Упыри

      День премьеры начался с того особого, неприятного напряжения во время женских сборов перед зеркалом. Татьяна отправила Полечке записку ещё днём, чтобы та поняла: да, передумала, да, придёт, если её там ещё ждут.       Дуняша, стоявшая у неё за спиной, застёгивала последние крючки платья. Татьяна смотрела на неё через зеркало и думала: прислуга удобна ровно до тех пор, пока не вспоминаешь, что именно прислуга видит и запоминает лучше всех. Они слышат шаги, знают часы прихода и отъезда, запоминают, кто пил, кто плакал, и что Герасим иной раз задерживается во дворе после полуночи. В доме Татьяны это было особенно опасно. Ей нужно было пить кровь. Она водила домой любовников. Герасиму, посвящённому в её природу и преданному ей, случалось избавляться от тел. Всё это делало даже самую милую горничную существом, с которым следовало быть осторожной. И всё же Дуняша ей нравилась. Она жила в одной из комнат для слуг, держалась тихо, отвечала ровно на то, о чём её спрашивали. А ещё в ней чувствовалась редкая, почти драгоценная для прислуги преданность. — Дуняша, — сказала Татьяна, не сводя глаз со своего отражения, — могу вернуться поздно. Возможно, даже утром. Останусь в петербургской квартире.       Для удобства для слуг она придумала легенду, будто бы её собственность не ограничивалась одним лишь имением в Ораниенбауме. Нужно было оправдывать ночные вылазки и долгое отсутствие без подозрений.       Дуняша подняла голову не сразу. — Хорошо, Татьяна Алексеевна.       Татьяна чуть кивнула. — Если до ночи кто-нибудь станет спрашивать, я дома не была. Где именно пропадала, Вы тоже не знаете. — Да, барыня, — ответила Дуняша всё так же спокойно. — Я лишнего не говорю.       Татьяна встретилась с ней взглядом в зеркале и едва заметно усмехнулась. Дуняша смутилась, видимо, догадываясь, что никакой квартиры не существует, а Татьяна ездит к любовнику. Что ж, отчасти это было правдой. — Не давит, Татьяна Алексеевна? — Можно ещё чуть туже.       С этим они и расстались. Внизу уже ждал Герасим. На козлах он сидел по обыкновению прямо, тяжело. Лишь мельком посмотрел на Татьяну, когда она спускалась, и в этом взгляде, коротком и сдержанном, было всё: платье одобряет, состояние её ему не нравится, тревогу он заметил, вопросов задавать не станет.       Дорога до Петербурга тянулась сырой, серой полосой, по которой колёса шли глухо, с тяжёлым, сонным стуком. В экипаже было тепло, но не уютно. Татьяна сидела прямо, глядя в мутное стекло, за которым тонули в сумерках поля, деревья, редкие дома и дорожная грязь.       Мысли возвращались к Полечке так же упрямо, как язык возвращается к больному зубу. Татьяна злилась на саму себя за эти мысли. Цыганка могла быть старой аферисткой. Всё это могло оказаться чушью. Но сердце всё равно сжималось.       В Петербурге Герасим довёз её до условленного места, где уже ждал экипаж Филиппа и Константина. Переход из одного мира в другой занял несколько секунд. После тяжёлого, молчаливого, пахнущего кожей и лошадью экипажа Герасима этот второй встретил её теплом, мягким сукном, мужскими духами, смехом и живым беспорядком молодости. Константин сидел, закинув ногу на ногу и размахивая перчаткой. Филипп же поднялся первым, подал ей руку, помог сесть и задержал её пальцы в своих на ту секунду дольше, которая уже не могла считаться случайностью. Татьяна почувствовала это сразу и почти обрадовалась этому. В иной вечер этого было бы довольно, чтобы сделать её мягче. Сегодня — нет. — Мы уж решили, что Вы снова передумали, — объявил Константин. — А Полечка, между прочим, обещала мне смерть, если Вы не приедете. — Какое счастье, что я сегодня настроена спасать жизни, — сухо отозвалась Татьяна.       Филипп сел рядом с ней так близко, что это само по себе было приятно. Колёса тронулись, карета покатила по мостовой, и он почти сразу, не спрашивая ничего вслух, коснулся губами её виска, потом щеки. Он будто всякий раз желал убедиться, что она настоящая. Татьяна на секунду прижалась щекой к его виску и вдохнула тот знакомый запах — кожи, чуть-чуть табака и его самого. Она бы и рада была вцепиться в эту близость, поболтать с ним, позволить себе быть просто женщиной рядом с любовником, а не существом, которое половину времени думает о трупах. Но мысли всё равно утекали прочь. В театр. К Полечке. К этой мерзкой, сухой тревоге, уже больше похожей не на суеверие, а на предчувствие.       Филипп уловил это почти сразу. Он был не самым дальновидным человеком на свете, но в том, что касалось тела, внимания и чужого присутствия рядом, ошибался редко. Некоторое время он ещё делал вид, будто не замечает, что она здесь лишь наполовину, потом всё же откинулся назад и посмотрел на неё уже без улыбки, чуть внимательнее, чем обычно. — Вы сегодня со мной только одной рукой и половиной рассудка, — сказал он негромко.       В виду молодости и своего незнания он, конечно, трактовал её задумчивость иначе. В нём просыпалась ревность. — Вовсе нет. Я лишь предвкушаю очередной приятный вечер в Вашей компании.       Она посмотрела на него, но, к своему стыду, не смогла скрыть усталости.       Константин, разумеется, уловил только общую нить, но и её ему хватило для удовольствия. — Чудесно. Вечер обещает быть интригующим — не только театр, но ещё и сцена ревности намечается.             Татьяна усмехнулась, но лишь краем губ.       Некоторое время ехали молча. За окном тянулись фасады, мосты, фонари, редкие прохожие, серый остаток света в небе. Константин то и дело оживлялся. Татьяна слушала его рассеянно. Ей вдруг пришла мысль, что лучше было бы прощупать почву. Она чуть повернулась к Константину, будто продолжая его светскую болтовню. — А кто там сегодня будет из наших общих знакомых? — О, к нам присоединится Владимир. Я пригласил его в свою ложу. Он будет со своим приятелем, Михаилом.       Филипп чуть повернул к ней голову. Вопрос был пущен не прямо, но он, конечно, услышал то, что должно было прозвучать под ним. — В последнее время они почти что неразлучны.       Татьяна опустила глаза на свои перчатки, как если бы просто слушала светский пустяк, а не ловила каждое слово. — Вот как, значит, они не только в «Башне» оказались вместе?       Константин пожал плечами. — Если не ошибаюсь, почти все мероприятия за последние несколько месяцев он посещал вместе с ним. Если, разумеется, Михаил мог их посетить — он дворянин, но не титулованный. Кажется, младший сын в семье, всего себя отдал творчеству. Крутится в богемных кругах. Я встречал его лишь дважды.       Татьяна подняла на него глаза. Вот это уже было ближе. Слишком близко. Мысль о возможном сообщнике снова приподняла голову, мерзко и холодно. Мог ли этим сообщником быть сам Филипп? Ей стало почти дурно от одной этой мысли. Она не верила в его причастность. Но она обязана была не верить себе до конца. — А я думала, Вы частенько составляете ему компанию. Филипп смотрел на неё уже совсем внимательно. — В последнее время, после того, как он сблизился с Михаилом, мы стали общаться гораздо реже. Я даже удивлён, что он решил отправиться в «Башню», пусть и под псевдонимом. Раньше Владимир не был таким отважным.       Татьяна ничего не сказала. Это ещё ничего не значило — если Филипп был причастен, он бы не раскрыл себя так глупо. Она смотрела в окно, где уже показывались огни театральной улицы, и чувствовала, как внутри всё стягивается в тугой узел. Полечка должна была присоединиться к ним только после спектакля. До того — закулисье, гримёрки.       У входа теснились экипажи, в стеклянных дверях уже мелькали дамские плечи, белые перчатки, мужские фраки и праздничная нервозность публики.       Полечка, сама того не желая, действительно сделала для этого места куда больше, чем следовало бы женщине её положения. С тех пор как Константин из увлечения ею начал выделять театру деньги, здесь будто чуть расправились плечи. Декорации стали выглядеть более сносно, свет сделался лучше. Именно поэтому им достались места не просто хорошие, а отдельная ложа на весь сезон.       Константин сразу оживился так, будто это здание стояло тут исключительно затем, чтобы он мог в нём появляться. Филипп, напротив, стал заметно собраннее: в обществе, даже самом случайном, он всегда преображался, выпрямлялся, будто вспоминал о крови, имени. Татьяна успела скользнуть взглядом по лестницам, ложам и знакомым лицам, заранее отмечая все тёмные проходы, где человеку слишком легко затеряться, когда сзади её окликнул голос, от которого внутри у неё мгновенно щёлкнуло что-то живое, острое и злое. — Татьяна Алексеевна.       Она обернулась и увидела Дашкевича. «Старый плут». Глаза сузились с ехидным, почти азартным прищуром. Он, разумеется, говорил, что выделит людей. Но о том, что явится сам, не обмолвился ни словом. Он шёл к ним уже с тем выражением лица, которое в высшем свете считалось безукоризненно сдержанным, а Татьяне слишком хорошо было известно как маска, под которой всегда происходило куда больше, чем он хотел показать.       На нём всё сидело так, как должно сидеть на мужчине, с детства воспитанном в убеждении, что мир обязан уступать ему дорогу хотя бы из уважения к его крою и фамилии. Тёмный фрак, белизна воротника, тонкие перчатки в руке, чуть усталые глаза. И всё же она слишком давно знала его, чтобы не заметить под этой светской неподвижностью почти опасное оживление.       Филипп рядом с Татьяной тоже сразу внутренне подобрался. Стал мужчиной, оценивающим другого мужчину, о котором он ничего не знает, кроме того, что тот обращается к Татьяне по имени-отчеству с какой-то слишком уверенной, почти устоявшейся лёгкостью. Константин, у которого чувство неловкости отсутствовало, как у павлина, сначала просто смотрел с праздным любопытством, но и он почти сразу уловил, что перед ними не случайный светский знакомец.       Дашкевич подошёл, поклонился ровно настолько, насколько требовали и этикет, и её теперешняя роль, и произнёс уже тише, но всё ещё вполне светским голосом: — Какая удача. Не ожидал встретить Вас.       Татьяна чувствовала, как у неё внутри разливается это знакомое, сухое удовольствие от их игры. Он всегда умел сказать фразу, которая для постороннего звучала совершенно прилично, а ей напоминала сразу и о кабинете, и о споре. — Вы, как вижу, тоже не чужды искусству, Дмитрий Александрович, — отозвалась она с почти невинной мягкостью. — Вы ведь знаете мою слабость перед хорошим представлением.       О, она знала. Особенно о его слабости перед представлениями, что она иной раз устраивала прямо в его рабочем кабинете. Достаточно лишь вспомнить утро, когда она явилась после цыган.       Татьяна слишком ясно почувствовала следующий, неизбежный шаг: их нужно было представить. В их кругу подобные знакомства почти никогда не бывали по-настоящему случайными. Богатый, титулованный граф, видимо хорошо с ней знакомый, обращающийся к ней без лишней формальности. А она при этом вдова провинциального чиновника, всего пару месяцев как в Петербурге, почти не бывающая в обществе. Такое знакомство почти всегда предполагало что-то личное. Она не могла же сказать Филиппу, что знает этого человека почти шесть десятилетий. Что не раз стояла с ним рядом так близко к смерти, что потом неделями выравнивала дыхание.       Она успела принять решение прежде, чем неловкость стала бы заметна другим. — Позвольте, — сказала она с тем спокойствием, которое приходило к ней именно в самые рискованные секунды. — Граф Вронский-Дашкевич, Дмитрий Александрович, мой дальний родственник. Граф, это князь Филипп Филиппович Юрьев и князь Константин Филиппович Юрьев. Мои хорошие знакомые.       На слове «родственник» у неё даже не дрогнул голос, и всё же она почти физически ощутила, как ложь скользнула между ними тонкой, гладкой змейкой. Родословную графа, при желании, можно было проследить. Достаточно, чтобы рано или поздно уличить её во лжи. Она надеялась лишь на одно: что Филипп, если и запомнит это, не станет копать.       Филипп поклонился с безукоризненной вежливостью. Он был насторожён. Слишком молод, чтобы до конца скрыть это, и слишком хорошо воспитан, чтобы показать прямо. В его лице не было ревности в грубом смысле, но было ясное, острое внутреннее внимание. Константин же, напротив, принял всё проще и веселее: любой влиятельный, богатый граф, оказавшийся в орбите знакомой ему дамы, скорее забавлял его, чем тревожил.       Дашкевич ответил на поклон спокойно, но Татьяна видела куда больше. Он был рад. По-настоящему рад. Самой возможности легально, почти официально познакомиться с теми, о ком пока заботился лишь издалека. Для человека, который относился к родству почти болезненно серьёзно, даже это случайное знакомство с дальними родственниками отозвалось теплом. У него ведь почти никого не осталось. Близкой крови — и вовсе. А потому любую, даже самую хилую, самую выдуманную ниточку к семье он принимал. — Для меня честь познакомиться, князь, — сказал он Филиппу. — Я знаком с Вашей матерью. Наслышан от неё о Вас. — Надеюсь, не только дурное, — ответил Филипп с той мягкой учтивостью, за которой уже чувствовалась его природная колкость.       Татьяна смотрела то на одного, то на другого и чувствовала, как странно натягивается между ними воздух. И одновременно ей приходилось удерживать себя от того почти неприличного внутреннего удовольствия. Дашкевич становился опасно хорош собой: сухой, скупой на выражение, почти надменный. Именно это она и ненавидела в нём особенно последовательно.       Дашкевич, будто решив, что нужный уровень любезности достигнут, сделал шаг назад. — Надеюсь, вечер будет удачным, — сказал он. — А спектакль, по меньшей мере, не слишком утомительным. — Последнего я бы не обещал, — легко заметил Константин. — Но ради одной особы мы готовы страдать.       Он, разумеется, говорил о Полечке, но назвать свою любовницу вслух не решился.       Филипп поклонился ещё раз, уже короче. Татьяна поняла: пора расходиться, пока эта сцена не стала длиннее, чем ей следовало быть. Любая лишняя минута могла вызывать вопросы, а этого ей и так хватило. — Не смею больше задерживать Вас, Дмитрий Александрович, — сказала она. — Хорошего вечера, — ответил он.       Он поклонился. Потом он отошёл, растворяясь в публике, и только тогда Филипп медленно выдохнул, будто всё это время невольно держал дыхание.       В ложе было теснее, чем казалось снаружи. Татьяна села первой, чуть в тень, потому что так было удобнее видеть всех сразу: партер, проходы, соседние ложи, входную дверь и лица тех, кто приближался. Филипп устроился рядом, слишком близко для случайности и слишком естественно для того, чтобы кто-нибудь из посторонних посчитал это неприличным. Константин, напротив, развалился со счастливой, самодовольной свободой. Татьяна скользила взглядом по залу, уже заранее выискивая угрозу. Как раз в эту минуту в дверях ложи возникли Владимир и Михаил. — Добрый вечер. — Ох, Владимир Павлович, здравствуйте. Какое счастье видеть Вас сегодня.       Михаил выглядел неловко. Он поклонился Филиппу чуть теплее, чем следовало бы, и Татьяна отметила это.       Они расселись удачно: Владимир оказался ближе к ней, так что ей не приходилось выворачивать шею, чтобы ловить выражение его лица в разговоре. Константин тут же взялся изображать из себя остроумного хозяина ложи, а Филипп подхватил светскую беседу.       Татьяна вдруг поймала себя на том, что смотрит на Владимира уже не как на возможного порочного дурака, а почти с профессиональным любопытством. Она вспомнила первую жертву. Вспомнила ту семью, что не пустила её на порог. Связь Владимира с одной из девушек ещё не была доказана, ей предстояло детальнее изучить отчёт, на каком основании эту связь вообще предположили.       Чем дольше она сидела рядом с ним, тем отчётливее возвращалась к одной мысли. Судя по убийствам, убийца не мстил жертвам. Не наказывал их. Не ставил их смерть как укор или возмездие. Наоборот — всё в этом почерке, в этих проклятых чистых телах, в этой аккуратности, в отсутствии ярости, в самом выпивании крови после смерти говорило о чём-то другом. О жалости. И если Владимир действительно был замешан, то что могло заставить его так относиться к простым девушкам? Что, если первая девушка и впрямь послужила тем самым спусковым крючком? Если он знал её, видел, слышал, сочувствовал ей?       Татьяне всё сильнее хотелось вновь попасть в тот дом, где её не пустили, выбить оттуда не признание даже, а живую, неопрятную правду: кем та девушка была, кого любила, кто её видел в падении, кто рядом с ней оказался в последние недели.       Она сидела, не двигаясь, и вдруг почти с раздражением думала: упырь не чует другого упыря. Ни в толпе, ни в комнате, ни в темноте, ни на расстоянии вытянутой руки. Кровь пахла — да. Человеческая, живая, горячая, тонкая, яркая, густая, разная. Но свой своего не различал так, как различают волки или собаки. В этом было что-то почти издевательское, словно сама природа не желала облегчать им жизнь даже внутри собственной хищной породы. И именно на этом бесполезном, старом раздражении её вдруг прошило — резко, почти до злой радости.       «Серебро!». Господи, серебро. Мысль была такой простой, что Татьяне на секунду захотелось стукнуться лбом о бархатную перегородку ложи. Убийца — упырь, если Владимир — убийца, значит, и он должен быть упырём. Неужели она не может проверить его самым примитивным, самым вульгарным способом на свете? Серебро. Достаточно кольца, портсигара, мундштука, пряжки, хотя бы ложечки, если ткнуть правильно и как бы случайно. Она внутренне даже выпрямилась, хотя внешне продолжала сидеть спокойно, лишь чуть живее глядя на собеседников. Как это не пришло ей в голову раньше? Сколько бессмысленных рассуждений, сколько красивых версий, сколько сухого профессионального умничанья — и всё это время ответ лежал в самом простом кармане.       Михаил как раз в этот момент, разогретый обществом, начал говорить чуть громче и охотнее, чем прежде. Щёки у него даже слегка порозовели. Он, похоже, уже успел решить, что сидит не просто в хорошей ложе, а почти среди своих. — А я, между прочим, теперь тоже здесь свой человек, — сказал он с тем юношеским старанием казаться небрежным, которое всегда выдаёт восторг. — Устроился помощником режиссёра. Пока, конечно, больше бегаю, чем решаю, но всё равно. За кулисами тут куда интереснее, чем в зале. Столько нервов, склок!.. — Поздравляю, — сказала Татьяна так охотно, что сама услышала в своём голосе новую лёгкость.       Её идея уже успела сделать мир на минуту более сносным. — Значит, теперь Вы человек закулисный.       Михаил засиял ещё сильнее, а Владимир, услышав её неожиданное участие, покосился на неё с тем любопытством, которое ей как раз и было нужно. У неё уже была следующая задача: устроить новую встречу. Непременно. Без суеты. Без подозрений. И принести что-то серебряное. Что угодно. Табакерку, мундштук, булавку, нож для бумаги — неважно. Главное, чтобы можно было коснуться как бы невзначай. Эта мысль так её взбодрила, что лицо само собой оттаяло, а взгляд стал теплее, живее.       Филипп, сидевший рядом, почувствовал эту перемену и, вероятно, решил, что наконец-то вернул её себе хотя бы наполовину. Он коснулся её пальцев на подлокотнике — коротко, почти тайно, — и Татьяна не отдёрнула руку, хотя мысленно была уже не с ним. — Вид у Вас сделался почти довольный, — пробормотал Филипп ей едва слышно. — Чудесный вечер, просто великолепный. Полагаю, мы можем позволить себе ресторан после театра. Не хотите отправиться в "Медведь"?       Филипп едва заметно вздрогнул при одном только упоминании ресторана — слишком быстро. В ту же секунду та давняя, судьбоносная встреча вспыхнула в памяти с такой мучительной ясностью, что у него на миг пересохло во рту: неужели? Неужели она не просто пугающе похожа — неужели это и была она?       Начался спектакль. Татьяна невольно подалась чуть вперёд. Она не была особенно благодарной зрительницей в те вечера, когда внутри у неё уже работало следствие. И всё же тревога за Полечку, щемящая и злая, всё же заставляло её смотреть внимательнее.       Когда начался «Гамлет», Татьяна почти сразу поняла, о чём говорила Полечка. Та и впрямь сотворила маленькое чудо. Лица на сцене, особенно при этом свете, не выглядели ни восковыми, ни мёртво размазанными, как бывало в небрежных театрах. Напротив — грим подчёркивал усталость, болезненность, молодость, страх, всё то, что должно было держаться на лице актёра, не сползая в грубую маску. Кожа мерцала ровно, тени под скулами и у глаз ложились так, будто были рождены там самой драмой, а не кисточкой гримёра. В лицах появилась глубина, а не только белила и румяна. Даже Константин притих и, слегка наклонившись к краю ложи, пробормотал почти с уважением: — Вот ведьма.       Татьяна не ответила. Она смотрела на сцену, и в груди у неё на миг стало странно тепло. Глупо, почти по-женски гордо — как будто успех Полечки был и её собственной маленькой победой. Но это тепло не прогнало тревоги. Оно только сделало её острее.       Первый акт завершился. Даже Константин умолк и смотрел вполне добросовестно. Татьяна тоже смотрела, хотя внимание её всё время жило двойной жизнью: одна его часть следила за сценой, за рисунком света, за лицами актёров, а другая не выпускала из виду ложу, проходы, лестницы, Владимира, Михаила. Когда королева заговорила о смерти Офелии, зал притих ещё сильнее. Слова о воде, о ветках, о венках, о белых одеждах легли в воздух тяжело, и Татьяна неожиданно поймала себя на том, что думает не о шекспировской девочке, а о реальных мёртвых девушках.       Когда свет в зале сделался ярче и загудел антракт, люди разом встали. Ложи, проходы, фойе заполнились голосами. Дверь ложи распахнулась, и поток людей потёк в фойе — к зеркалам, к шампанскому, к сплетням и к той части театрального вечера, ради которой, если быть честными, добрая половина гостей вообще сюда и приезжала.       Фойе кипело светом, шелком, духами и чужими голосами. Татьяна ещё не успела толком оглядеться, как неприятность нашла их сама. Взгляд Филиппа вдруг застекленел, глядя куда-то в толпу. Татьяна проследила за ним и наткнулась на пожилого господина с орденской ленточкой в петлице. - Это знакомый моего отца, - прошептал он почти одними губами.       Ситуация вдруг стала неприятно компрометирующей. Татьяна почувствовала это мгновенно, как чувствуют холод. Для вдовы подобное появление рядом с молодым князем уже само по себе было тонкой дорожкой к сплетне. А для Филиппа — и вовсе неудобством, которое потом обязательно передадут в уши его родителей, если их застукают.       Татьяна сделала несколько шагов в сторону, делая вид, что не стояла рядом с ними. Обычно они были более осторожными - встречались либо у неё в имении, либо на квартире Полечки. Если и выходили в общество, то чаще всего под гримом. Но предчувствие беды сделало Татьяну слишком неосторожной, она совершенно не подумала, что может повстречать там не только Дашкевича.       Константин сразу принял на себя роль полезного шумового прикрытия, отправившись поздороваться со знакомцем. Начал шутить про спектакль, и эта лёгкость на сей раз пригодилась как нельзя кстати. Но именно пока внимание оказалось отвлечено на этот светский обмен поклонами и ядовитой любезностью, Татьяна с внезапным раздражением поняла, что потеряла из виду и Михаила, и Владимира.       Ещё минуту назад они были где-то здесь, на краю общей толпы, и вот теперь фойе двигалось, шумело, переливалось лицами и платьями, а их обоих словно слизнуло. Это ощущение ей не понравилось сразу. Она несколько раз невольно скользнула взглядом по зеркалам, по дверям, по выходу к лестнице, но ни Владимира, ни Михаила не увидела. Ей захотелось отойти, поискать, проверить, пройтись хотя бы до края лестницы, но именно теперь это было бы слишком заметно. И всё же она сделала шаг - и в эту секунду прозвучал звонок, знаменующий окончание антракта.       У дверей их ложи появился Владимир — один. Он вошёл с тем же ровным, безукоризненным лицом, что и прежде. Татьяна заметила это сразу. — Господа, прошу простить, — сказал он, и голос его прозвучал мягко, почти виновато. — Михаилу стало дурно. Он ужасно извинялся, но я счёл за лучшее не мучить его дальше и отправить домой. Просил непременно передать, что ему совестно исчезать столь жалким образом.       Константин тут же всплеснул рукой с той добродушной беспечностью, которая у него заменяла половину нравственности. — Бог с ним, пускай жив остаётся. Шекспир ещё никого не спасал от тошноты.       Филипп только коротко кивнул.       Татьяна посмотрела на Владимира чуть дольше, чем требовала простая вежливость, и спросила вполне ровно, почти лениво, как спрашивают ради соблюдения тона, а не ради правды: — Надеюсь, ничего серьёзного? — Полагаю, нет, — ответил он. — Духота, вино.       Он даже позволил себе лёгкую, очень правильно отмеренную улыбку. Татьяна ничего не сказала. Только первой вошла обратно в ложу, чувствуя, как под сердцем снова неприятно и холодно собирается тревога. Михаилу могло действительно стать дурно. Всё ещё могло.       Потом в театре опять погасили часть света, и зал начал медленно собираться обратно в темноту, внимание и ожидание. Шум спадал нехотя, кусками, будто публика не желала сразу выпускать из рук себя саму.       Сцена открылась кладбищем. Татьяна сразу отметила, до чего удачно выстроен свет: сероватый, меловой, как предрассветный холод над разрытой землёй, он делал всё чуть нереальным и именно оттого особенно убедительным. Камни, крест, низкая свежая насыпь, чёрные силуэты, белёсая ткань, венки — всё ложилось на глаз почти безупречно, без той дешёвой бутафорской грубости, за которую обычно хочется убить половину театра лично.       Когда на сцену вынесли Офелию, Татьяна даже испытала короткий укол гордости за Полечку. Грим и впрямь был прекрасен. Лицо мёртвой девушки под покрывалом выглядело не мучнисто-мертвецким, как часто бывало на сцене, а холодным, тонким, почти просвечивающим. Даже руки были сделаны убедительно: тыльная сторона ладони, восковая тень у ногтей, матовость кожи. Татьяна невольно подумала, что Полечка и здесь не соврала: она действительно старалась как одержимая, и результат вышел лучше, чем у доброй половины столичных театров, которые считали себя достойными куда большего.       И только потом — почти сразу за этим первым, профессиональным восхищением — в ней что-то остановилось.       Не та линия рта. Не тот разрез глаза под опущенным веком. Волосы, уложенные как надо, почти скрывали различие, но не до конца. На сцене лежала не та женщина.       Сердце толкнулось где-то под самым горлом. Один из актёров, подошедших слишком близко к телу, сбился. Второй, державший край покрывала, сделал движение слишком осторожное, уже не сценическое. Потом ещё один взгляд. И ещё. Секунда, за которую театр ещё держится, а правда уже рвётся наружу. — Что такое? — тихо спросил Филипп рядом, уловив по ней перемену раньше, чем понял её причину.       Татьяна не ответила. На сцене лежала мёртвая женщина. Настоящая.       Она в ту же секунду поняла и второе: это не Полечка. Облегчение, вспыхнувшее внутри при этой мысли, оказалось таким острым и таким постыдным, что на миг Татьяну едва не затошнило от самой себя. Не Полечка. Не она. Значит, жива. И тут же, без всякой передышки, пришло следующее: если не Полечка — тогда кто? И как, Господи, как это уже оказалось на сцене?       Суета началась не сразу. Сначала один человек понял, потом второй, потом вся конструкция спектакля рухнула у всех на глазах. Один актёр замолчал не по роли. Другой отступил на шаг слишком резко. Кто-то за кулисой, должно быть, уже подал неверный знак, потому что оркестр неуверенно дёрнулся и смолк. Потом с сцены донёсся короткий, не сценический женский вскрик. За ним — ещё один. И всё, что до этого было театром, разом сломалось.       Татьяна уже поднималась. В голове её не было больше ни музыки, ни текста, ни «Гамлета», ни публики. Только очень ясная, очень холодная мысль: убийство произошло. Не Полечка. Но здесь. Сейчас. И это значило, что зло оказалось не рядом с театром, а внутри него.