Упыри

      Квартира у Полечки уже с порога пахла так, что Татьяне захотелось на секунду закрыть глаза и просто постоять, ничего не делая: вином, какой-то сладкой выпечкой, наваристым борщом и чесноком. На лестнице ещё тянуло сыростью и каменной пылью, но здесь уже жила другая температура.       Полечка сама распахнула ей дверь, влетела в прихожую с такой скоростью, будто всё это время стояла у самого замка и прислушивалась к шагам на лестнице. Она была румяная, живая, чуть взволнованная, с выбившейся прядью у виска и тем светом в глазах, который никакая пудра не рисует. И именно это — это простое, почти невыносимое «живая» — ударило Татьяну так резко, что на мгновение ей пришлось сжать зубы, чтобы не выдать облегчения слишком откровенно. — Ты пришла, — выпалила Полечка, обнимая её сразу. — Я уже начала думать, что ты передумала и бросила меня умирать от тоски в одиночестве среди мужчин.       Татьяна прижала её к себе чуть крепче, чем собиралась, и только потом отстранилась, оглядывая лицо, шею, руки — не нарочно даже, а по той дурной инерции, которая осталась после набережной. — Не драматизируй, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — С этими мужчинами скука нам может только сниться.       Полечка вгляделась в неё внимательнее и тут же сощурилась. — Ты опять так смотришь, — проговорила она уже тише, с тем особенным, почти детским суеверием, которое Татьяна в ней одновременно любила и презирала. — Всё вспоминаешь ту цыганку, да?       Татьяна фыркнула, снимая перчатки по одному пальцу, медленно, чтобы занять руки и не сказать лишнего. — Не говори глупости. Я лишь любуюсь тобой — ты хороша сегодня так, что раздражаешь.       Полечка рассмеялась, но взгляд у неё всё равно задержался на Татьяне на секунду дольше обычного, будто сомнение осталось. Потом её, как всегда, увлекла суета вечера. Она помогла снять пальто. Татьяна слушала и кивала, а сама всё ещё чувствовала где-то под рёбрами тот неприятный, тонкий укол: теперь почему-то особенно ясно было, что это и вправду последний раз.       В гостиной уже было шумно. На круглом столе толпились бутылки, хлеб, сыр, холодная телятина, пирожки, тарелки разной масти, потому что Полечка всё никак не могла собрать один сервиз целиком. Константин, развалившийся у окна с бокалом в руке, поднялся ей навстречу с лёгким, тёплым блеском в лице. А Филипп, который до этой секунды стоял у печи, повернулся так быстро, будто весь вечер ждал только этого скрипа двери. Его лицо мгновенно изменилось. — Наконец-то, — сказал он, подходя к ней. — Я уже решил, что Вы намерены провести вечер вдали от нас и этим нас всех смертельно оскорбить. — Я не могла пропустить ваши проводы, — ответила Татьяна, и губы у неё сами собой тронулись улыбкой, той самой, что рядом с ним всегда появлялась быстрее, чем ей хотелось бы.       Он взял её руку, наклонился к ней с безупречным, чуть дразнящим изяществом. Потом выпрямился слишком близко, как будто не заметил, как сократил дистанцию, и на миг она действительно уткнулась лбом ему в плечо. Он тут же опустил голову к её виску. — Устали? — спросил он тише. — Смертельно.       Рядом с ним, как назло, всё действительно делалось проще. Не исчезало, разумеется: ни убийства, ни барон, ни Дашкевич, ни то отвратительное знание, что среди гостей вполне может оказаться убийца. Но всё это отступало на полшага, переставало лезть в лицо. С Филиппом рядом не нужно было держать позу так, как среди взрослых, расчётливых мужчин, не нужно было ежесекундно помнить о том, кто чей сын, кто чьё начальство, кто кого когда-то сдал, предал, спас или не успел. Его молодость, его беззастенчивая живость, даже его эгоизм были почти целебны. Татьяне на секунду показалось, что если простоять так чуть дольше, опираясь лбом о его плечо, то всё дурное действительно отползёт куда-нибудь в коридор и не посмеет войти обратно.       Потом пришли Владимир и Михаил. Владимир вошёл первым, шумно. Он был хорош собой. Михаил появился следом. Улыбка у него лежала на лице слишком аккуратно, движения были слишком собранными. Полечка их встретила радушно, как и положено хозяйке, Константин моментально втянул обоих в разговор, Филипп налил вина. Через несколько минут комната уже наполнилась звоном стекла, перебивками, шутками и смехом.       Татьяна пила только вино. От крепкого она отказалась сразу, даже не позволив уговаривать себя толком. На всякую новую попытку подлить что-нибудь отвечала лёгкой шуткой. Голова ей нужна была ясная. В её ридикюле лежал серебряный портсигар, маленький, безупречно невинный с виду. Она смеялась вместе со всеми, вставляла реплики в общую болтовню, поддевала Константина, спорила с Владимиром, позволила Михаилу рассказать какую-то глупость до конца и даже не перебила его — словом, делала всё, чтобы выглядеть расслабленной. Но расслабиться по-настоящему не получалось. Мысль, как застрявшая рыбья кость, всё время стояла где-то в горле: кто-то из них может быть убийцей. Или сообщником. Или лжецом. Или всем сразу.       Если бы не эта кость, если бы не Маргарита под серым покрывалом, не барон, не Дашкевич, не рябиновские тени, этот вечер был бы, пожалуй, даже счастливым. Компания и правда вышла удивительно приятной. Полечка всё время вспыхивала то смехом, то жалобами, то хозяйской тревогой о том, чтобы всем хватило бокалов. Константин, как всегда, держал на себе половину общего тепла просто тем, что слушал каждого так, будто это действительно важно. Филипп был рядом, живой, ироничный, по-молодому самоуверенный, то и дело цеплял её взглядом, и от этого внутри у неё что-то странно, нелепо смягчалось. Даже Владимир и Михаил, если бы она не подозревала их, вполне могли сойти за тех мужчин, с которыми не грех провести шумный, приятный вечер.       Именно это и делало всё хуже. С каждой новой минутой Татьяна всё яснее чувствовала тоску по тому отдыху, который сама себе запрещала. Ей хотелось бы напиться сильнее, чем позволяла осторожность, растянуться в кресле, закинуть голову, не следить, не проверять, не пересчитывать чужие жесты и паузы, а просто быть в этом шуме, в этом тепле. Ей хотелось бы хоть на один вечер поверить, что жизнь и вправду может состоять из подобных пустяков.       Иногда, когда кто-нибудь говорил особенно удачно и вся комната разом взрывалась смехом, она всё же забывалась на секунду. И тогда на неё накатывало почти страшное ощущение, будто ей снова семнадцать. Будто нет ни жажды крови, ни сотен трупов, прошедших через руки и память, ни предательства, ни унизительных воскрешений. И всякий раз, когда это чувство приходило, оно было таким сладким и таким нелепым, что Татьяне почти хотелось расплакаться от злости на саму себя.       Она подняла бокал. В следующий же миг Константин, уже успевший удобно развалиться в кресле, лениво повертел в пальцах вино и произнёс с тем ровным, насмешливым достоинством, которое у него выходило почти неприлично естественно: — Господа, предлагаю выпить за то, чтобы московское лето не убило нас скукой. Я уже предвижу, как матушка будет распоряжаться нашим распорядком дня, а отец кричать, что мы его разочарование. — В деревне, я полагаю, — тут же откликнулся Володя. — вас откормят до того состояния, в каком уехать вы не сможете, разве что укатиться. Я больше переживаю за ваш моральный облик. Сколько там будет молоденьких служанок? Тебя нельзя оставлять без присмотра. — О, даже не думай, — простонал Константин, скосив глаза на Полечку. — Они мне вовсе не нужны. У меня уже есть одна дама сердца, и её мне хватает с лихвой. — Тогда ты обречён, — сказал Филипп так серьёзно, что Полечка прыснула, но как-то горько.       Общий смех вышел таким дружным и лёгким, что Татьяна сама не заметила, как тоже подняла бокал выше, позволяя стеклу звякнуть о чужое стекло. Владимир, сидевший ближе всех к краю стола и уже успевший выпить больше, чем следовало, немедленно потянулся чокаться сразу со всеми и в процессе едва не снёс локтем тарелку с пирожками. Полечка вскрикнула, отдёрнула блюдо в последний момент и ткнула его ложкой прямо в рукав. — Володька, если ты мне угробишь ужин, я тебя не стану провожать, я тебя выкину, понял? — Понял, — трагически отозвался он, прижимая руку к сердцу, —понял, почему Константин так охотно уезжает. Страшная Вы женщина, Полина Степановна. — Ничего не страшная и никакая не Степановна, а Полечка, — немедленно сказала Полечка и, вспыхнув, добавила уже с деланной суровостью. — Просто если на вас, бездельников, не орать, вы мне скатерть попортите. — Вы все жестокие, — выдохнул Володя и тут же, не выдержав, сам расхохотался.       Он вообще в этот вечер как будто окончательно расслабился, сбросил с себя остатки той настороженности, которая ещё жила в нём в первые их встречи. Теперь он вёл себя так, словно давно привык и к Татьяне, и к Полине. И было в этом что-то до смешного уютное: он уже не старался производить впечатление, не примерял на себя лишнюю важность.       Михаил, до этого державшийся чуть в стороне, тоже понемногу начал втягиваться. Он усмехнулся, когда Володя, не дожидаясь приглашения, потянулся к бутылке и, налив себе ещё, заявил с видом человека, выступающего перед Сенатом: — Я, между прочим, намерен тосковать по вам всем. В первые три дня буду молчалив, в следующие два — задумчив, а к концу недели начну пить так, чтобы об этом говорили во всём уезде. — Ты и без разлуки к этому близок, — заметил Михаил. — Нет, — возразил Володя, подняв палец. — Сейчас я пью из любви к жизни. А тогда буду пить со страданием. — Господи, — простонал Константин. — Давайте его в Москву отправим вместо меня. Я согласен даже доплатить. — Поздно, — сказал Филипп, лениво подавая Татьяне блюдо с сыром. — Его можно только отдирать. Заживо, вместе с мясом.       Татьяна, взяв сыр, чуть коснулась его пальцев своими. Мимолётно. Совсем немного. Она подняла на Филиппа глаза, и он ответил ей тем быстрым, живым взглядом, в котором всегда было больше участия, чем он позволял себе словами. С ним рядом и вправду всё делалось проще. Не лучше, не безопаснее, не чище — просто проще. Можно было опустить плечи на полдюйма ниже, не следить за каждым словом так, будто за спиной стоят три поколения Юрьевых, не держать на лице ту насмешливую маску, которую она носила почти постоянно. — Что это Вы притихли? — спросил он негромко, чуть наклонившись к ней, пока Володя в другой части комнаты уже доказывал Полечке, что умеет танцевать мазурку. — Неужели Вы растерялись? — Просто я думаю, как бы украсть Полечку вместе с ужином и не оставить вам ни крошки. — Это подлость. Тогда заберите и меня. Я в хозяйстве полезен, мало ем и великолепно переношу чужие капризы. — Вы? Мало едите? — Татьяна вскинула бровь. — Филипп Филиппович, я ещё не пьяна до такой степени, чтобы верить в чудеса.       Он рассмеялся, и этот смех, тихий, близкий, сразу уколол её дурацким, почти подростковым ощущением. И именно оттого она тут же потянулась к бокалу, будто вино могло спрятать от неё самой то, что и так уже было ясно.       Полечка тем временем носилась между столом, комодом и маленькой печкой с тем самоотверженным видом. Такой Татьяна видела у женщин, которые решали устроить гостям хороший вечер любой ценой, даже если им самим придётся умереть в процессе от усталости. Константин то и дело ловил её за локоть, усаживал хотя бы на минуту, а она тут же вскакивала снова, потому что «ещё не все попробовали пирог», «Михаилу не досталось ножа», «а вот это вино надо открыть потом, оно к концу». В какой-то момент Владимир поднялся, чуть не рухнул вместе со стулом и произнёс с мрачным достоинством человека, пережившего кораблекрушение: — Нет, ты всё-таки одумайся и не уезжай. Кто будет защищать меня от этих женщин? — сокрушённо сказал он и тут же, повернувшись к Константину, добавил почти заговорщически. — От этих? — переспросила Татьяна, и в голосе её сама собой зазвенела та мягкая, ядовитая весёлость, которая появлялась только в хороших компаниях. — Владимир, голубчик, да без нас Вы, чего доброго, совсем одичаете и начнёте сходить за приличного человека. — Тогда оставайтесь все, — немедленно заявил он. — Я готов ради общего блага пожертвовать собой и терпеть вас дальше. — Слушай, — сказал Филипп, не оборачиваясь от стола, — тебя никто не учил, что в приличном доме слово «терпеть» не употребляют о дамах, которые тебя кормят?       Всё это было так шумно, так просто и по-домашнему беспорядочно, что Татьяна чувствовала, как внутри медленно отпускает что-то слишком давно сжатое. Конечно, не до конца. Мысль о серебре, о портсигаре в ридикюле, о том, что один из этих весёлых, красивых, остроумных мужчин, возможно, оставляет за собой мёртвых женщин, не уходила ни на секунду. Она сидела в ней как тонкая, острая игла, всё время напоминая о себе при любом движении.       И от этого чувства у неё самой щемило где-то под сердцем с той особенной, глупой нежностью, которую она обычно прятала под злостью.       С другого конца комнаты Володя уже опять успел взобраться в центр всеобщего внимания. Он полулежал, закинув руку на спинку. Это само по себе было уже так смешно, что Константин, сидевший в кресле напротив, начал улыбаться ещё до того, как Володя раскрыл рот. Михаил же, прислонившись плечом к косяку, наблюдал за этим с ленивым, почти брезгливым интересом, как человек, который прекрасно знает, что сейчас последует глупость, но отказываться от чужой глупости как развлечения не намерен. — Нет, господа, вы не понимаете всей глубины катастрофы, — произнёс Володя, прижав ладонь к груди. — Когда Константин и Филипп уедут, я, вероятно, немедленно предамся эпистолярному роману. Первая тетрадь будет целиком посвящена воспоминаниям о том, как мы пили вместе. Вторая — описанию московской разлуки.       Константин, уже откровенно смеясь, провёл пальцами по виску. — Господи, избавь меня хотя бы от второй тетради, — сказал он. — Я тебя умоляю. Одной уже будет достаточно, чтобы в Москве обо мне пошли дурные слухи.       Михаил даже не улыбнулся сразу. Он только чуть оторвался от косяка, медленно перевёл взгляд на Володю и произнёс с той сухой, гладкой язвительностью, которую, кажется, оттачивал в себе как отдельное ремесло: — Для начала тебе стоило бы научиться писать что-нибудь длиннее счёта в трактире. И то, если быть честным, даже там ты, вероятно, ограничиваешься подписью и пятном от вина.       Володя повернул к нему голову так резко, будто его не поддели, а смертельно оскорбили. Потом прищурился, поднял бокал на уровень глаз и покачал им с видом человека, уже решившего, что ответ будет историческим. — Михаил, душа моя, — сказал он почти ласково, а от этой ласки всем присутствующим заранее стало ясно, что сейчас последует гадость, — Я, в отличие от некоторых, пишу сердцем.       Полечка прыснула, прикрыв рот рукой, Филипп тихо рассмеялся. — Нет, подождите, — продолжил Володя, уже окончательно разогревшись и обращаясь теперь сразу ко всем. — Вы не цените масштаб. Я ведь не просто стану писать ему письма. Я буду начинать их так: «Милостивый государь мой, с тех пор как Ваше бессердечное сиятельство покинуло сей город, даже щи в трактире утратили вкус, а карты ложатся мне в руку, как могильные плиты». А дальше страниц на пять — одно только описание моих душевных страданий и неблагодарности друзей, бросивших меня в лапах общества, где меня никто не понимает. — Тебя и с Константином и Филиппом не особенно понимают, — заметил Михаил. — Это неважно, — отмахнулся Володя. — Главное — стиль и тоска. Читатель должен понять, что я страдаю красиво.       Филипп уже смеялся не скрываясь, а Константин, прижав кулак к губам, покачал головой с тёплым отчаянием. Такое бывает у людей, смирившихся с любимым идиотом. — Я тебя очень прошу, — сказал он. — Если уж соберёшься страдать письменно, не посылай мне это в родительский дом. Мать прочтёт первую страницу и решит, что я тебя скомпрометировал. — А разве нет? — невинно отозвался Володя.       Эта фраза добила уже всех. Полечка расхохоталась так звонко, что едва не расплескала вино, Татьяна почувствовала, как у неё самой рот дёрнулся в улыбке прежде, чем она успела себя остановить, а Михаил, против собственной воли, всё-таки усмехнулся — коротко, одними губами, но достаточно, чтобы Володя тут же возликовал и ткнул в него пальцем, как победитель в споре. — Вот! Видите? Вечер удался. Если я ещё немного постараюсь, Михаил, может быть, к полуночи скажет три тёплых слова подряд и не умрёт от этого.       Константин к тому времени уже заметно раскраснелся, в его голосе появилась приятная, чуть распущенная веселость. Он поднялся с кресла, опёрся ладонью о край стола и, держа бокал так, будто собирался обращаться к собранию благородного общества, прокашлялся с нарочитой важностью. Полечка тут же закатила глаза, будто заранее знала, что сейчас последует очередная глупость, Володя зашикал на всех с таким остервенелым усердием, словно сам был распорядителем торжеств, а Михаил, не двигаясь с места, только чуть склонил голову и процедил: — Господи, начинается. — Тише, завистники, — объявил Константин, поднимая бокал выше. — Я хочу сказать несколько слов перед тем, как нас, несчастных, увезут в московское имение, где я, вероятно, скончаюсь от материнской опеки, сельской скуки и отсутствия достойного вина. Прошу вас помнить обо мне как о человеке, которого Петербург недооценил, а Москва, вне всякого сомнения, не заслужила. — Москва и не такое переживала, — бросил Михаил. — А ты помолчи, — немедленно велел ему Володя. — У человека трагический момент. — Трагический момент у тебя будет, когда тебе перестанут подливать, — сказала Полечка, но уже смеялась. — За нас, — продолжил Константин, не удостоив их всех защитой, — за тех, кто остаётся, за тех, кто уезжает, и за то, чтобы к концу лета никто из присутствующих не успел испортиться окончательно. Хотя, признаю, некоторые уже близки к этому.       Сразу все зашевелились, потянулись, заговорили поверх него и друг друга. В этом беспорядке было столько тепла, что Татьяна поймала себя на том, как легко сама поднимает бокал. Володя ринулся через полстола с таким широким жестом, будто хотел одним махом поздравить всех, промахнулся мимо бокала Константина, стукнулся о Михаила и едва не расплескал вино Полечке на юбку. — Осторожнее, чума на оба ваши дома! — вскрикнула Полечка, отдёргивая локоть. — Володя, тебе как будто руки только сегодня выдали, ей Богу. — Это всё от переизбытка чувств. Я растроган.       Стекло звякало со всех сторон. Владимир всё ещё смеялся над собственной неловкостью, Константин отпил слишком быстро, Полечка просто прижала бокал к груди и смеялась так искренне, что в глазах у неё выступил влажный блеск.       Филипп, наклоняясь к Татьяне через стол, чтобы чокнуться с нею отдельно, задел её пальцы своими — мимолётно, самым краем, почти случайно, и именно оттого это вышло ощутимее всякого нарочного прикосновения. Пальцы у него были тёплые, движение — лёгкое, ленивое, как будто он вовсе не заметил этой малости, но Татьяна заметила. И от этого пустякового касания ей вдруг стало и легко, и больно одновременно. — За Вас я пью отдельно, — сказал он тихо, чуть ближе, чем требовала шутка. — Какая честь, — ответила она, не отводя глаз. — Только не вздумайте осенью исчезнуть, мне будет досадно. — Не дождётесь. Я намерен вернуться и потребовать благодарности. — Вы? Благодарности? — Татьяна вскинула брови. — за что же? — Я всё же намерен вернуться к вопросу съёмной квартиры в Петербурге для Вас.       Она улыбнулась. И в эту секунду всё действительно было прекрасно. Тесная комната, шумная, тёплая, тесно заставленная мебелью. Полечка, живая, румяная, растрёпанная от смеха. Константин с бокалом, Володя, опять уже что-то доказывающий сразу всем, Михаил, язвящий. Филипп рядом, близкий, живой, слишком молодой. Татьяна поднесла вино к губам, сделала глоток и почувствовала знакомый вкус. Да, всё это было прекрасно. Да, именно так и выглядели вечера, по которым потом тоскуют годами. Жаль, что этот вечер они уже не повторят никогда.       Татьяна обвела взглядом лица — одно за другим, жадно, так, как смотрят на мёртвых перед их последней дорогой. Полечка как раз в этот момент откинула голову и засмеялась на очередную Володину чепуху. Константин что-то возражал ему с притворным негодованием. Филипп снова повернулся к ней, уловив её взгляд, и в его лице мелькнул немой вопрос. — Что? — спросил он тихо.       Она помедлила всего миг, потом качнула головой и ответила так же тихо, уже с улыбкой: — Ничего. Просто смотрю. — Слишком серьёзно для такого вечера. — Значит, Вы обязаны срочно исправить положение. — Это я умею, — сказал он.       Полечка, как и всякая хорошая хозяйка, не могла спокойно смотреть на стол дольше трёх минут подряд, не решив немедленно, что чего-то на нём не хватает. Она всплеснула руками, увидев, как Володя уже во второй раз подчистил блюдо с пирожками. Затем возмутилась по-хозяйски и поднялась из-за стола. — Нет, это невозможно. Я не позволю вам провожать людей в Москву на трёх пирожках и одном куске телятины. Сидите смирно, я сейчас вернусь, — ворчала она, не обращаясь ни к кому конкретному.       Володя немедленно возмутился, а Полечка только фыркнула и скрылась в коридоре, оставив за собой запах духов и тёплого теста.       Прошла едва ли минута, когда Михаил вдруг поставил бокал и поднялся тоже. Он исчез в ту же сторону, куда ушла Полечка. Татьяна ещё секунду посидела, не двигаясь, будто ничего не заметила, потом тихо поставила бокал, поправила юбку. Филипп проводил её взглядом и вопросительно приподнял бровь. Она только чуть качнула головой, почти ласково, и выскользнула в коридор бесшумно.       Татьяна остановилась у стены так, чтобы не отбрасывать тени в дверной проём. Михаил стоял ближе к двери. Голос его, обычно гладкий и достаточно ровный, теперь звучал глуше, почти неловко: — Полина Сергеевна… Полечка… Вы, случайно, не знаете, куда делась Маргарита?       Полечка даже обернулась к нему не сразу, продолжая перекладывать пирожки, а когда всё-таки взглянула, в голосе у неё мелькнуло настоящее удивление: — Делась? Я и не слышала, что она пропала. А Вам-то что за нужда?        Михаил неловко помялся, и даже отсюда было видно, как он опустил взгляд на стол, как чуть сильнее, чем следовало, сжал пальцы на спинке стула. Потом выдохнул и сказал с тем насильственным простодушием, которое сразу слышно: — Я… наговорил ей лишнего. Гадостей, если по совести. Хотел потом извиниться, но её нигде нет. В театре говорят, не видели. Я подумал, может, Вы знаете, где она живёт.       Полечка на это вдруг хохотнула — коротко, звонко, с беззлобным весельем. — Так вот в чём дело. Господи, Михаил, я уж подумала, Вы мне тут сейчас какую-нибудь драму разыграете. Конечно знаю. Дам Вам адрес, куда я денусь. Только не вздумайте явиться к ней в таком виде. Женщины этого терпеть не могут.       Он пробормотал что-то, чего Татьяна уже не расслышала до конца, потому что сама в этот момент отпрянула от двери и пошла обратно, чувствуя, как услышанное неприятно, медленно меняет очертания внутри неё.       Вернувшись в гостиную, она уже не видела прежней ясности в той сцене, что слышала в театре. Она отчаянно пыталась вспомнить их закулисный шёпот слово в слово, но реплики ускользали. Теперь всё сильнее казалось, что тот же разговор мог быть вовсе не тем, чем она его окрестила по первой интуиции. Коллеги. Любовники. Люди, давно сказавшие друг другу лишнего и решившие наконец поссориться. Если Михаил и правда искал Маргариту, чтобы извиниться, тогда всё смещалось.       Татьяна села не сразу. Сначала натянула на руку снятую раньше перчатку, тщательно. Потом раскрыла ридикюль, достала серебряный портсигар и положила его на стол. После этого отошла к стене, где висели акварели с унылыми сельскими пейзажами, и остановилась там, делая вид, что разглядывает деревья.       Татьяна, даже не поворачивая головы, сказала: — Владимир Павлович, будьте любезны, подайте мне мой портсигар. На столе.       Он обернулся, взял в руку серебряную коробочку и уже в следующую секунду вскинул брови с живым, почти мальчишеским изумлением. — Вот это да. Я, признаться, не думал, что Вы так серьёзно курите, — сказал он, поднимаясь и подходя к ней. — Благодарю.        Он протянул портсигар. Её взгляд скользнул по его рукам, по пальцам, по тому, как спокойно и без малейшего внутреннего толчка он держал холодное серебро, не нашёл ничего. Ни дрожи, ни напряжения, ни инстинктивного избегания. Тогда она чуть повернула голову и прибавила, уже почти небрежно: — Подайте мне из него папиросу, пожалуйста.       Владимир щёлкнул крышкой, легко, ловко, как человек, делавший это не раз, достал папиросу и подал ей, не меняясь в лице, не морщась, не отводя пальцев. Ничего. Совсем ничего.       Татьяна взяла папиросу, позволила себе короткий вдох облегчённого разочарования и только потом сказала: — Благодарю. Положите портсигар обратно, если Вас не затруднит.       Он подчинился так же спокойно.       Пока она курила, из коридора снова послышались шаги. Следом в комнату вошла Полечка — уже с новым блюдом, полным пирожков, за ней Михаил нёс следом ещё тарелки, хлеб и какую-то банку с соленьями, явно припаханный к кухонному труду без права голоса. — Если кто-нибудь сейчас скажет, что ему больше ничего не нужно, я его ударю этой сковородой, — объявила Полечка с порога бодро.       Володя тут же вскочил, схватил у Михаила банку, едва не уронил её и получил от Полечки такой взгляд, что моментально сел обратно. Михаил, поставив тарелки на край стола, протянул руку, чтобы подвинуть их ближе, и Полечка, занятая блюдом, бросила через плечо: — Миша, сдвиньте, пожалуйста, этот портсигар, а то я сейчас всё опрокину.       Он, даже не посмотрев сперва, двинул серебряную коробочку двумя пальцами в сторону, потом ещё подправил, чтобы блюдо стало ровнее. Движение было быстрым, уверенным, не окрашенным ничем. Татьяна, глядя на это, почувствовала, как в ней оседает последнее, упрямо не желавшее умирать сомнение. Значит, так. Значит, и Владимир, и Михаил — люди. И, следовательно, её последняя, самая неприятная догадка, от которой хотелось до конца отмахиваться, оказывается не прихотью, а правдой.       Она тяжело, почти неслышно вздохнула и отвернулась, прикрывая этот вздох очередной затяжкой.       И именно в этот момент Полечка, будто почувствовав, что в комнате снова скопилось слишком много напряжения, хлопнула ладонью по столу и звонко сказала: — Филя, пойдём со мной на минутку. Прощальный подарок.       Он послушно поднялся, бросил на Татьяну короткий вопросительный взгляд и ушёл за ней на кухню. Остальные тут же снова заполнили пустоту голосами, смехом и ерундой. Татьяна бросила взгляд на свой ридикюль, в котором лежал револьвер с серебряной пулей.       Вернулись они через несколько минут уже вдвоём. У Полечки лицо светилось тем самым довольством хозяйки, которая задумала что-то маленькое, доброе и уверена, что это выйдет к месту, а Филипп вошёл в комнату с видом человека, которому только что вручили награду за лучшие манеры сезона. Он протянул Татьяне бокал вина, и она осушила его почти залпом, чувствуя, как в горле пересохло. — Полюбуйтесь, — сказал он Татьяне первым делом, подходя к ней почти с детской гордостью и поднимая в руке небольшой мешочек.       Ткань была простая, светлая, а от самого мешочка уже тянуло сухой, чистой лавандой, запахом лета и спокойного сна. — Это мой прощальный дар. Полечка сама выращивала.       Он протянул вещицу ближе, и Татьяна, ещё не успев улыбнуться в ответ на эту милую нелепость, вдруг увидела перевязь у горлышка.       Плоский узел.