Упыри

несколько дней спустя…       Татьяна Горчакова стояла в тени кирпичной арки, почти растворённая во мраке, который стекал по стенам мягко, вязко, как воск. Переулок был узким, вымощенным старым булыжником, неровным, с выбоинами, в которых стояла мутная вода. Пахло не только смертью — пахло дешёвым ладаном, сырым сукном, мокрой кожей плащей, конским потом.       Сотрудники Священной Дружины и городовые сновали туда-сюда, переговаривались коротко, резко, щёлкали блокнотами, черкали карандашами по серой бумаге, обменивались взглядами — оценивающими, колкими. Почти все проходили мимо неё, будто мимо стены, и лишь редкие взгляды задерживались чуть дольше, чем позволяла вежливость. Один, младший следователь с гладко выбритым подбородком и старательно надменным выражением лица, позволил себе, не понижая голоса, бросить в пространство: — А что, уже и барышень к расследованиям допускают?       Горчакова не ответила, хотя каждый раз внутри её кололо от таких реплик. Даже не посмотрела. Она просто двинулась к телу — так, будто именно ей здесь и было место, а остальные лишь мешали, создавая лишний шум вокруг того, что требовало тишины и внимательности. Иначе ее выдавят из Дружины, не дав и шанса.       Женщина лежала почти на середине переулка. Не брошенная — выставленная. Положение тела было слишком аккуратным: плечи ровно, руки чуть разведены, голова слегка повернута.       Проститутка? В этом районе они как раз в таких переулках и обитали. Им было запрещено одеваться вульгарно, чтобы привлекать клиентов, поэтому многие ходили по одним и тем же местам, где клиенты могли их найти. Да и духи были слишком характерными — удушливый тяжёлый жасмин, амбра, кажется, роза. К ним вдруг примешался ещё один запах, другой — лаванда. Вид потасканный, но руки без следов тяжёлой работы в виде мозолей или ссадин. Нужно было проверить среди пропавших с жёлтой книжной, кто не явился на осмотр, и проверить тело на предмет возможной беременности.       Тело было чистым. Слишком чистым. Ни грязи под ногтями, ни потёков, ни следов уличной пыли на коже, ни характерных разводов на бёдрах. Её вымыли — тщательно, с усердием, которое выходило за пределы необходимости. Не просто очистили, а привели в порядок, как приводят перед осмотром или показом.       Горчакова склонилась ниже, не касаясь сразу, сначала просто всматриваясь. На шее — два прокола. Идеально симметричные. Крови — ни капли. Глаза остались открыты, и в этом было что-то особенно неприятное — не ужас, не крик, а застывшее, недосказанное.       Она коснулась запястья — проверяя температуру тела. Кажется, лежала с ночи, хотя в таких местах и ночью бывает людно. Как же убийца умудрялся оставаться незамеченным? У него был свой экипаж или сообщник?       Её взгляд скользнул ниже, и внимание сразу зацепилось за повторение. Ноги босые и связаны. Тряпка — белая, плотная, почти церковной чистоты, без следов грязи, без песка, без соломы. Убийца не мог приносить их с собой — испачкались бы, возможно, пока нёс тело. Конечно, упырь был сильнее человека — он, вероятно, нёс, а не волок тело, и всё же. Татьяне казалось, что стопы он завязывал на месте. Но так ли это? Слишком опасно — слишком велик риск быть пойманным, пока возился с узлами. Завязывал ведь не бантом, а весьма сложным узлом.       Горчакова прищурилась, наклонилась ближе, всматриваясь в переплетение ткани. — Плоский узел, — тихо сказала она, почти с уважением.       Узел был сложный: широкий, плетёный, симметричный, почти декоративный. Так связывали канаты — на судах, в цирке, в тяжёлых конструкциях, где ошибка стоила слишком дорого. Завязать такой узел на чужих ногах — это не импровизация. Это либо навык, привычка, либо сознательный выбор — знак. — Что, решили, что она от клиентов не отбилась? — хмыкнул кто-то позади, не слишком стараясь говорить тише. — Или по тряпочке ворожите, госпожа особый следователь?       Горчакова не обернулась сразу. Ответ прозвучал почти лениво, но с той точностью, от которой обычно становится неловко не только адресату, но и окружающим. — О, как удачно. Только подумала, что делу не хватает мужской мудрости и сноровки. И вот Вы.       У неё не было выбора. Она не могла пропускать остроты — иначе их становилось больше. Приходилось кусаться в ответ. Приходилось делать вид, будто это они, а не она, здесь лишние.       В переулке коротко хмыкнули, но тут же притихли. Она повернула голову и посмотрела на говорившего — внимательно, без спешки, словно оценивая не человека, а уровень угрозы от него. — У Вас, надеюсь, есть опыт? В угадывании проституток по их духам. Это из-за Вашей матери или просто Вас самого когда-то душили жасмином до потери пульса?       Она сделала шаг ближе, ровно настолько, чтобы вторгнуться в его пространство, не повышая голоса, но лишая его возможности сохранить прежний тон. — В следующий раз попробуйте начинать помощь с мыслей по делу. Если, конечно, они у Вас имеются.       Её внимание снова вернулось к телу, и теперь картина складывалась быстрее, жёстче, без иллюзий.       Чистота. Узел. Положение. Отсутствие крови. Это было действие, продуманное до мелочей, с внутренней логикой и почти эстетическим расчётом. Здесь не прятали следы — здесь создавали образ.       Тот, кто это сделал, не играл в прятки. Он расставлял фигуры. И пока они стояли здесь, записывали, спорили, делали вид, что контролируют происходящее, он уже находился на шаг впереди, достаточно далеко, чтобы не бояться погони, и достаточно близко, чтобы наблюдать.       Ждать он, судя по всему, умел.

***

— Ну что, — сказал Константин, заглянув в комнату Филиппа, — смотрю, ты уже почти что воскрес. Ни бледности, ни дрожи в руках — да ты, пожалуй, посвежее будешь, чем был до Ораниенбаума.       Он вошёл, не дожидаясь приглашения. На Константине остались следы дорожной пыли и длинный русый волос, явно не его. Он выглядел довольным собой, будто только что провернул особенно ловкую сделку и теперь явился делиться прибылью, не спрашивая, нужна ли она кому-нибудь. — Вот что, мой дорогой Филипп, — продолжил он, присаживаясь рядом и с живым интересом разглядывая брата, — у меня к тебе предложение. Не пугайся, жениться не заставлю. Это всё про Полечку.       Филипп медленно поднял взгляд от книги, которую не читал уже добрых десять минут. Он не спешил отвечать. Висок всё ещё тянул глухой болью, и даже голос Константина отдавался внутри неприятным эхом. Он закрыл книгу, не заложив страницы, и чуть откинулся в кресле, наблюдая за братом с ленивой, почти хищной внимательностью. — Если ты начинаешь с того, что не заставишь меня жениться, — произнёс он спокойно, — значит, твоё предложение будет ещё хуже. И, судя по выражению твоего лица, значительно хуже.       Константин только усмехнулся и вытащил из внутреннего кармана портсигар. Щёлкнул крышкой, вынул папиросу и, не дожидаясь согласия, ловко сунул её Филиппу в зубы. Это было сделано с той бесцеремонной братской уверенностью, которая не оставляла пространства для отказа.       Филипп чуть скривился, но папиросу не убрал. Он позволил зажечь её, сделал короткую затяжку и тут же медленно выдохнул дым в сторону. Рука, державшая сигарету, на мгновение дрогнула — не от слабости, а от раздражения, которое он не счёл нужным скрывать. — Ты предлагаешь мне ехать к женщине, которую сам же называешь скандалом на рубль, — сказал он, чуть прищурившись, — в состоянии, когда у меня голова звенит так, будто внутри поселили колокол. И при этом уверяешь, что это пойдёт мне на пользу.       Он провёл пальцами по виску, почти машинально, и тихо добавил: — Это не предложение, Костя. Это покушение, просто изящное.       Константин отмахнулся, как от досадной мелочи, и продолжил с прежним воодушевлением: — Я серьёзен. Во-первых, тебе полезно развеяться. Во-вторых, Полечка тебя давно хотела видеть. Я про тебя столько рассказывал, что она считает тебя смесью мученика, поэта и взбалмошной, но очаровательной барышни. А в-третьих, — он выразительно поднял палец и подался вперёд, — ты же теперь спасён прекрасной дамой — она приютила тебя после сотрясения. Стало быть, мне, как брату, полагается выразить этой даме своё старинное княжеское уважение.       Филипп на секунду прикрыл глаза. Угол его губ чуть дёрнулся, и в этом движении было больше усталой иронии, чем веселья. — Прекрасно, — сказал он тихо. — Осталось только выяснить, кого именно она спасла. Меня — или моё достоинство. Судя по твоим планам, второе всё ещё под угрозой.       Константин, не замечая или делая вид, что не замечает, пустился в рассказ о Полечке — о её темпераменте, о скандалах, о том, как она однажды вышвырнула клиента с лестницы. В его голосе звучало настоящее восхищение, почти нежность, и Филипп слушал это молча, не перебивая, но и не отдаваясь рассказу полностью. Его внимание уже скользило в сторону, цепляясь за другое имя. — Словом, — подытожил Константин, вставая и потягиваясь с ленивой грацией, — я хочу, чтобы вы познакомились. И чтобы ты пригласил с собой свою Татьяну.       Филипп не ответил сразу. Он затушил сигарету чуть медленнее, чем требовалось, словно растягивая паузу. Когда он поднял взгляд, в нём уже не было прежней ленивой отстранённости. Только внимательность. И лёгкое напряжение, которое он обычно скрывал. — Ты, как всегда, переходишь к главному, не дожидаясь согласия, — произнёс он ровно. — Я ещё не решил, хочу ли я её куда-то приглашать. И уж точно не решил, хочу ли показывать её тебе.       Он сделал паузу, позволяя словам прозвучать до конца, и только потом добавил, чуть тише: — Я, конечно, хочу, но переживаю, как бы ты всё не испортил.       Константин, не теряя своего настроя, продолжил говорить о безопасности, о провинции, о нападении, но Филипп слушал уже иначе. Он чуть подался вперёд, опершись локтем о колено, и на мгновение в его лице появилась та жёсткость, которая редко проступала в нём и всегда означала, что тема задела глубже, чем хотелось бы. — Я не забыл, — сказал он спокойно, перебивая мягко, но окончательно. — И именно поэтому я не склонен превращать это в развлечение.       Он выпрямился, прошёлся по комнате, проверяя, как тело отзывается на движение, и остановился у окна. Свет ложился на его лицо неравномерно, подчеркивая усталость, которую он так старательно не признавал. — Хорошо, ладно. Давай организуем встречу.       Филипп повернул голову, глядя на Константина уже прямо, без привычной защитной иронии. — Но если ты её спугнёшь, это будет первый случай, когда я действительно не оценю твою инициативу.       В назначенный день на платформу Татьяна Горчакова сошла последней. Так было меньше взглядов, меньше случайных столкновений, меньше ненужных вопросов. Второй класс, поезд из Ораниенбаума. Всё на ней было в трауре: чёрное простое платье без излишеств, матовый бархат, скромная шляпка с чёрной вуалью. Всё подчёркивало: вдова. И — одна. Вдова имела на это право: ни опекуна, ни мужа, ни необходимости отчитываться. Но приличие всё ещё требовало сопровождения — хотя бы формального, хотя бы для вида. С ней же не было даже компаньонки, и Татьяна надеялась, что Дашкевич не приставит к ней оную для дополнительной слежки.       Шёпот всё равно тянулся следом, липкий, как дым, цепляясь за спину, за шаг, за сам факт её одиночества. Она не ускорила шаг, не стала оглядываться сразу, позволив им сказать всё, что они хотели, и лишь у самого выхода бросила короткий взгляд через плечо — холодный, точный, лишённый всякого участия. Этого хватило. Люди замолчали, сами не понимая почему.       У вокзала её ждал экипаж. Она подошла, на мгновение задержалась, проверяя пространство вокруг, и, не найдя ничего подозрительного, поднялась внутрь. Дверца захлопнулась, и мир снаружи исчез сразу, без перехода, будто его просто выключили. Внутри было теснее, теплее, тише. Только глухой стук копыт и мягкое покачивание.       Татьяна подняла вуаль, и в следующую секунду оказалась слишком близко. Она наклонилась к Филиппу резко, без предупреждения, и поцеловала его. Поцелуй был быстрым, жадным, в нём было больше накопленного напряжения, чем ласки, и потому он обжигал сильнее, чем должен был.       Филипп не отшатнулся. На долю секунды он замер и только затем ответил, сдержанно, почти аккуратно, словно не хотел позволить этой резкости сразу взять над собой верх. Когда она отстранилась, он не потянулся за ней, но и не увеличил расстояние, оставив между ними опасную близость.       Ей хотелось не только поцеловать его, но ещё впиться зубами в то место под челюстью, где кровь шла особенно близко. Она ненавидела себя за эту правду и потому делалась особенно язвительной: проще было укусить его словом, чем признать, каких усилий ей стоит не сделать этого буквально.       Она не отпустила его рук. Поднесла их к губам и поцеловала костяшки по одной, медленно, внимательно, как будто пробовала на вкус. Смотрела при этом прямо, не скрываясь, и этот взгляд был откровеннее любого прикосновения, потому что в нём не было ни игры в скромность, ни попытки отступить.       Филипп наблюдал за ней внимательнее, чем позволяла бы обычная вежливость. В его лице не было ни смущения, ни поспешного удовольствия, только сосредоточенность, в которой едва заметно скользила ирония. Он чуть склонил голову, будто рассматривая её как задачу, решение которой не лежит на поверхности.       «Так похожа…» — пронеслось у него в голове. Впрочем, он уже не мог утверждать наверняка — за несколько лет лицо его прекрасной незнакомки истёрлось в памяти, оставив больше пережитые ощущения, чем ясные картинки.       Она улыбнулась — легко, но слишком точно, чтобы это было просто кокетство. — Здравствуйте, голубчик. Я сегодня страшно настроена быть щедрой, — продолжила она, снимая перчатки и небрежно роняя их рядом.       Она устроилась ближе, почти по-детски положив голову ему на плечо, и со стороны это выглядело почти невинно. Мех воротника щекотал кожу, её дыхание было тёплым, ровным, и всё в этом жесте говорило о доверии. Слишком ровно, слишком выверенно, чтобы Филипп позволил себе принять это без оговорок.       Он не двинулся. Только вдохнул глубже и, не глядя на неё, на секунду прислушался к себе. В памяти всплывали обрывки — резкий удар, провал, её лицо в крови. Там было что-то ещё, но сознание словно упрямо сглаживало углы, не давая собрать картину целиком.       Он не знал, боится ли её. Если ему не померещилось, стоило ли бояться Татьяну? Ведь если это было правдой, ей ничего не стоило уже убить его в Ораниенбауме. Может быть, она не хочет ему вредить?       Филипп медленно провёл пальцами по её руке — не лаская, а проверяя. Тепло. Пульс. Ничего сверхъестественного, ничего, за что можно было бы ухватиться. Только кожа, только живое тело, только женщина, которая слишком хорошо умела управлять впечатлением. — Скажите, — лениво выдохнула она, не поднимая головы, — Вы всегда так смотрите на женщин, которых хотите? Или я особенная?       Он тихо усмехнулся, и в этой усмешке не было ни лёгкости, ни игры — только признание того, что ситуация выходит из привычных рамок. Если отбросить его страхи о том кошмаре, она была красива, свободолюбива и делила с ним пороки. Этого было достаточно, чтобы он увлёкся. Пока весьма поверхностно, но тем не менее. — Я пока не определился.       Она откинулась назад, разрывая контакт ровно настолько, чтобы снова видеть его лицо целиком, и теперь смотрела сверху вниз, прищурившись, как будто примеряла к нему новую роль. В этом взгляде было не только любопытство, но и расчёт, и Филипп это заметил.       Он подался ближе. — Это тревожит, — добавил он тише.       На секунду в экипаже стало слишком тихо, даже для замкнутого пространства. Колёса продолжали стучать, лошади тянули вперёд, но внутри будто сжалось что-то невидимое, натянулось до предела.       Дверь раскрылась почти сразу, будто за ней действительно ждали, не отходя ни на шаг. На пороге появилась Полечка — крепкая, румяная, с густой тёмно-русой косой, тяжёлой, тяжёлой. В ней не было ни тени той осторожной выверенности, к которой привыкли в гостиных: она стояла широко, уверенно, и улыбка её была не жестом, а состоянием. — Ну вот и вы, — сказала она, расплываясь в этой самой улыбке, от которой у нормального человека автоматически теплеет в груди. — А я уж думала, и не явитесь. Костя, небось, сглазил — два часа кругами хожу, как наседка.       Она оглядела их быстро, но не колюче — взглядом прямым, добрым. Убедилась — и тут же махнула рукой внутрь, не церемонясь. — Проходите, мои дорогие. У меня хоть и не Версаль, зато пирог свой, мясной. Костя, правда, норовил его один прикончить, но я ему по рукам — мол, жди гостей, не гони лошадей.       Татьяна шагнула внутрь первой, скользя по пространству внимательным взглядом, уже отмечая всё: тесноту, тепло, запахи, эту живую небрежность, которая не имела ничего общего с аристократической сдержанностью. В груди на мгновение кольнуло — неожиданно, почти болезненно. Полечка напоминала Ирину: той же прямотой, той же лёгкой, почти беззастенчивой жизненностью. Только Ирина была мягче, тоньше, воспитаннее — без этого деревенского размаха, без привычки говорить, как дышит. И всё же Полина ей понравилась. — Татьяна, значит? — Полечка кивнула одобрительно, будто уже всё решила. — Красивая. А Вы, князь… — она прищурилась, хмыкнула, — хороши, прелесть. Всё, как Костя рассказывал. Я уж думала, врёт — ан нет.       Филипп на это чуть улыбнулся, но не тем светским, отточенным жестом, которым обычно отделываются в подобных случаях. Улыбка вышла живой, с тенью иронии, и он позволил себе короткий взгляд в сторону Татьяны, будто проверяя, как она это примет. В этом взгляде уже не было прежней осторожной дистанции — только тихое, почти заговорщицкое удовольствие от происходящего. — Боюсь, Константин имеет склонность к художественным преувеличениям, — сказал он спокойно. — Но в этот раз, видимо, сдержался. — Да он у меня вообще талант, — фыркнула Полечка. — Врать с душой, жить с размахом и жрать без остановки.       Она уже шла вперёд, не дожидаясь ответа, ведя их через узкий коридор в гостиную, где всё было чуть тесно, чуть криво, но удивительно цельно. Комната дышала жизнью: не выверенной, не приглаженной, а настоящей.       И именно здесь обнаружился Костя — с куском пирога в руке, застигнутый на месте преступления с выражением почти детского ужаса. Всё дальнейшее развернулось с тем шумным, тёплым абсурдом, который бывает только между людьми, привыкшими друг к другу до последней складки характера. — Ах ты ж, мать твоя императрица! — вырвалось у неё, как только взгляд упал на Константина. — Ты что, паразит румяный, всю сковороду в себя затолкал?! Это ж на всех было! На гостей, между прочим. Не на тебя одного, обжору! Ей Богу, жрёшь не в себя, будто бездомный, а не князь!       Костя сделал вид, что чувствовал себя очень виноватым. Отложил последний нетронутый кусок с благоговением и тоской и промямлил: — Так я… думал… они не придут уже… — «Не придут, он думал»! — передразнила она. — А совесть твоя когда придёт, интересно?! Или она у тебя, как наш пирог: нет её?!       Полечка всплеснула руками и, не выдержав, прыснула со смеху. Повернулась к Татьяне и Филиппу, виновато: — Простите уж, господа хорошие. Это у меня, знаете, не мужик — праздник живота. Пока из кухни доносишь, он уже всё сожрёт.       Татьяна наблюдала за этим с лёгкой, почти ленивой улыбкой, но взгляд её был внимателен. Её не столько смешила сцена, сколько то, как легко здесь нарушались правила, которые в её мире были нерушимы.       Она принюхалась к запахам крови. Мушкетёра она узнала сразу, но барсука рядом видно не было. Лицо её не изменилось. Она лишь чуть склонила голову, прищурилась, будто всматриваясь, и позволила себе лёгкую, почти рассеянную улыбку. — Забавно, — сказала она лениво, — мне кажется, мы с Вами уже встречались. На балу… или после него. Только вот не могу решить — Вы были мушкетёр или барсук?       Татьяна чуть повела плечом, словно отбрасывая несущественную мысль. — Там, помнится, было вас двое, кроме Пьеро. Куда же делся ещё один Ваш подельник?       Филипп тихо усмехнулся. Он бросил короткий взгляд на Константина и добавил уже спокойнее, почти между делом: — Тот, о ком Вы, вероятно, вспоминаете, — наш кузен. Он собирался быть сегодня, но не смог. У него странная привычка появляться именно тогда, когда его меньше всего ждут.       Татьяна кивнула, будто удовлетворённая ответом, и даже позволила себе тихий смешок, не оставляющий следа. — Какая жалость, — произнесла она мягко. — Я, признаться, надеялась встретиться со всеми участниками вторжения в погреб.       Снаружи ничего её не выдавало. Ни настороженности, ни лишнего интереса. Внутри же сковало короткое, холодное раздражение. Она надеялась не только отдохнуть, но и подобраться ближе к подозреваемому.       Когда их усадили за стол, когда миски, хлеб, огурцы, пар от борща заняли своё место, пространство окончательно наполнилось теплом. Не внешним — внутренним, человеческим. Тем, от которого Татьяна давно отвыкла.       Филипп сел рядом с ней, чуть ближе, чем требовала вежливость. Он позволил себе расслабиться — не полностью, но достаточно, чтобы тело перестало держаться в постоянной готовности. Та вспышка, тот обрывок воспоминания, который преследовал его, начал отступать, растворяясь в простоте происходящего. Вероятно, это был лишь сон. Следствие удара. Нелепая, разыгравшаяся фантазия.       Он повернул голову к Татьяне, и в его взгляде появилась та самая лёгкость, которую она уже видела, но которую он до сих пор не позволял себе до конца. — Вы, кажется, чувствуете себя здесь вполне уверенно, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — Это настораживает. Я рассчитывал, что мне придётся Вас спасать от деревенского гостеприимства.       Татьяна медленно повернула к нему голову, и уголок её губ дрогнул — почти незаметно, но этого хватило. — Спасать? — протянула она мягко. — От этого? — её взгляд скользнул по столу, по Полечке, по Косте, и вернулся к нему. — Боюсь, Вы недооцениваете мою выносливость.       Она наклонилась чуть ближе — ровно настолько, чтобы это можно было списать на шум за столом, и голос её стал тише, теплее. — Или переоцениваете свою необходимость.       Филипп тихо усмехнулся, и на этот раз не отвёл взгляда. Его пальцы на мгновение коснулись её руки — не случайно, не проверяя, а именно касаясь, с лёгким нажимом, как будто подтверждая: он здесь, он выбрал остаться в этом моменте.       Снаружи это выглядело почти невинно: двое, сидящие рядом, чуть наклоняющиеся друг к другу, обменивающиеся тихими репликами. Но под этим текло другое — тёплое, живое, уже не холодное и не выверенное, а опасно настоящее. — Ну вот, — с довольным видом сказала Полечка, разливая вино щедро, не экономя ни на ком, — теперь можно и садиться. Вы ж с дороги, наверняка, голодные.       Константин отставил поднос, подошёл ближе и вдруг, как это у него бывало, резко переменился: вытянулся, собрался, даже голос сделал почти официальным, с оттенком нарочитого благородства, которое у него всегда звучало чуть подозрительно. — Простите, мадемуазель, — произнёс он с лёгким поклоном, — я не представился. Константин Филиппович Юрьев. Старший брат вот этого безобразия, — он кивнул в сторону Филиппа, но взгляд его на секунду задержался на Татьяне, внимательно, оценивающе, — и, признаться, человек, Вам обязанный.       Татьяна не спешила отвечать. Она перевела на него взгляд медленно, затем чуть улыбнулась — лениво, почти снисходительно, но без грубости. — Ах, не стоит, — сказала она мягко. — Уверяю Вас, Ваш брат не из тех, кого легко отправить на тот свет. Ему особо и не понадобилась моя помощь.       Она мельком взглянула на Филиппа, не поворачивая головы, и этого короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться: он молчит. Ни лишнего слова, ни лишнего намёка. Всё, что было между ними — осталось между ними.       Филипп, поймав этот взгляд, чуть заметно приподнял уголок губ. В этом было согласие. И — нечто большее: тихая, почти дерзкая уверенность, что он умеет держать границу. — А если серьёзно, — добавила Татьяна, уже чуть тише, — подобные истории плохо сочетаются с вином и пирогами. Давайте о более приятном.       Когда все расселись, Константин с самым невинным видом подвинул к Филиппу тот самый спасённый кусок пирога, подрумяненный, с рассыпчатой корочкой, будто делился не едой, а секретом. — Возьми, братец. Очень вкусно, — сказал он, прищурившись и кивая на Татьяну. — И запомни: голодная женщина — злая женщина. Делись, пока ещё есть чем.       Филипп тихо усмехнулся, но не стал спорить. Он отломил кусок и, не глядя на Константина, протянул половину Татьяне — спокойно, без показной галантности, как будто это было естественно, как дыхание. — Не хотелось бы проверять это утверждение на практике, — сказал он вполголоса.       Татьяна приняла кусок, коснувшись его пальцев чуть дольше, чем требовалось. Внутри что-то на секунду дрогнуло — отдалённое, старое, почти забытое воспоминание о брате, о детстве, о том, как делились именно так, молча, без лишних слов. Она тут же отогнала его, как отгоняют слишком тёплую мысль.       Полечка тем временем уже командовала пространством, как полководец. — Ну и чего теперь сидеть, как на поминках? — сказала она, подперев бок. — Четверо нас, а скука такая, будто пост настал. Надо бы развлечься.       Она с прищуром вскинула брови, явно вспомнив что-то стоящее, и тут же оживилась. — Меня нынче знакомый позвал на мероприятие для своих. Сбор с поэтами, актрисами, писателями, шампанским. Ни одного скучного лица, обещаю.       Константин хмыкнул: — Звучит как бедствие. — Не умничай, — отрезала она и ткнула вилкой в воздух. — Я к тому, что вечер будет что надо. А чтобы совсем хорошо — устроим маскарад. У меня в кладовке целый склад: шляпы, кружева, парики, усы… Я ведь гримёром в театре служу. Никто вас не узнает. Хоть цыганкой иди, хоть чёртом.       Татьяна в этот момент даже не посмотрела на Полечку. Она уже наклонилась к Филиппу — плавно, без резкости, так, что со стороны это выглядело почти невинно, но расстояние между ними стало опасно коротким. Её голос коснулся его уха почти физически. — Что скажете, князь? — прошептала она. — Это ведь редкая возможность… примерить чужую кожу.       Её пальцы уже лежали на его бедре — спокойно, уверенно, как будто это было их общее, давно установленное пространство.       Филипп замер на долю секунды. Фраза всплыла слишком ясно, слишком резко. Та же интонация. Те же слова, почти без изменений. «Примерить чужую кожу».       Он не сразу вдохнул. Значит ли это что-то? Или разум снова играет с ним, подсовывая совпадения там, где их нет? Он заставил себя выдохнуть медленно и, не убирая её руки, чуть накрыл её своей — не сжимая, а фиксируя и продвигая чуть выше. — Опасное предложение, — ответил он тихо. — Я могу увлечься.       Филипп повернул голову к ней, и теперь их взгляды встретились вплотную, без пространства для отступления. В его глазах уже не было прежней настороженности — только интерес и то самое лёгкое, почти дерзкое удовольствие, которое приходит от риска. — А Вы, — добавил он чуть тише, — уверены, что готовы к последствиям?       Татьяна улыбнулась — не широко, не открыто, а тем самым тонким изгибом губ, за которым обычно скрывается решение, уже принятое. — Я никогда не предлагаю того, к чему не готова.       Филипп коротко усмехнулся. Та сцена, тот обрывок, та тревога — всё это вдруг показалось слишком зыбким, слишком несостоятельным перед тем, что происходило сейчас, здесь, на расстоянии дыхания. Удар, потеря сознания, фантазия, страх — да что угодно. Не больше. — Решено: поедем на этот ваш вечер с поэтами.