Упыри

      Театр не превратили в казарму до рассвета. Портьеры у выходов на время прикрыли, дверям велели оставаться под надзором. По ложам и проходам быстро прошёл шёпот, сперва недоверчивый, потом уже взволнованный. Публику очень вежливо, почти бережно попросили не расходиться, пока не будут записаны имена, адреса и места, где кто сидел и что видел. Многие дамы, дрожа, уже говорили друг другу шёпотом, что теперь придётся свидетельствовать. Потом суета чуть улеглась, кто-то из служителей с тетрадью и карандашом начал обходить ложи, кто-то из полицейских стоял внизу. Постепенно стало ясно, что большую часть публики всё же отпустят после кратких вопросов, после обещания быть в городе и явиться по первому требованию. Оставят тех, кто сидел близко, кто служил, кто бегал за кулисами, кто видел девушку последним. Сословная реальность брала своё даже в таком кошмаре: знатным гостям не устраивали ночного допроса в фойе.       Филипп подошёл к Татьяне. В театральном свете лицо у него казалось бледнее, глаза — темнее. Он не трогал её на глазах у посторонних, не позволял себе ни единого лишнего жеста, но Татьяна и без того чувствовала, как натянута в нём тревога. Он заговорил тихо, так, чтобы слышала только она: — Мы с братом отвезём Вас.       Татьяна подняла на него глаза. Внутри у неё уже заработало служебное мышление. — Не стоит, — ответила она. — Мне, пожалуй, лучше уехать с Дмитрием Александровичем. После такого я не хочу возвращаться в Ораниенбаум. Попрошу Дмитрия Александровича доставить меня к моему дяде, графу Савину. Он наш общий родственник, они представлены друг другу.       Филипп едва заметно переменился в лице. Ему явно не понравилась сама мысль, что её повезёт другой мужчина, пусть даже родственник, пусть даже граф, пусть даже при столь удобном предлоге. — Прекрасно, — сказал он ровно, и именно эта ровность выдала всё. — Вам в Петербурге всё нужна квартира.       Она чуть приподняла бровь. — Простите? — Квартира, — повторил он уже мягче. — Отдельная. Здесь. Чтобы не мотаться всякий раз между столицей и Ораниенбаумом. Константин ведь снял жильё Полине, и это вышло очень разумно. Я подумываю сделать для Вас то же самое.       Он произнёс это чуть упрямо, будто всё уже решил и не терпел отказа. Татьяна почувствовала, как внутри у неё, среди тревоги, усталости, злости на весь этот вечер, вдруг вспыхнула почти неприличная радость. Это и правда упростило бы ей жизнь. Упростило бы работу. Упростило бы саму логистику лжи, переездов, встреч, поздних возвращений. И, если уж говорить честно, позволило быть с ним чаще, когда дело закончится, когда можно будет наконец дышать не только расследованием. — Вы сегодня опасно хозяйственны, князь, — сказала она. — Это тревожный признак. — Я вообще много тревожных признаков в себе открыл с тех пор, как узнал Вас, — отрезал он. — И один из них состоит в том, что мне совсем не нравится мысль, что Вам приходится ездить одной и так неудобно. — Какая забота.       Татьяна могла бы ещё поиграть, ещё поддеть, ещё заставить его сильнее обозначить собственную привязанность, но в этот вечер ей было не до привычной их игры. Она только коснулась его рукава кончиками пальцев, будто благодарила, и отвернулась к выходу. Константин, заметив их полутон, посмотрел на них с тем сытым, лукавым пониманием, которое всегда делало его неприятно проницательным. — Я надеюсь, вы хотя бы дождётесь, пока вокруг перестанут выносить трупы, прежде чем начнёте говорить друг другу что-нибудь романтическое. — Уймитесь, — сказала Татьяна. — Я и так великолепно держусь, — отозвался он. — Особенно для человека, которому сегодняшний театр, между прочим, тоже испортил вечер. Бедная Полечка, представляю, что с ней сейчас творится.       С Филиппом она рассталась у дверей театра уже среди редеющей потрясённой публики. Он поцеловал ей руку слишком почтительно, слишком холодно для любовника, на случай если их всё же узнают.       Она не села в экипаж. Вернулась в театр, когда повозка Константина и Филиппа скрылась за углом. В переулке у театра она нашла взглядом Дашкевича, и они молча двинулись куда-то в сторону боковых лестниц. Он провёл внутрь по служебному коридору, где было темнее и куда сильнее чувствовался настоящий театр.       Они уже шли боковыми лестницами, узкими, пыльными, с низким, скупо расставленным светом, который только и делал, что подчёркивал облупленную краску на стенах да тёмный блеск перил, отполированных чужими руками за многие годы. Дашкевич шёл впереди, не оборачиваясь. Она поднималась следом, подбирая юбку чуть выше, чтобы не цеплять ступени.       Они остановились на маленькой площадке, откуда вёл проход к пустому костюмерному коридору. Снизу доносились только редкие шаги, где-то дальше хлопнула дверь. Татьяна первой нарушила молчание: — Я не могу показываться там, где будут расспрашивать труппу и служителей, — сказала она, глядя не на него, а в темноту коридора. — Это будет слишком заметно. Михаил теперь работает здесь. Полина тоже. Они меня знают. Если меня увидят рядом с Вами, да ещё при таком деле, один лишний взгляд, одна лишняя связка — и вопросов станет больше, чем пользы. Даже если я не столкнусь с Полиной, ведь Михаил ушёл, она может узнать от других служителей, что мелькала женщина.       Дашкевич повернул к ней голову. Свет мазнул по его лицу сбоку, и Татьяна слишком хорошо увидела то короткое, сухое удовлетворение, которое он, разумеется, не собирался показывать открыто. — Приятно иногда видеть, что Ваш череп несёт не только декоративную функцию, но и кладезь здравого смысла.       Она вскинула на него глаза. — Если Вы сейчас попытаетесь сделать вид, что это похвала, я сброшу Вас с лестницы.       Татьяна сдержала резкость и заговорила сразу о главном, потому что её уже трясло от нетерпения и злости на себя. — Михаил и Владимир исчезли во время антракта. Мы были в фойе. Нас едва не застал один из знакомцев семьи Филиппа, и на несколько минут всё сделалось… неудобно. Когда пришло время возвращаться в ложу, Владимир явился один. Сказал, что Михаилу стало дурно, тот уехал и просил передать извинения. Я потеряла их из виду именно тогда. Из-за этой светской дряни.       На слове «дряни» у неё голос стал жестче, почти злее, чем позволяла обычная светская досада. Дашкевич посмотрел на неё искоса и не отказал себе в маленьком, едком удовольствии. — В Вашем положении, Татьяна Алексеевна, Вам и впрямь следовало бы вести себя осторожнее. Особенно если Вы собираетесь принимать ласки любовника в тех кругах, где один пожилой болтун способен испортить Вам репутацию.       Она резко повернула голову к нему. — Вы сейчас будете читать мне мораль? — Нет. Я искренне беспокоюсь.       Татьяна стиснула зубы. — Благодарю. Теперь, вероятно, я должна испытать ещё и вину за то, что убийца умеет пользоваться антрактом по-своему. — Вы не могли спасти эту девушку, — сказал он наконец.       Татьяна сразу подняла голову. — Откуда Вы знаете? — Оттуда, что она мертва давно. По первым признакам — не меньше двенадцати часов. Возможно, больше. Её убили задолго до того, как Вы вошли в театр и начали проклинать светское общество за то, как оно устроено.       Эти слова ударили точно, хотя часть Татьяны уже и сама понимала это. Всё же боль оттого не стала меньше. Она отвернулась к стене и медленно проговорила: — Но я могла бы поймать его. В ту минуту, когда он устроил так, чтобы тело оказалось на сцене. Если бы не стояла с безупречным лицом и не изображала достойную женщину.       На этот раз Дашкевич всё же позволил себе тонкую, почти невидимую усмешку. — В Вашем положении, Татьяна Алексеевна, изображать достойную женщину вообще полезная привычка. Следовало бы упражняться в ней чаще.       Она горько усмехнулась.       На площадке стало тише. Внизу кто-то быстро прошёл по коридору, хлопнула дверь, где-то зарыдала женщина так резко, будто до сих пор держала себя за горло и только сейчас позволила себе сорваться. Татьяна обхватила ладонью перила, холодные и липкие от старого лака, и наконец произнесла то, что сидело в ней с самого момента, как на сцене поднялся этот чёртов занавес. — Теперь на нас навалятся куда сильнее. Одно дело — тело в переулке, в дрянном районе, где все заранее рады думать худшее про жертву и ничего не хотят знать о причинах. И совсем другое — театр. Премьера. Публика. Сотни людей. Пусть они не разглядели всего — само по себе это скандал. — Да, — сказал Дашкевич. — И именно поэтому к утру нас будут рвать со всех сторон. Газеты, полиция, городские власти, покровители театра, благотворители, родня, если у девицы она имеется. — Может быть, это знак. Послание?       Дашкевич не ответил сразу. Он смотрел на тёмный пролёт лестницы, как будто там, среди сырого полумрака, проще было увидеть ход чужого ума. — И что же он хочет сказать? — Что не боится. Что может войти туда, куда не должен. Что способен превратить убийство в зрелище. Или… — она запнулась на секунду, сама ненавидя следующий вывод ещё до того, как произнесла его, — или он знает, что мы уже идём по следу.       Татьяна повернулась к нему, и в свете боковой лампы лицо его вдруг показалось ей особенно жёстким и усталым.       Если кто и мог рассказать сегодня что-то живое, не вылизанное страхом перед бумагами и начальством, так это Полечка. Не как служительница театра, которую будут расспрашивать полицейские и служебные лица, не как возможная свидетельница, а как женщина, у которой среди всей этой театральной толпы есть глаза, память и привычка слушать чужую дрянь. — Я поговорю с Полиной сама. Не прямо. Как подруга. Со мной она будет откровеннее, чем со следователем.       Он кивнул сразу. — Поговорите. Только без геройства и без попытки изображать из себя исповедника при алтаре, — сказал он. — Кстати, четвёртую жертву установили. Отследили, кто из девиц с жёлтыми билетами не явился на обязательный двухнедельный осмотр, подняли карточки, сверили портреты. Нашли. Завтра будет больше. Но мы и так оба понимаем, что там, скорее всего, всё то же самое.       Татьяна медленно выдохнула. Всё сходилось уже почти до пошлости. — Мне нужно будет поехать с Вами к семье первой жертвы, — сказала она. — Если Владимир и правда был с ней связан, там могли остаться мелочи, которые упустили из виду при допросе. Мне не открыли. А Вам откроют. Вы пугаете уже одним силуэтом, а уж если добавить к силуэту бумаги, люди вообще начинают вспоминать очень хорошо.       На этот раз Дашкевич усмехнулся уже явственнее, и усмешка эта, короткая, сухая, едва тронувшая губы, опасно ему шла. — Какая изящная формулировка для признания моих достоинств. — Не обольщайтесь. Я всего лишь пользуюсь тем, что Вы умеете внушать смертным священный ужас. — Разумеется, — отозвался он. — Завтра поедем.       Она не стала отвечать. Только кивнула и, не позволяя себе задержаться рядом с ним дольше необходимого, пошла вниз по другому пролёту. Полечку она нашла в тесной гримёрке у самого конца коридора. Та сидела на низком стуле рядом с Маргаритой — той самой актрисой, что когда-то была с ними в "Башне". Она же и играла Офелию. Полечка, увидев Татьяну, вскочила так резко, что едва не опрокинула табурет. — Господи, Таня! Ты как тут оказалась?       Она бросилась к ней с тем настоящим ужасом. Татьяна поймала её за плечи, крепко, почти грубо, как ловят не для ласки, а чтобы убедиться: живая, тёплая, стоит на ногах. — Я жутко заволновалась, — сказала она и на этот раз даже не пыталась прикрыться иронией. — И, как видишь, не напрасно.       Маргарита, сидевшая позади, нервно провела пальцами по волосам и заговорила сама, прежде чем Полечка успела собраться с мыслями. Голос у неё был сиплый, сорванный, не актёрский. — Меня заперли. Просто заперли в гримёрке. Я сперва думала — дурацкая шутка. Потом начала стучать. Потом поняла, что никто не идёт. Не знаю, кто это сделал. Не видела. Вообще никого не видела. Только дверь не открывалась, и всё.       Полечка сжала губы так, что рот у неё стал почти детским, упрямым и жалким в этой попытке не расплакаться. — И никто не видел, как тело попало на сцену, — сказала она быстро, злясь уже на саму беспомощность этих слов. — Вернее, вынесли его младшие. Самые мелкие служители, мальчишки почти. Им велели, они и вынесли. Они решили, что это уже Маргарита легла в гроб. Там же лицо почти не было видно, понимаешь? Никакого грима, конечно, не было, но кто-то набил туда цветов до неприличия, по самый подбородок, волосы распустил и уложил так, что с расстояния всё сходило. Из зала и вовсе никто бы не понял. Да и со сцены тоже, если не в упор.       Татьяна слушала. Человеку, обычному, человеческому, проделать такое в суматохе антракта, среди служек, актёров, суфлёров, реквизита, дверей, голосов, всё же было бы куда труднее. Не невозможно, но трудно. А упырю, быстрому, сильному, напротив, почти естественно. Перенести тело. Уложить. Закрыть лицо. Исчезнуть прежде, чем кто-нибудь успеет по-настоящему увидеть. — Вас будут расспрашивать, — сказала она вслух, уже ровнее. — Дождёмся. После этого я не хочу, чтобы ты ехала одна или оставалась одна. Я поеду с тобой на квартиру. Мне не нравится всё это.       Полечка вскинула на неё глаза, в которых ещё блестели остатки шока, и попыталась было пошутить, но шутка не родилась. Она только повернулась к Маргарите, будто мысль пришла в голову одновременно как спасение и как последняя человеческая вежливость. — Марго, поедешь с нами? Не хочу сегодня никого отпускать поодиночке. И мне, если честно, тоже страшно.       Маргарита ответила почти сразу, и в этом ответе было столько явного облегчения, что Татьяне даже не понадобилось вслушиваться в слова. — Поеду. С удовольствием. Я бы сейчас хоть в монастырь поехала, лишь бы не оставаться здесь.       Допросы шли долго, нудно. Их опрашивал полицейский чиновник вместе с письмоводителем. Когда их наконец отпустили, снаружи уже была густая ночь. К театру подали экипаж, и Татьяна с облегчением увидела на козлах Герасима. Он сидел так же прямо, как всегда, и только один взгляд, короткий и тёмный, брошенный на неё при свете фонаря, дал понять, что он уже знает достаточно, чтобы не задавать вопросов сейчас.       Они ехали на Литейный тесно, втроём на заднем сиденье, с этим странным женским сближением, которое иногда возникает не от дружбы даже, а от общего пережитого ужаса. Полечка сидела между ними, притихшая, с неожиданно усталым лицом. Маргарита то и дело тёрла пальцами виски, будто всё ещё не могла согнать головную боль и звон из ушей. Некоторое время ехали молча. Потом Татьяна, не глядя на Полечку, спросила почти небрежно, так, как спрашивают не из жадного любопытства, а из деликатности, стараясь не ранить сильнее: — Вы знали убитую?       Полечка ответила не сразу. Видно было, что она выбирает, как именно сказать. — Одну из наших служительниц, — произнесла она наконец тихо. — Из тех, что при костюмерной помогают. Совсем тихая была… После мужа всё никак не могла в себя прийти. Он умер недавно. Она держалась, конечно. Работала. Но видно было, что всё ещё там, рядом с ним, где-то застряла. Всё про него говорила, всё вспоминала, всё будто ждала, что вот сейчас перестанет болеть. А не переставало.       Татьяна смотрела в тёмное окно, где плыли редкие огни и мокрые отражения мостовой. Снова женщина с мёртвым, не отжившим ещё горем. Снова тоска, которая не отпускает. Снова не наказание, а будто бы жалость, подменённая смертью. Всё сходилось, до дрожи сходилось, и всё же вопросов стало не меньше, а больше. Теперь ей нужно было действовать быстро и в нескольких направлениях сразу, иначе это дело снова расползётся по сторонам, как кровь под тканью.       Во-первых, Владимир. Его необходимо проверить серебром. И, возможно, Михаила тоже, потому что осторожность в таких вещах дороже изящества. Во-вторых, нужно поднять тот отчёт о его возможной связи с первой жертвой и выжать из него всё, что там может скрываться между строчками. В-третьих, ехать с Дашкевичем к семье первой девушки и наконец вытаскивать из них подробности, которые они не дали ей в первый раз. И, в-четвёртых, прочесть всё, что успели собрать о четвёртой жертве, пока ещё свежи даты, лица и нити между ними. Это не было разгадкой. Даже близко. Но впервые за долгие недели у неё наконец появился не просто туман подозрений, а настоящий, живой план действий. И от этого, как ни странно, в груди стало немного легче.