Mekas

И если ты устанешь и приляжешь, они затопчут тебя.

Никогда не останавливайся.

***

2030.

Его мир перед концом — четыре стены, пропитанные промозглостью и сыростью. В углу — приземистая железная кровать, покрытая жестким, пахнущим плесенью одеялом. Истерзанный матрас ощетинился пружинами, словно подчеркивая ожидающее неудобство. Рядом — прикрепленный к полу стол. На нем — пара щербатых эмалированных кружек и такая же тарелка. На стене — тусклая электрическая лампа в металлической сетке. Ее дрожащий свет рисует странные тени, превращая стены в живых существ, говорящих о прошлом и будущем. Недалеко, в стене — крошечное окно с решеткой. Сквозь него проникает слабый луч света, окрашивающий пыль в воздухе в золотые оттенки. Этот луч — единственная нить, связывающая с внешним миром, напоминание об утраченной когда-то свободе. Над кроватью — нацарапанные на стене имена, числа, обрывки фраз. Отметки безумных усилий сохранить разум, не погрузиться в бездну отчаяния. Каждый знак — повесть о жизни, сломанной тюремным заключением. И он, новый узник этой камеры, невольно начинаю вести свой личный отсчет времени, предчувствуя, как его история оставит свой след на этих равнодушных стенах. Альфа не смотрит назад, когда дверь сзади открывается и входят. Юнги знает, кто это, они всегда приходят искупить чужие грехи. Священник, посвятивший жизнь вере, стоит с молитвой за спиной. — Я не верю в бога, уважаемый священник, — произносит Юнги, по-прежнему не оборачиваясь. Его голос звучит уверенно в большом пространстве, эхом отражаясь от стен. — Не веришь в бога, но меня уважаемым величаешь, — разглядывает фигуру священнослужитель, проигнорированный в благом деле. — Ты очень непростой заключенный. — Сомневаться в его существовании и испытывать почтение к седовласому человеку, искренне преданному вере, — это не одно и то же, — подмечает мужчина и медленно поворачивается к нему лицом. — Разве вы не согласны? — Абсолютно солидарен, однако несколько неожиданно слышать подобное от… человека, которому нечего терять, — изумленно произносит старик. — Смертник, — поправляет его Юнги. — Смертник, — повторяет он и, выдержав паузу, добавляет. — Говорят, что отрицание веры — это своеобразная форма веры. — Неужели, — с безобидной ухмылкой реагирует на чужие слова Юнги. — В таком случае, пусть желающие помолятся за него, ведь если все именно так, и он действительно существует, то он одним из первых ответит передо мной за муки, причиненные моей семье. Мужчина ничего не отвечает, он еще раз скользит по нему взглядом, прежде чем уйти прочь. За несколько часов до казни им разрешают помыться, отведя в особую камеру с отдельным санузлом. Выдав чистую одежду, забирают старую и, как принято по законам Мекаса, вносят самые вкусные блюда на выбор. Ужин смертника. Аромат жареного мяса, приправленного экзотическими специями, щекочет ноздри. На столе перед альфой красуется горка сочных фруктов, привезенных из самых дальних уголков. Вино, выдержанное долгие годы в дубовых бочках, переливается рубиновыми оттенками в хрустальном бокале. Пир, достойный самого императора, но предназначенный для человека, чья жизнь оборвется вот-вот. Юнги смотрит на все это великолепие с горькой усмешкой. Он не ощущает ни голода, ни жажды. В голове лишь эхом отдаются слова, вынесенные безжалостным судом. Предатель, не предавший. Изменник, не изменивший. Шрамированный враг. Слова, которые навсегда останутся клеймом. Юнги выдыхает и присаживается за скромный стол, разглядывая кусок мяса, пробует его на вкус, наткнув на вилку. Неплохо. Хоть в чем-то законы Мекаса соблюдаются безупречно. Он делает глоток вина, чувствуя терпкость на языке. Вино действительно великолепно, хотя свое предпочтение он отдавал виски. Однако выбор невелик, хоть какая-то последняя возможность вкусить изысканность перед неминуемым концом.

***

Врата открытых смертей.

***

Мороз не страшит людей… Обитатели Мекаса, заполонив улицы, скандируют лишь одно имя. Возмущение вызвано жестоким приговором. В попытке спасти чужую жизнь, которую без колебаний столь легко лишили всего. Дети, держась за полы пальто родителей, повторяют их лозунги, молодые люди забрасывают камнями машины и окна правительственного здания. Чиновники, запертые в кабинетах, с тревогой поглядывают на разгневанную толпу. Впервые в истории народ восстает в защиту наркоторговца. Они уверены, что он их слышит, верят, что он чувствует поддержку десятков тысяч людей. — И что теперь с ними делать? — произносит мужчина, утомленно вздохнув. — Может, расстреляем? Это уже похоже на мятеж! — Этот способ неприемлем! — возражает первый, садясь за свой стол и устало массируя переносицу. — Но они должны понимать, какое наказание последует за такие действия! — с раздражением перебивает его полный мужчина. — Они встали на защиту преступника, где это видано? Если так пойдет и дальше, нас перестанут уважать. А молчание воспримут как признак слабости. — А разве мы сильны? — спрашивает Дилан, подняв бровь. — Мы годами бездействовали, позволили нелегалам и черным рынкам процветать, а теперь, благодаря его добровольности: вынесли такой вердикт. Думали, будет по-другому? Мы уже давно потеряли значимость в глазах этих людей, которые сейчас поддерживают наркобарона, потому что этот альфа, каким бы он ни был, сделал для них больше, чем мы — правительство. Годами ничего не строилось, а казенные деньги оседали в наших карманах, мы жили в роскоши, разъезжая на дорогих машинах, а он строил и улучшал их жизни. Повторюсь. Это была наша обязанность, но мы ничего не делали, а Юнги делал, иначе они бы здесь не стояли. А теперь оставьте меня, — прогоняет их Дилан, отворачиваясь и ожидая, когда коллеги выйдут, оставив наедине со своими размышлениями.

***

Это их последняя встреча. Если бы не протесты за стенами, Чимин не смог бы увидеть его сейчас. Юнги совершенно невозмутим, его лицо бесстрастно. На столе, на тарелке, лежит надкушенный кусочек еды. Омега застывает, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Взгляд на альфу причиняет ему боль, словно сломанные кости. — Никакой жалости, мистер Пак, — напоминает ему Юнги. — И передайте, что мясо было не вкусным, мне не понравилось, — говорит он, ожидая хоть какую-нибудь реакцию, но не дождавшись, поднимает взгляд. Чимин выглядит разбитым, под глазами мешки, кажется, он совсем позабыл о сне. — Зачем вы здесь? — Я пришел просить тебя. — Просить? — удивляется альфа. — О чем же? — Там собрались люди, Юнги, те, кто, как и я, убеждены в твоей невиновности, те, кто переживает за тебя и не согласен с приговором, — с трудом сглатывает Чимин. — Юнги… там стоят дети, которые хотят быть похожими на тебя. Не только с улицы Мекаса, а со всего мира. Они берут с тебя пример и говорят, что не боятся смерти, как Шрамированный. — Чего вы добиваетесь? — вопрос кажется простым, но оба знают, что за ним скрывается. Юнги осознает цель визита, читая ее в глазах напротив. — Умоляю, продемонстрируй страх, — это неслыханная просьба, но Чимин, превозмогая горечь и слезы, не видит иного выхода. Новостные сводки, пестрящие изображениями подростков с имитацией шрамов на лицах, вопиют о том, что этот человек своим кажущимся бесстрашием невольно создает себе подобных из юного поколения. Дети, которым необходимо жить, соблюдать правила и познать чувство страха, лишены его, ведь Юнги стал символом абсолютной смелости для всего мира. Чимин опустошен как морально, так и физически. Прийти сюда было мучительно тяжело, и он собрал последние силы, чтобы добраться сюда. — Покажи им свой страх, иначе они продолжат идти на смерть, высмеивая ее и повторяя твое имя, — в его голосе звучит отчаянная мольба, от которой альфу словно сковывает льдом. — Не обрекайте их на подобную участь, они же совсем юные, прояви сострадание, ведь это чьи-то дети. — Моего ребенка не пожалели, — с горечью произносит Юнги, поднимаясь на ноги и отворачиваясь. Осознав все, Чимин замирает на мгновение, затем, утерев выступившие слезы, покидает камеру. Тьма, словно голодный зверь, окутывает стены, поглощая малейший проблеск света, рискнувший пробиться сквозь узкие щели. Сопровождающие сегодня избегают зрительного контакта. Юнги протягивает руки, готовясь к браслетам, но их не надевают: его ведут без наручников. Незнакомый маршрут, шум снаружи проникает через окна, заключенные криками и аплодисментами провожают его. Юнги не обращает на них внимания, проходя мимо. Путь из здания суда к эшафоту пролегает через решетчатый туннель. Дети… Он поднимает глаза на собравшихся. Толпа за колючей проволокой встречает его негодованием. Альфа на миг застывает, всматриваясь в мальчика, стоящего у ног взрослых. Ребенок, протянув маленькую ладошку, слабо машет ему, взгляд его печален. Дети… Когда появляются журналисты с камерами, ситуация достигает критической точки, и Юнги поступает так, как и должен. Что значит гордость для взрослого человека, когда на кону невинная жизнь? Охрана в замешательстве подхватывает мужчину, не давая ему упасть. Юнги в отчаянии, на глазах у всех, выкрикивает слова о страхе, моля о пощаде. Он кричит от ужаса. — Нет… нет, я ужасно боюсь смерти, прошу, пощадите. Я не хочу умирать! Не убивайте меня, умоляю, помогите! Гнетущая тишина сопровождает конвульсии человека, некогда служившего примером, в руках охраны. Чимин, наблюдающий за происходящим из конца коридора, беззвучно просит прощения за свою просьбу, не в силах сдержать слезы. — Не прикасайтесь ко мне, — произносит Юнги, выпрямляясь, как только дверь за ним захлопывается. Изумленные взгляды устремлены на него, пока он застывает, размышляя о своей карме. В центре просторного пространства, залитого солнцем, подобно арене, высится эшафот — безжалостное сооружение из дерева и стали. Петля, сплетенная из жесткой веревки, свисает, как змея, готовая нанести смертельный удар. Вот он… конец. Под ногами — запутанный лабиринт сдвигающихся панелей, готовый в мгновение ока разверзнуть пропасть, низвергая жертву в небытие. С каждым движением механизм издавал зловещий скрежет, напоминая о своей неумолимой цели. Юнги не отводит взгляда, его ведут. Он словно видит яркие воспоминания о былом счастье: Чонгук, Китано. Их лучезарные улыбки. Глаза, привыкшие к полумраку, с трудом различают фигуры. Палач в черной маске безучастно ожидает сигнала, пока Юнги подводят, а руки, держащие колпак, замирают под его ледяным взглядом. Альфа чувствует прикосновение холода к шее — петля заняла свое место. С гордостью и непоколебимостью он мысленно прощается с любимыми. Мгновение — и пол разверзается, тело падает вниз и застывает в воздухе без единого движения. Простая веревка обрывает жизнь. Тишина, нарушенная лишь хриплым вздохом, вновь воцаряется в мрачном месте. И солнце будет единственным свидетелем бесстрашного принятия судьбы.

***

Ушел по своей воле, не позволив врагам забрать последнее, что дорого сердцу.

Не гордыня и не эгоизм стали причиной падения Юнги. Тяжелые испытания оставили след в его душе, запечатленный каждым шрамом. Все, кто когда-либо встречал этого человека, не сомневались: сердце изгоя навеки принадлежало лишь одному омеге — Чонгуку. До самой смерти мужчина хранил верность своей любви, словно драгоценную реликвию, оберегая ее от посторонних взглядов, но позволяя лишь ей согревать его изнутри, в заточении одиночества. Его любовь, любовь обреченного, не стремилась к внешней демонстрации, она была тихой и всепоглощающей, подобно неумолимым волнам океана, бьющимся о берег в бескорыстном порыве.

***

Мекас. После.

***

Блейд так и не встретил настоящую любовь. После кончины сакурного японца, альфа посвятил себя полностью заботе о Китано. Выполнял последнюю волю шрамированного и каждое воскресенье находил уединение в доме человека, который когда-то принял его в свою семью. Протянул сироте братскую руку и помог залечить глубокую душевную рану.

***

Уходя в отставку, Чимин, перед тем как навсегда проститься с Мекасом, решает посетить место захоронения альфы. Именно там, во второй раз увидев Чонгука, он прощается с ним и покидает страну.

***

Соблюдая период скорби, Тэхен держал двери своего заведения закрытыми. Собравшись с духом, он прибыл туда, где у надгробия не было никого, кроме множества траурных венков и живых цветов с двумя именами. Проведя у могилы немало времени, Тэхен достает из своего кармана осколок — тот самый, что он нашел в коробке. И поблагодарив за всю полученную от мужчины поддержку, оставляет предмет рядом с цветами, прежде чем уйти.

***

После похорон любимого человека, Чонгук потерял интерес к существованию, но больше не позволял слезам вырваться наружу. Лишь Китано и ожидание появления малыша удерживали его в этом ненавистном мире. Китано же души не чает в папе. Он активно участвует в его благотворительных проектах, впитывая знания и опыт. Больше не ждет и не вздрагивает, поглядывая на дверь. Однако, он растет достаточно закрытым ребенком, и с каждым годом Чонгук все сильнее замечает, как сын становится похож на своего ушедшего отца. Копия шрамированного.

***

Мир осиротел после ухода Юнги, даже природа словно утратила способность к ликованию. Небеса отдали предпочтение облакам. Солнечный свет перестал привлекать цветочные почки. Его последнее пристанище в склепе покойного Хосока — это словно их воссоединение. Дорога, ведущая к их могилам, ежедневно принимает новых посетителей. И если одна из прибывших душ приносит радость альфе того мира, то вторую он ожидает с особым волнением. Зная, что наступит день, когда повзрослевший Китано придет навестить его.

***

— Я непременно буду рядом, клянусь, — произносит Чонгук. Он навещает его ежедневно, и если бы зависело от него, не покидал бы это место никогда. Омега проводит долгие часы, сидя рядом у могилы, уверенный, что его слышат, как никогда. За пределами ворот гробницы Хосока и его брата стоят машины в ожидании, сопровождающие младшего Мина. В тени Блейд пристально наблюдает за силуэтом, склонившимся над камнем, который не уступает ранее поставленному Хосоку. — Я знаю, любовь моя, — произносит Юнги, прислонившись к стене и с улыбкой вглядываясь в любимое лицо. — Мое сердце — твое, — шепчет Чонгук, нежно касаясь выгравированного имени кончиками пальцев. — И я буду любить тебя за гранью жизни и смерти, это мое обещание. — Обещаю, — эхом отзывается Чонгук, и, оставляя за собой печаль разлуки, уходит, с уверенностью зная, что завтра он вернется сюда, снова и снова.

***

Когда гроб закроется во второй раз, что отныне служит для альфы вечным сном, тогда Чонгук обретет покой навеки.

Рядом с ним.