об их участии, они предложили свое покровительство семье Шрамированного. Таким образом, они добровольно подписались на тайное опекунство над Чонгуком и его наследником. Юнги, известный своей рассудительностью и короткими речами, никогда не планировал предавать своих союзников. Однако, увидев такую возможность, предоставленную самими картелями из страха за собственную шкуру, он ее не упустил и пообещал хранить молчание. Последней просьбой было время. Юнги, едва успевший прижать к себе новорожденного сына, попросил о возможности побыть с ним. Разумеется, его желание было проигнорировано, никто не собирался идти навстречу. Однако время, необходимое для выполнения поставленных условий, и последовавшее за этим затишье в сфере наркобизнеса, дали мужчине шанс продлить драгоценные мгновения. Юнги удостоился увидеть, как его ребенок делает свои первые шаги. Чонгук, не подозревавший о планах мужа, ощущал смутное беспокойство. Юнги до последнего момента старался успокоить его, не раскрывая горькую правду. Он не хотел заранее омрачать их семейную идиллию печальными новостями. Сначала альфа обдумывал инсценировку собственной смерти, но обман любимого человека на пороге смерти казался ему недопустимым. Поэтому Юнги всячески откладывал неизбежную беседу, стараясь сохранить в доме ощущение безмятежности и радости. Улыбка Чонгука была для Юнги словно пища, придающая силы. Каждый день, проведенный с ним, ощущался как решающий. Он отгородился от внешнего мира, сосредотачиваясь на семье, и лишь изредка, когда омега крепко спал, покидал дом по важной необходимости и возвращался до его пробуждения. — Времени почти не осталось, — с оттенком печали выводит Чимин альфу из задумчивости, пристально изучая поверхность стола. — Отсчитываете дни, мистер Пак? — усмехается Юнги. В глубине души он благодарен за смену темы. Говорить о близком сердцу трудно, несмотря на весь рассказ, который был услышан и озвучен неоднократно в этих стенах. — А ты не делаешь этого в своей камере? — впивается взглядом в него Чимин. — Подсчеты — все, что остается. Неважно, бродяга ты, беглец, убийца, в общем, недостойные жизни и вообще не имеющие права жить среди людей, — подводит к общей сути мужчина. — Но вот почему этим занимаетесь вы? — выгибает бровь Юнги. — Просто ты — часть моих обязанностей, — открыто врет омега, прямо смотря в глаза, не обращая внимания на насмешку на губах альфы. — В вашей работе вешают сверху сроки, приписывают чужие грехи и не сидят напротив как равные, интересуясь жизнью. Нас ведь не считают за людей те, кто в форме, — скользит взглядом по хрупкой фигуре. — И нет смысла их в этом винить, потому что это их обязанности, а преступление — это нарушение закона. Все должно быть в балансе. — Но ты для меня не преступник и не убийца! Слова слетают с губ Чимина быстрее, чем он успевает их обдумать, и Юнги на мгновение замирает, погружаясь в глубину этих зрачков. Он тонет в проявленной к нему человечности, и впервые не возникает желания сопротивляться. Больше нет времени размышлять о чужой жалости к себе, о том, как прежде это выводило бы его из себя. Независимо от чувств Чимина, для альфы это приобретает особую важность, которую, к сожалению, он познал, стоя одной ногой в могиле. В любом случае, парень стал для Юнги олицетворением доброты и тепла, что навсегда останется в памяти… при жизни. Если бы мужчину спросили, хотел ли бы он видеть этого омегу в последние минуты, он бы не стал отрицать. Ведь даже умереть на глазах у ангела, посланного свыше, — это своего рода исцеление для одной израненной души. — Я навещал твоих близких, — произносит Чимин, нарушив молчание. — В вашем особняке повсюду твои изображения, — подмечает он, глядя на затихшего альфу. — Китано тоскует по тебе. Считает своим героем, — Чимин намеренно отводит взгляд, не желая быть очевидцем чужого страдания. Не из-за неспособности перенести это, а потому что этого требует ситуация. Это нужно спокойному, бесстрастному и крепкому духом человеку. Юнги хранит тишину, внимая словам омеги, и чувствует, как постепенно, издевательски невидимые пальцы, пробираются к его горлу. Чимин извлекает телефон из своей сумки, находит требуемый видеофайл и, передавая его Юнги, поднимается со стула…

2029.

В этот день не было слышно птиц, небо, затянувшись тучами, ждало итога счастливой жизни. Душераздирающие крики и плач — все, что слышит Юнги. В доме, который недавно считался крепостью, стоят вооруженные люди. В центре — трое из правительства, напротив них — хозяин особняка. Последний хранит молчание, пока наручники туго застегивают на его запястьях, и чувствует, как позади Блейд, едва удерживая плачущего Чонгука, сам по частям рушится, наблюдая за происходящим. Китано со второго этажа, вырываясь из объятий дедушки, надрывая горло, заходится в очередном захлебывающемся плаче. Даже повар, стоя за углом кухни, тихо мочит фартук. — Отпусти меня, Блейд! — не умолкая вопит Чонгук, вырываясь из чужого захвата и, не обращая внимания на свой измученный вид, пытается добраться до мужчины, который изо всех сил старается сдержать свои эмоции под непроницаемой маской, стоя к ним спиной. — Блейд, отпусти! Они забирают его! — Джин, наблюдающий за происходящим со стороны, не решается подойти и отводит взгляд от омеги, потому что смотреть на него оказалось выше его сил. — Нет, снимите с него наручники! Юнги, не дай им увезти тебя! — Мин Юнги, вы обвиняетесь в совершении ряда преступлений и систематическом нарушении закона. Вы будете заключены под стражу до суда, где будет решена ваша дальнейшая судьба, — ледяным тоном произносит альфа в галстуке, и даже Чонгук на мгновение умолкает. Чонгук, Чонгук… как мантра в голове альфы. Юнги неумолимо вел ситуацию к такому завершению, хотя он и пытался договориться в конце разговора, но Чонгук не намерен был отступать, выслушав весь рассказ мужа. Не готов был отдавать альфу. Шрамированный держится до последнего. — Прошу вас, — произносит стоящий с боку человек в униформе, указывая на дверь, и Юнги, словно очнувшись, бросает взгляд на омегу через плечо. Тот замирает, чувствуя, как дыхание перехватывает, он не дышит. Это их последнее прощание… Чонгук видит это в его глазах. — Не надо… — Поцелуй нашего сына, — просит Юнги. — Нет, — шепчет он, словно в бреду, и на долю мгновения Блейд ослабляет давление, когда встречается с глазами своего босса: в памяти всплывают недавние наставления и просьба. Где-то наверху, в комнате, слышны новые приступы истерии Китано, и Юнги невольно смотрит в сторону лестницы. Еще часами ранее любящий отец стоял там, в его детской, с нежностью и трепетом, укрывая одеялом, чтобы оградить от холода своего ребенка. Напряженная челюсть и капля влаги предательски скользит по лицу мужчины. Чонгук, не в силах больше терпеть, внезапно срывается с места пользуясь замешательством Блейда и стремительно бросается вперед, впиваясь в мужа мертвой хваткой отчаяния. Такие тяжелые сейчас цепи не позволяют обнять любимого в последний раз, и Юнги, положив ладонь на бедро парня, пытается его остановить с просьбами на ухо, жадно вдыхая его аромат, чтобы забрать с собой в вечность. — Я не отпущу тебя, — судорожно вцепляется пальцами в его спину омега. — Не дам тебя забрать, прошу, не дай им разлучить нас… — Чонгук… — Нет! — в панике кричит парень, когда осознает, что Блейд, предательски отрывает от альфы. — Не смейте! — он цепляется за кофту мужчины до побелевших костяшек, как за спасательный круг, не слыша никого вокруг, даже голос любимого, взывающего быть сильным. — Нет, не отпущу, — с огромным усилием оттащив Юнги от надрывающегося парня, ведут к двери. Вой омеги и его внутреннего зверя эхом отдается в ушах. Блейд лишает Чонгука возможности сорваться вслед и с тяжестью в груди игнорирует мольбу. — Блейд, прошу тебя, я больше не смогу его увидеть! Его взгляд… Он прощался, пожалуйста, — обессиленно падает на колени перед холодным, словно айсберг, мужчиной парень. Просьба Юнги не позволяет Блейду дать слабину, которая изнутри по швам трещит. — Умоляю, он ведь ко мне не вернется, — непонятно, что сейчас больнее: боль Чонгука или уход Юнги. — Отпусти его, — вмешивается Джин, замечая, как омега едва не теряет сознание от разрывающих его изнутри эмоций. — Отпусти, — подходит он и, Блейд убрав руки, смотрит на замершего парня, а спустя секунды тот, спотыкаясь, бежит наружу, призывая того, кто отныне не переступит этот порог. Он не успел. Как только альфу заталкивают внутрь и запирают двери, машины начинают движение. Чонгук несется за ними босой по щебенке, не чувствуя боли. Юнги, стиснув руки в кулаки, смотрит прямо перед собой, не отрываясь, и безмолвно молит о том, чтобы бегущему сзади омеге даровали покой, чтобы утихомирили эту терзающую душу, которая, к сожалению, никогда его не простит. — Заприте ворота! — рычит Блейд, вырвавшись наружу. Он бежит за омегой, который почти добрался до ворот, откуда вереницей выезжают автомобили, покидая территорию особняка. Чонгук со всего маху налетает на стальные прутья, и альфа, услышав последние вопли, успевает подхватить парня, не дав тому рухнуть без сознания на землю…

Мекас. 2030.

Чимин не знает, сколько он простоял по ту сторону двери, но когда вошел, то застал Юнги стоящим к нему спиной у дальней стены. Он осторожно подходит к столу, замечая телефон, и, украдкой поглядывая в сторону молчаливого мужчины, присаживается. Трудно представить, какие эмоции сейчас душат сильного человека. Юнги берет себя в руки не сразу, но, расправив плечи, поворачивается и возвращается на место. Ни капли намека на слезы, на боль — все в стиле Шрамированного, который привык держаться холодно. Чимин издает тихий кашель, намереваясь разрядить гнетущую тишину. — Ты качаешься? — вопрос прозвучал нелепо, но омега не смог придумать ничего лучше, и теперь ему неловко. В сущности, альфа понял, что Чимин проявляет к нему интерес. Юнги поднимает бровь, и Чимин, сгорая от стыда, едва не скользит под стол из-за собственной глупости. — Можно и так сказать, — отвечает мужчина, едва заметно дергая уголком губы, чем еще больше заставляет парня покраснеть. — Я так много рассказал о своей жизни, но мне было бы интересно послушать и о вашей. Это не просто содействие в перемене обстановки, но и подлинный интерес. Юнги искренне стремится постичь чувства и мысли парня напротив. Ему очень интересно, осознает ли тот, что за загадочной пропажей альфы стоит он? Вероятно, нет, ведь в его нынешнем положении, находясь здесь, Юнги бессилен что-либо натворить. — У меня скучная жизнь в отличие от твоей, — скромно произносит Чимин, который в душе благодарен за чужое понимание. — Я родился в семье дантистов, у нас была своя квартира на окраине города, и нас было трое детей. Младший брат, омега, умер в возрасте восьми лет: его похитили неподалеку от школы, после чего совершили групповое изнасилование, убили и выбросили в реку, — запинается, но продолжает, отмахиваясь от болезненных воспоминаний. — Старший альфа ушел в армию, а после возвращения сыграл свадьбу и сейчас живет за границей. У него уже дети-близнецы, и они такие милые, — Юнги щурится, наблюдая, как на губах омеги проскальзывает улыбка. — На данный момент мой папа сменил работу и ушел в общепит поваром. Отец по-прежнему лечит зубы, а я после учебы устроился сюда и живу отдельно. — Значит, работа полностью устраивает? — Любая работа — это достаток, — пожимает плечами омега. — Поэтому как-то так. Юнги задумчиво скользит взглядом по столу, не решаясь задать вопрос, но очевидно, выбора у него нет. — Есть мечты или планы на будущее? — Жить, — намек в лоб. С уст Юнги срывается тихий смешок, и он принимает другое положение тела. — Женитьба? Потомство? — Юнги маскирует любопытство показным равнодушием. — Я осознал, что создание семьи — это пока не для меня, поэтому торжества не планируется, — спокойно произносит Чимин. — А что насчет твоего альфы? — Мы расстались, — быстрее, чем надо, отвечает омега и, закусив губу, добавляет. — Он, видимо, уехал, потому что после расставания я его больше не видел, но думаю, это к лучшему, — и вновь молчание. Каждый думает о своем, а Чимину очень хочется спросить кое-что очень важное для него с того момента, как он вернулся после чужого уединения. Хочется услышать, что он скажет, что чувствовал. И он решается. — Могу я спросить? — кивок. — То видеообращение твоих родных… — Что было в нем? — не до конца понимает Юнги. Однако Чимин молчит, потому что не знает, как объяснить, ведь альфе совсем не обязательно знать, что омега подсмотрел нечто лишнее. — Я же вел запись, так что можно сказать, стал свидетелем разговора… — растерянно отвечает парень. — Какие ощущения возникли у меня наедине? Что я пережил здесь? — спрашивает альфа, и Чимин утвердительно кивает. — Все то же самое, что и в наш последний раз перед моим уходом. Страдание, — честно признается Юнги, умалчивая о пролитых слезах. Омеге незачем знать об этом. — Сердце разрывается, когда смотришь на него, голос отзывается острой болью, а мысль о том, что это в последний раз, невыносима. Хочется лишь одного: прижать его к себе, вдохнуть родной аромат топленого молока и никогда не отпускать, — Юнги делает паузу и через какое-то время продолжает. — Когда Китано появился на свет, и я впервые взял его на руки, меня охватило странное чувство — словно я сам родился заново. С тех пор я не мог заснуть, не ощутив его присутствия рядом. Не мог уйти, не убедившись, что он лежит в своей кроватке, ведь только он, подобно волшебному эликсиру, залечивал все мои раны, — горько усмехается. — Ребенок — это величайший дар, но ребенок от любимого омеги — это нечто, превосходящее все слова. Моя жизнь ничто по сравнению с рождением сына. — Настолько любишь? — тепло улыбается омега. — Я не знаю, насколько достаточно сильно, но поверьте мне, Пак Чимин, если бы мне сказали, что за семейное счастье придется заплатить собственной жизнью, я бы не раздумывая отдал ее. Не один раз, а сотни, снова и снова, — Чимин верит. До этого момента ему не доводилось сталкиваться с персонажами, которых обычно видишь лишь на экране. И вдруг, прямо перед ним стоит настоящий герой, готовый без колебаний отдать свою жизнь ради благополучия близких. Мир, полный горечи и утрат, не сломил Юнги. Он не только выстоял, сохранив человечность, но и открыл свое сердце для всепоглощающей любви. Стремился ли бы другой, более уязвимый, к такой же судьбе, к повторению его тернистого пути? Скорее всего, нет. Бремя оказалось бы непосильным. Но жаждал ли бы сам Чимин испытать на себе сильные чувства именно этого мужчины? Безусловно. И теперь омега понимает, что Юнги поступал верно, ценя превыше всего свою семью. — Что с ним произойдет, когда тебя не станет? «И со мной», так и осталось невысказанным. Чимин не решился произнести это вслух. — Чонгук подобен Тинку, он все преодолеет ради Китано, — размышляет Юнги, обдумывая его вопрос. — Со временем боль ослабнет, и он привыкнет к дому, но уже без рыданий в каждом месте, где я отсутствую. Воспоминания останутся надолго, но именно они и дадут ему силы, — Чимин с опущенным взором прикусывает внутреннюю сторону щеки. — Если мы способны годами горевать об ушедших, то мы также способны научиться жить ради них. Внезапный звук голоса отвлекает от рассказа, и Чимин, обратив внимание на вошедшего коллегу, выходит к нему. Юнги замечает лежащий на столе небольшой предмет, однако не прикасается к нему. Его взгляд в очередной раз задерживается на этой вещице, и он словно погружается в безмолвие, проваливаясь в мир собственных мыслей…

Мекас. 2028.

— Ну и хулиганы, — возмущается Чонгук, вскакивая на лежаке после того, как любимые альфы в очередной раз окатили его брызгами воды из бассейна. Юнги, крепко держа сына, устроившегося у него на шее, за щиколотки, от души смеется, стоя в воде примерно по пояс. Чонгук, сощурившись от солнца и недовольства, бросает в их сторону мяч, но тот падает, не долетев до воды: сделав глоток своего освежающего мятного напитка, он снова откидывается на спину под знойными лучами, находясь в одних коротких шортах. — Я ревную тебя к солнцу, любовь моя, — говорит Юнги с серьезным видом. — Меня это устраивает, господин моей души, — не размыкая глаз улыбается омега. — Хватит находиться в воде, идите ко мне и полежите немного. — Наш сын не хочет быть на суше, ему нравится здесь, — Юнги целует ножку сына под радостный смех и уточняет, не хочет ли он к папе, на что получает отрицательное мычание. Спустя время звук шин привлекает внимание альфы, и он движется к борту, замечая паркующегося Блейда. — Накинь на себя что-нибудь, — требует Юнги, проходя мимо, и Чонгук тянется за полотенцем, придерживая непоседливого сына. — Босс, — произносит мужчина, одетый в строгий костюм необычного лазурного цвета, и смотрит в сторону грузовиков. — Где разгружать? — Юнги подходит ближе к машинам, осматривает местность и указывает на свободную площадку. Получив указание от руководителя построить игровые элементы — горки, качели и спортивные турники — непосредственно на территории поместья, Блейд с воодушевлением включается в работу и оказывает нужную помощь. Китано, попросившийся к отцу, был осторожно передан ему прямо в руки. Чонгук удаляется в дом, избегая создавать помехи и не желая слышать шум стройки. Юнги не отрывает взгляда от сына, увлеченно наблюдая за его глазками-бусинками, с восторгом изучающими чуждую ему спешку. Солнце играет на металлических перекладинах новых турников, Блейд, довольно улыбаясь, затягивает финальный болт под тихое мычание ребенка. — Готово, — заверяет он, убирая гаечный ключ. — Теперь хоть армию тренируй! Китано, уютно восседая в крепких объятиях отца, тянет крохотные ладошки к яркой горке с любопытством. — Тебе нравится? — произносит Юнги, ощущая знакомое нетерпение в сыне и отпускает его на землю, наблюдая, как он неуклюже ползет к песочнице, где его уже ждала маленькая лопатка — и новые приключения. — Однажды ты покоришь вершину горки. Ближе к вечеру Блейд развлекает малыша, пока хозяин дома контролирует завершение проекта. Чонгук, видевший все из окна, улыбается и, поднявшись в комнату, идет в душ, а когда выходит, просит накрыть стол. — Может, присоединишься к нам или ты, мистер сексуальный Мин, предпочитаешь иные игры? — Чонгук, сглотнув, пальцами непроизвольно сжимает край стола, когда Юнги позади прижимается своим твердым желанием через ткань брюк, демонстрируя свое предложение. — Эй, — он пихает его в ребро локтем, но тут же руку перехватывают длинные пальцы, и на него наваливаются, толкнув вперед, заставляя грудью лечь на стол, чуть не перевернув графин с соком, который он решил налить сам для сына. — Юнги, они же совсем рядом, за стеной. — Тогда ты можешь сам подвигаться на моих пальцах, — шепчет он ему в затылок, теряя терпение, и проскальзывает ладонью под пояс домашних шорт. Чонгук не соглашается и пытается отстраниться. — Нет. — Почему? — Я не умею быть тихим, — произносит омега, поворачиваясь в мускулистых объятиях. — Мне по душе громкие ощущения, грань боли, когда ты с силой вдавливаешь меня в поверхность, овладеваешь мной со страстью, восхищаясь каждым изгибом моего тела, — томно выдыхает в любимые губы Чонгук, ощущая, как внизу живота разливается жар. Юнги, подхватив его под бедра, усаживает на стол, впиваясь мокрым поцелуем. В гостиной Блейду понятно, почему его босс задерживается на кухне: так происходит постоянно, когда он идет к своему омеге. Более того, альфа почти уверен, что при подобных обстоятельствах ему вскоре доведется присматривать за двумя малышами, чьи родители не в силах оторваться друг от друга. — Тебе давно стоило обзавестись собственными, — произносит японец прямо с порога, бросив взгляд на альфу, играющего с ребенком на ковре, усыпанном игрушками. — Замолчи и не наступай на… снова, — с досадой отвечает Блейд, закатывая глаза, замечая, что Джин уже в который раз по его памяти наступает на конструктор. — Ты что, совсем не видишь? — восклицает он, видя извиняющийся взгляд. — Ну так что, — плюхается на диван, поднимая с пола мишку. — Когда пойдем за своими? — Вижу, ты совсем распоясался, — прищуривается Блейд, выхватывая плюшевого мишку и возвращая его маленькому хозяину, увлеченному собственными забавами, добавляет. — Скажи же, Китано, что этот сакурный дядя в край осмелел. — Рано или поздно они все равно догадаются, — не унимается тот. — Не поймут, если я сломаю твою болтливую челюсть, — угрожает он, надвигая игрушечные машинки ближе к ребенку, не обращая внимания на сверлящий взгляд. — Как же тебе нравится пожестче, — мурлычет Джин с довольной ухмылкой, ловко избегая шарика, летевшего точно в цель. — Мне так нравится, когда ты такой… дерзкий и жесткий, как этим утром, уф. — Слюни подбери, ковер зальешь, — огрызается Блейд, не смотря на него, но чувствует, как от его слов и мимолетных утренних воспоминаний бросает в жар. Специфический хруст со стороны кухни, словно разлетелось стекло, заставляет насторожиться, но никто не решается войти. Спустя примерно двадцать минут, сияя от удовольствия, как кот из рыбной лавки, входит Юнги, следом за ним — его омега с припухшими губами. В отличие от мужа, который моментально вступает в беседу с Джином, Чонгук без слов подхватывает сына на руки и, попросив не медлить с ужином, идет в детскую комнату.

2030.

Чимин возвращается, когда конвой уже наготове вести мужчину обратно. Он просит пару минут и, проскользнув в кабинет, закрывает за собой дверь. Юнги провожает его до стола, ненавязчиво осматривает, когда тот копается в сумке, и хмурится, когда ему протягивают металлический предмет. Складка между бровями разглаживается, когда он понимает, что это. Часы — точная копия тех, что он когда-то подарил Чонгуку. — Они твои, — произносит Чимин, опережая вопрос и кладет предмет в мужскую ладонь. — Юнги не внимает словам, целиком сосредоточившись на вещи, внимательно ее изучая и касаясь кнопки, но не решается дать о себе знать, вновь причинить страдание тому, кто ему невероятно важен. — Я видел подобные у него, — говорит омега, наблюдая. — Он использует их ежедневно. В сознании Юнги возникают бесчисленные ночи Чонгука в пустой постели. Мужчина отчетливо видит, как тот нажимает кнопку, не надеясь на ответ. — Не нажмешь? — осторожно спрашивает парень. — Если я на это решусь, то, вероятно, доставлю ему страдания, — произносит альфа с утомленным видом, и Чимину кажется, что в его голосе прозвучали еле уловимые нотки печали. — А если не нажмешь, то не сможешь себе простить, ведь это последняя вещица, которая может тебя связать с ним. А что, если он прав? Неужели это сама судьба? Что может быть прекраснее, чем дать ответ любимому человеку, пусть даже этот ответ — окончательный? Юнги в смятении, не знает, как поступить, и руководствуется сейчас не логикой, а лишь горькой тоской и клятвой всегда отвечать своей любви, где бы он ни был. С этими мыслями альфа принимает решение и нажимает ее с тонкой надеждой получить ответ. Чимин ощущает резкую боль в груди, хотя для этого вроде бы нет причин, ведь он все сделал как надо. Или нет? Он запутался. Часть его радуется за то, что он смог дать ему такую важную мелочь, а вторая настойчиво скребет под лопаткой. Любить — значит желать счастья, а счастье немногословного альфы в его власти, в его ладони с остановившимися стрелками. Чимин надеется, что поступил верно. В тягостном предчувствии время словно остановилось. Юнги застыл, не отрывая взгляда от часов, словно боясь даже вздохнуть. Чимин, храня молчание, наблюдал за мужчиной, но внезапно его внимание переключилось на вошедших. Тишина осталась не нарушенной. — Мне очень жаль, — произносит парень, останавливая альфу в дверном проеме, но Юнги не успевает двинуться, как стол ощутимо вибрирует, и его внимание переключается на пустой коридор. Оказавшись в одиночестве, Чимин прикасается к своей щеке и, крепко сжимая чужое «время» в руке, вытирает слезу.

***

С безучастным взглядом Чонгук вжал ладонь в грудь. Ему не почудилось, разум остался ясным: он принял сообщение и отправил ответ. Не мгновенно, вначале он долго разглядывал свою руку, сидя на полу у огромного окна, а затем решился отправить отклик, надеясь, что не опоздал. Успел.

***

В миг до и после, с неугасающей надеждой.