Упыри

      На Литейный они добрались, когда город почти спал. Герасим остановил экипаж у дома Полечки так мягко, как будто вёз не трёх женщин, а что-то хрупкое, фарфоровое, что может треснуть от одного лишнего толчка. Татьяна, прежде чем подняться, задержалась на мгновение у подножки и, не глядя на него, велела ровным голосом, изо всех сил сохранявшим обычную хозяйскую сухость: — Забери меня отсюда завтра, ближе к обеду.       Герасим только кивнул. В его молчании всегда было что-то успокаивающее именно потому, что он не лез со своим сочувствием, не задавал лишних вопросов и не пытался казаться умнее, чем был. Несмотря на свой крестьянский грубоватый вид, он видел много, а понимал ещё больше. Сказывалось воспитание Татьяны — к ней он попал ещё мальчишкой лет пятнадцать, с того времени был с ней, переезжал из города в город, знал её все личности.       Дверь за ними закрылась, и квартира Полечки встретила их тишиной. Здесь всё ещё держало её домашнее тепло — шали на спинке стула, коробки с красками и лентами, недоеденный ломоть хлеба под полотенцем, скромные занавески. Поверх всего этого уже лежала ночь, пережитый страх и та особая, тупая усталость, когда человеку не хочется ничего.       Они долго почти не разговаривали. Полечка, удивительно собранная для женщины, сразу пошла на кухню. Стала возиться у плиты, подогревая какие-то остатки вчерашней еды, как будто самое простое, земное и домашнее могло ещё удержать мир в разумных границах. Она выглядела изнурённой, печальной. Маргарита же сидела у стола с тем омертвевшим, ошеломлённым лицом, какое бывает у людей после настоящего испуга: глаза широко раскрыты, губы сухие, вздрагивала от каждого шороха. Татьяна помогла снять с неё накидку, сама стянула перчатки и только тогда поняла, насколько замёрзла.       Полечка молча поставила на стол тарелки, принесла початую бутылку водки, налила всем по маленькой рюмке и вдруг очень тихо, совсем не своим обычным голосом сказала: — Ну… помянем. Хоть так.       Они выпили. Водка пошла резко, пусто, обожгла рот и горло, не дав никакого утешения. После этого еда показалась не просто тёплой, а согревающей изнутри: картошка, что-то мясное, хлеб, солёный огурец. Полечка жевала мало и без аппетита, Маргарита и вовсе только ковыряла вилкой, а Татьяна, наоборот, заставила себя съесть несколько кусков. Она хорошо знала: бессонная ночь и утренние бумаги не прощают пустого желудка. Хоть она и была упырём, её натура не отменяла простого, человеческого голода. Она даже могла умереть от него. Правда, воскресла бы спустя какое-то время, особенно если бы кто-то смочил губы кровью.       Между рюмками, ложками и неловким звоном посуды она осторожно, почти как бы между прочим, спросила: — Как её звали?       Полечка подняла на неё глаза. — Анюта. Анна Семёновна Сафонова.       Имя легло в память сразу. Татьяна почти физически почувствовала, как внутри шевельнулся профессиональный голод: теперь у мёртвой девицы было имя, а с именем всегда проще идти по следу. — У неё кто-нибудь остался? — спросила она уже мягче. — Семья? Родня?       Полечка покачала головой и посмотрела в рюмку, будто именно там можно было найти ответ, который не будет таким жалким. — Никого. Родители года два назад померли. Потом уж муж. Детей они завести не успели. Она одна была. Совсем одна.       Татьяна кивнула и ничего не сказала, но мысль уже пошла дальше сама собой. Значит, допрашивать придётся не родню. Подруг, если были. Соседей по комнате или по дому. Хозяев комнаты, если снимала угол. Тех, кто видел: кто приходил, кто провожал, кто замечал, как она жила последние недели. Это, обычно, было менее благотворно, чем разговор с родными, но иной раз полезнее: родственники берегут память о покойной, а соседи чаще всего помнят правду и смакуют грязь.       Потом пришло время раздеваться перед отбоем. В эту минуту Татьяна особенно ясно в очередной раз поняла, что женская мода была создана людьми, которые не снимали с себя этих нарядов, не мучались от корсетов и слоёв юбок. Полечка расстёгивала на Татьяне крючки, булавки и внутренние хитрости кроя с привычным деловитым ворчанием. Маргарита, слишком усталая и всё ещё вся в театральном страхе, позволяла делать с собой всё без спора, только смотрела куда-то в сторону.       Татьяна увидела портсигар, оставленный, видимо, Константином. Курение было делом совсем не женским — дым, запах, опасность пожара. И всё же после такого дня папироса была почти что первой необходимостью. Однако стоило ей коснуться пальцами поверхности портсигара, как кожу обожгло моментально. Она рефлекторно дёрнула рукой, прижимая её к груди, будто это могло хоть как-то ослабить боль. Кожа горела, покраснела, начали намечаться волдыри. «Серебро». Следовало догадаться — князь Юрьев мог позволить себе настоящее серебро, а не какой-то мельхиор.       Полечка сунула им обеим свои ночные сорочки, и те оказались велики и Татьяне, и Маргарите: на одной висели, как на девочке, на другой провисали по плечам, но обе сейчас были благодарны и этому. Именно тогда Полечка почти заметила на её пальцах странный ожог — вспухшие, резкие волдыри и покраснение. — Таня, это что у тебя? — спросила она, взяв её руку и тут же бережно переворачивая к свету. — Господи, да ты обо что так приложилась?       Татьяна слишком быстро отняла руку. — Обожглась обо что-то, — ответила она.       Полечка нахмурилась, явно не поверив до конца, но настаивать не стала. Не та ночь была, чтобы расспрашивать лишнее. Только тихо буркнула: — Завтра бы чем намазать. А то дрянь какая.       Они улеглись поздно и долго ещё не могли уснуть. Маргариту уложили в соседней комнате, где стояла узкая кровать. Татьяна легла рядом с Полечкой, потому что не хотела отпускать её. Полечка сперва ещё держалась, лежала на спине, сцепив руки на животе, и пыталась дышать ровно, но Татьяна чувствовала, как под боком дрожит её тело, как время от времени она сглатывает слишком резко, как старается не всхлипнуть. Потом всё же не выдержала, отвернулась к стене и заплакала — тихо, сдавленно, со стыдом за собственные слёзы, и именно это было хуже всего. Татьяна ничего не сказала. Только положила ладонь ей на плечо и держала так, пока та не стихла, не выровняла дыхание и наконец, с мокрым лицом и детской усталостью во всём теле, не провалилась в тяжёлый, вымученный сон.       Сама Татьяна не уснула. Она ворочалась, слушала дом, дыхание Полечки рядом, и мысли у неё шли не кругами даже, а какими-то рваными, острыми отрезками. В каждом из них было по одному новому выводу и ни одной готовой разгадки. Ей следовало уснуть — её природа не отменяла потребности во сне. Да, бессонницу она переносила легче простых людей, но мысли всё равно становились ватными, голова тяжёлой, а ей был нужен ясный ум.       Слуги в квартире не было. В какой-то момент Татьяна не выдержала, осторожно села, чтобы не разбудить Полечку, и пошла на кухню за водой. Там было темно, только из окна лился чуть синеватый предрассветный свет, от которого все предметы казались беднее. На подоконнике стояли горшки с лавандой, и Татьяна задержалась возле них: Полечка выращивала её сама, с какой-то сельской любовью к тому, что надо поливать, пересаживать, обрезать и ждать. Запах был тонкий, сухой, горьковатый, и от него Татьяне вдруг стало немного легче, почти по-домашнему.       Она налила себе воды, выпила половину стакана. И именно в эту секунду из дверного проёма её тихо, почти беззвучно напугал чужой голос. — Не спишь?       Татьяна резко обернулась. На пороге стояла Маргарита, ещё бледнее, чем вечером. С распущенными волосами и глазами, полными ужаса. Сорочка висела на ней мешком, босые ноги мерзли на полу, и вся она выглядела так, будто сон к ней даже не подошёл. В таком виде она напоминала Офелию ещё сильнее, чем на сцене. — Нет, — сказала Татьяна. — Сама не сплю.       Маргарита подошла ближе, взяла стакан, тоже налила себе воды и выпила почти залпом. Некоторое время они стояли молча. Снаружи где-то далеко скрипнул колёсный обод по булыжнику, и Маргарита тут же вздрогнула. Потом Татьяна, уже хорошо разглядев её лицо, тихо сказала: — Тебя заперли. Это мерзко. Но ты выглядишь так, будто боишься не только этого.       Маргарита опустила глаза в стакан. Пальцы её дрогнули. — Может, и не только этого, — выговорила она наконец. — Что случилось?       Маргарита долго молчала, и Татьяна уже почти решила, что из неё ничего не выйдет, когда та вдруг подняла взгляд — быстрый, затравленный, почти злой на саму себя за этот страх. — Я, кажется, догадываюсь, кто меня запер, — сказала она совсем тихо.       У Татьяны внутри всё собралось. — Кто? — Михаил, — выдохнула Маргарита. — Новый помощник режиссёра. Ты, кажется, знакома с ним — он был с вами в «Башне». Я не видела его. Не могу поклясться. Но перед тем, как дверь захлопнулась, я будто услышала его голос. Не разобрала толком. Только… мне кажется, это был он. Я сначала решила, что это просто злая шутка. Разозлилась на него. А уже потом, когда увидела… мёртвая была на моём месте. Значит, меня заперли не просто так? И если это сделал он — он причастен? Я не стала говорить никому об этом сегодня. Потому что если я ошибаюсь, его ведь отправят на каторгу или повесят.       Татьяна поставила стакан на стол так аккуратно, будто от этого зависело, останется ли у неё голова ясной. — Михаил сидел у нас в ложе во время первого акта, — сказала она. — А после антракта не вернулся. Владимир пришёл один. Сказал, что ему стало дурно и он уехал.       Маргарита побледнела ещё сильнее. Теперь они обе думали почти об одном и том же, хотя каждая — со своей стороны. Если Михаил и правда запер её в гримёрке, значит, он не просто испугавшийся театральный мальчик с нежным лицом и дурным вкусом к дружбе. Он мог помогать. Не убивать сам — нет, Татьяна пока не верила в его руку как в руку главного убийцы, — но помогать запросто. Ради Владимира. Из преданности. Из той слепой готовности покрыть друга, которая всегда выглядит благородно. Запереть актрису, чтобы её место на сцене занял труп. Да, это как раз было ему по силам. — Ты, верно, думаешь, что я трусиха. А я вообще-то не из таких. Я просто… не привыкла, что меня вот так хватают за горло, пусть даже не руками.       Татьяна чуть прищурилась. Она внутри насторожилась. — А к чему Вы привыкли? — спросила она, будто просто поддерживая разговор.       Маргарита выдохнула сквозь нос, потёрла висок и вдруг засмеялась — коротко, сипло, без всякой радости. — Господи, какая же я дура. После такой ночи, наверное, самое время признаться, что я вообще-то не Маргарита от рождения. Я младшая дочь нетитулованного дворянина. Провинциального, скучного, правильного до одури. Меня захотели выдать замуж. Не то чтобы за старика, нет, всё было вполне прилично, даже пристойно: человек с положением, с землёй. Я посмотрела на него один раз и поняла, что если останусь, то или повешусь на ленточке, или кого-нибудь отравлю. Ну и сбежала. Очень некрасиво, ещё и прихватила некоторые семейные драгоценности.       Она произнесла это почти с бравадой, но Татьяна слышала то, что лежало под ней: давнее унижение, гордость и ту особую ожесточённую свободу, какую знают только женщины. И именно от этого у Татьяны внутри снова неприятно дрогнула мысль, от которой она уже устала за эту ночь: а если и Маргарита тоже? Если и она в зоне риска? Женщина, вырванная из чужой воли, с надломом в прошлом, беглая, одинокая, без настоящей защиты, с театром вместо семьи, со страхом, который этой ночью только усилился. Это было почти безумием — так быстро примерять на каждого женский портрет жертвы. Она понимала, что начинает параноить, что её ум уже сам себя жрёт, но ничего не могла поделать. Стоило услышать очередную женскую историю, и в голове сразу вспыхивал проклятый вопрос: а не следующая ли?       Она заставила себя не смотреть на Маргариту слишком внимательно, чтобы не спугнуть, и спросила как можно ровнее, почти мимоходом, будто вопрос родился сам собой из слов про побег: — Из-за любви сбежала?       Маргарита подняла на неё глаза и вдруг рассмеялась уже по-настоящему — хотя и устало, но без прежнего надрыва. — Господи, нет. К счастью, до такого унижения я ещё не докатилась. Я вообще, представьте себе, ни разу не влюблялась. Любовники бывали, конечно, но ты же знаешь, как это бывает: ласки-то всё равно хочется. Да и поддержка лишней не бывает.       Она махнула рукой, будто отгоняя саму возможность романтической исповеди, и от этого жеста Татьяне вдруг стало заметно легче. Нелепо, почти стыдно легко. Как будто кто-то только что тихонько отодвинул от её горла нож. Значит, по крайней мере здесь пока не было того самого трещащего, гнилого узла, который она научилась видеть уже в каждом женском лице. Она позволила себе коротко выдохнуть и только после этого сказала: — Это, пожалуй, редкая и недооценённая форма благоразумия.       Маргарита снова взяла стакан, отпила и посмотрела на неё. На кухне снова повисла тишина. Разговор всё ещё не шёл легко, обе чувствовали каждое слово слишком остро. Они обе почти с облегчением вернулись в комнаты. Каждая несла в себе уже не просто усталость, а тот особый, тоскливый груз, который оставляет после себя чужая откровенность.       Утром Татьяне снова пришлось прибегнуть к помощи Полечки, чтобы облачиться в свою одежду. С какой-то тоской она вспоминала свою Дуняшу, которая справлялась с её нарядом резвее. — Ты уже уходишь? — спросила она, хрипло зевая. — Да. И не вздумай меня отговаривать.       Полечка сразу насторожилась. — Что случилось?       Татьяна на секунду замялась. Всё рассказать она не могла. Но и оставить слова совсем пустыми — тоже. Нужно было, чтобы Полечка не отмахнулась. Чтобы почувствовала: это не женская тревога после дурной ночи, а предупреждение, за которым стоит что-то по-настоящему весомое. — У меня есть человек, — сказала она осторожно. — Он ведёт дело о пропавших девушках. И я знаю некоторые вещи, которых не пишут в газетах и не говорят в фойе между актами. Поэтому просто запомни: держись подальше от Владимира. И от Михаила тоже. Не оставайся с ними одна. Ни по отдельности, ни вместе. Вообще.       Полечка моргнула, ещё не до конца проснувшись. — От Владимира? С чего вдруг? Он, конечно, противный, но… — Поля, — перебила Татьяна. — Не спорь. Я не могу сейчас сказать больше. Просто сделай, как я прошу.       Полечка смотрела на неё долго, сонно, недоумённо, а потом всё же кивнула.       В здание Дружины Татьяна пришла с болью в ожоге. Состояние было злое, когда от усталости не тянуло прилечь, а наоборот хотелось работать ещё усерднее. Кабинета ей, разумеется, никто не выделил за все эти годы. Работать опять приходилось в архиве — в этом сухом, душном царстве пыли. Она сидела за столом, неудобно узким, на слишком жёстком стуле, и мысленно уже второй час желала смерти человеку, который решил, будто женщина может вести серьёзную работу на проходе между шкафами.       Личность четвёртой жертвы лежала перед ней на бумагах. Проститутка. Не уличная, как та, одна из первых жертв. Эта была девицей из борделя, и именно это позволило, наконец, быстро её определить. На попечении у неё оставались младшие братья и сёстры. Сирота. Когда о её занятии узнали, детей забрали в приют. Она присылала им деньги, обещала бросить, забрать, вытащить их обратно. Был постоянный клиент. Не обещал ей ничего. И всё же она к нему привязалась. Татьяна читала эти сухие строки и чувствовала, как внутри почти не остаётся места для сомнений. Да. Опять то же самое. Опять женская привязанность, унизительная, безнадёжная, всё ещё живая.       По первой жертве бумаги были не менее мерзки, но зато полезнее. Люди Дашкевича, следившие за Владимиром, уже успели вытащить круг его наиболее частых контактов. Михаил. Родня. Филипп. Константин. Пара прочих приятелей, не так близких, но всё же мелькавших. А ещё — места. Те самые кабаки, номера, закоулки, слишком злачные и слишком не по статусу для человека его круга. Служанка в одном из кабаков была допрошена по делу первой жертвы. Когда к ней вернулись с вопросами про Владимира, она вспомнила, что видела пару раз его с той самой первой жертвой. Тогда этому не придали значения: виделись и виделись, близости между ними не заметила. Татьяна перечитала это место дважды, потом ещё раз. Михаил мог быть помощником. Владимир — ниткой к первой жертве. Четвёртая укладывалась в тот же рисунок. А серебро по-прежнему ждало своей очереди.       С этими папками и с недосыпом, звенящим в висках, она и вошла к Дашкевичу, уже заранее готовая говорить быстро и без красивостей. Он слушал, стоя у стола, с тем выражением лица, которое у него всегда было хуже всякой похвалы: внимательное, сухое, живое. Она только успела дойти до Маргариты, до её слов о Михаиле, до мысли, что тот мог запросто запереть актрису ради друга, когда дверь открылась без стука. И у Татьяны всё внутри похолодело так резко, что даже кончики пальцев отозвались.       Барон фон Гейль вошёл, как входят люди, слишком давно привыкшие, что перед ними не закрывают дверей. Высокий, статный, с чёрными волосами, крючковатым носом и тем цепким взглядом, который не скользит по людям, а вцепляется в них с первого же мгновения. В нём не было ничего броского в вульгарном смысле. Глава отдела внутренних расследований по всей империи, член комитета, вторая ступень после совета, человек, чей взгляд уже сам по себе заставлял многих говорить осторожнее. И, к несчастью Татьяны, ещё и её прошлое.       В восьмидесятых и девяностых она была его любовницей, содержанкой, почти двенадцать лет прожила в этом статусе, даже приложила руку к воспитанию его сына, рано потерявшего мать. Он был её единственным мужчиной-упырём. Со смертными мужьями у неё всё же оставалось преимущество: любого из них можно было убрать, если брак становился невыносим, как она уже сделала с первыми двумя. Но рядом с упырём, тем более столь влиятельным, этот перевес исчезал. Там она впервые жила не сверху, а снизу — почти в положении рабыни. Расстались они плохо почти десять лет назад. Достаточно плохо, чтобы его внезапное появление могло означать что-то безопасное. — Татьяна Алексеевна, — сказал он так, будто не прошло ни лет, ни обид, ни её попыток вычеркнуть его из собственной памяти. — А я как раз Вас ищу. Добрый день.       Она выпрямилась ещё сильнее. Лицо, слава богу, осталось спокойным. Только в груди всё собралась в тугой, холодный комок старая злость. — Барон.       Фон Гейль перевёл взгляд на Дашкевича, кивнул ему почти небрежно, а потом снова вернулся к ней. — Мне на стол попал отчёт о происшествии под Ораниенбаумом. С ограблением. Я бы хотел побеседовать с Вами о некоторых обстоятельствах.       Татьяна почувствовала ледяной стыд. Голос у неё, однако, остался сухим, почти вежливым. — Какое рвение к провинциальным неприятностям, барон. Я тронута. — Ох, ну что Вы. Это не рвение, это лишь моя профессиональная обязанность. — Разумеется. Вы никогда не грешили смешивать личное и служебное.       Это было уже на грани, но именно так ей и нужно было: барон как раз славился своей любовью к тайным играм. Татьяна знала, что на самом деле он нередко пользовался служебным положением в корыстных целях, в том числе принимал взятки и травил неугодных в комитете бесконечными проверками. Чего греха таить, она и сама пользовалась его натурой - пока была его любовницей, он замял несколько дел, где она нарушила свои полномочия. Теперь ей нужно было защищаться не криком, а светской колкостью, не позволив ему ни на миг почувствовать, что он по-прежнему способен выбить у неё почву из-под ног. И тут, к её почти злому удивлению, на её защиту встал Дашкевич: — Барон, — сказал он, — Татьяна Алексеевна сейчас работает со мной по делу, которое гораздо важнее деталей ораниенбаумского ограбления. Если Вам нужен разговор, Вы получите его позже. Не сейчас.       Фон Гейль повернул к нему голову. Ничего в лице не изменилось, и всё же воздух в комнате на секунду стал жёстче. Двое мужчин, оба слишком высоко стоящие, оба привыкшие не отступать, смотрели друг на друга так, как смотрят хищники перед дракой. — Как скажете, граф, — произнёс барон после короткой паузы. — Я подожду.       Потом снова взглянул на Татьяну, и в этом взгляде было слишком много прошлого, чтобы она не захотела сразу после его ухода вымыть руки. — Мы ещё поговорим. — Буду ждать встречи, — ответила она.       Он ушёл, и только когда дверь закрылась, Татьяна поняла, что всё это время стояла, не позволяя себе вдохнуть полной грудью. Дашкевич ничего не сказал первые несколько секунд. Потом посмотрел на неё внимательно, уже без служебной сухости, но и без жалости, которую она бы сейчас не вынесла. — Нам нужно ехать к семье первой жертвы, — произнёс он так, будто именно делом и следует лечить всё остальное.       Татьяна кивнула, хотя грудь продолжало сдавливать. Мало ей было этого убийцы, мало было переживаний за Полечку, теперь нужно было придумать, как выкрутиться перед бароном: нельзя было дать ему сгноить её, и уж тем более дать навредить Филиппу.