Упыри

      Татьяна машинально поднесла бокал к губам и осушила его до дна. Горечь ударила в рот, заставив сморщиться.       Полечка уже подошла ближе, сияя своим обычным тёплым, хозяйским светом. Поэтому перемена в её лице оказалась настолько заметной. Она ещё улыбалась, ещё смотрела на Филиппа, на общий шум, но в тот миг, когда Татьяна подняла глаза к ней, между ними протянулась ровная нить понимания.       Татьяна чуть качнула мешочек за завязку, позволяя ткани повернуться в пальцах, и проговорила так спокойно, что самой стало страшно от этой спокойности: — Как красиво перевязано. Очень чистая работа.       Полечка на секунду задержала на ней взгляд. Не отпрянула, не побледнела, не сделала ничего, что спасло бы Татьяну от окончательной ясности. Только поставила ладонь на край стола чуть крепче, чем нужно, и так же ровно ответила: — Я люблю, когда вещи сделаны аккуратно. Иначе всё расползается.       Татьяна провела большим пальцем по плоскому узлу, уже не притворяясь, будто рассматривает подарок, а словно проверяя собственную память на ощупь. Пот под перчатками стал липким, неприятным, под лопатками будто провели горячей иглой, и всё же голос у неё остался мягким, почти ленивым, как всегда, когда она была ближе всего к тому, чтобы сорваться. — Я уже видела такой узел, — сказала она, не повышая голоса. — Раз пять за жизнь.       Во рту у неё пересохло, будто кто-то одним движением выжег всю слюну до дна. Язык вдруг сделался тяжёлым, чужим.       Слишком многое внезапно встало на место с такой отвратительной естественностью, что оставалось только ненавидеть себя за медлительность. Полечка могла быть за кулисами, могла перенести тело. Она жалела этих девочек — слишком заметно, слишком по-женски, слишком изнутри, как жалеют не абстрактных жертв, а себя, только не спасённую вовремя. У неё самой когда-то всё это было. И ещё хуже было другое. Полечка знала, что следствие подозревало Владимира и Михаила. Она узнала это от неё же. Всё было на поверхности, Татьяна просто не хотела видеть, потому что привязалась.       Она почти незаметно перевела взгляд на свою сумочку, лежавшую у ножки дивана. Внутри лежал револьвер, в барабане которого ждала одна серебряная пуля. Стрелять сейчас было нельзя. Нельзя было даже позволить себе резкое движение. Один крик, один выхваченный ствол, одна вспышка — и трупов будет больше, чем выстрелов. Если вскроется их упыриная природа, ей придётся убить всех. Татьяна не хотела вредить ни Володе, ни Михаилу, ни особенно Филиппу с Константином. От этой мысли её передёрнуло уже по-настоящему. Полечка, судя по тому, как стояла, тоже не жалела лишних жертв. И именно поэтому, не отрывая глаз от Татьяны, вдруг слишком оживлённо хлопнула в ладони и заговорила громче, перекрывая комнатный шум своей нарочитой веселостью. — Господа, я вас всех бессовестно люблю, но час уже неприличный, — объявила она с тем бодрым хозяйским напором, который только на первый взгляд сходил за пустую заботу. — Значит, все сейчас очень быстро начинаем быть приличными и расходимся, пока я не выгнала вас метлой. — Я задержусь. Хочу обсудить кое-что с тобой с глазу на глаз, — подала голос Татьяна.       Володя, конечно, завыл первым с театральной мукой, но даже он не мог не чувствовать в её голосе что-то слишком твёрдое. Константин сперва хотел отшутиться, но глянул на Полечку внимательнее, и только кивнул. Один только Филипп медлил, потому что смотрел не на хозяйку, а на Татьяну. Он сразу заметил, как она побледнела под румянами, как чуть жёстче обычного держит спину. — Вы тоже нас выставляете? — спросил он легко, но только на слух.       На лице у него не было ни улыбки, ни обиды, только эта молодая, упрямая внимательность, которой у других мужчин его возраста обычно не хватало. — Идите. Правда, — ответила Полечка и, повернувшись к нему, почти ласково.       Они засуетились разом, хотя по ним было видно, что уходить им не хотелось. Зашуршали пальто, застучали каблуки в прихожей, Володя где-то за дверью возмутился, что не нашёл второй перчатки, Михаил буркнул, что перчатка, вероятно, сбежала от него сама, Константин уже стоял у вешалки, держа на локте своё пальто и поглядывая на Полечку с той нежностью, от которой Татьяне вдруг стало почти тошно. Полечка не хотела, чтобы они пострадали. Особенно он. Она выпроваживала их не из страха за себя, а из желания спасти.       Татьяна прихватила сумочку и сделала шаг следом за всеми. У самой двери остановила Филиппа, поймав его за рукав чуть выше локтя. Он обернулся сразу, будто надеялся ещё, что она передумала.       Она притянула его ближе, почти вплотную. Слова царапали горло, но она прошептала ему в самое ухо, чтобы никто не услышал: — Неподалёку, в переулке, должен стоять экипаж графа Вронского-Дашкевича. Найдите его. Скажи, чтобы он немедленно шёл сюда. Никто не должен понять, куда и зачем Вы пошли. И сами не возвращайтесь.       Филипп отшатнулся. В лице его сразу всё переменилось: удивление ударило первым, следом вспыхнула злость, та самая прямая, молодая ревность, которую он ещё не научился как следует прятать. — Что? — выдохнул он слишком громко, и Татьяна стиснула его руку сильнее, так, что костяшки под тканью сразу отозвались. — Не сейчас, — сказала она. — Просто сделайте. — Почему он? Что здесь вообще происходит? — в голосе у него уже звучало то злое оскорблённое подозрение.       Татьяна ещё сильнее сжала его пальцы. В ней не было игры — только жёсткая, с трудом удерживаемая собранность и что-то ещё хуже — физическая дурнота. — Филипп, — сказала она совсем тихо. — Поверьте мне один раз и не задавайте сейчас вопросов. Просто сделайте так, как я прошу.       Он смотрел на неё ещё секунду. Потом коротко кивнул, но злость не ушла, только ушла глубже. — Хорошо, — произнёс он глухо.       В горле уже не просто сохло — дёрло, царапало, будто она глотнула мелкой стружки. Кашель ещё удавалось сдерживать, но он уже подступал от того, как царапало изнутри. Она судорожно втянула воздух, и именно в этот миг память сработала быстрее страха. Вино. Тот бокал, который Филипп подал ей. Она резко схватила его за рукав снова, уже почти слепо, цепляясь не за ткань, а за последнюю нитку ясности. — Вино, — выдохнула она. — Тот бокал… откуда ты его взял?       Он нахмурился, не сразу понимая, о чём она. Потом ответил быстро, уже встревоженно: — Полечка налила, — сказал он. — Сама. Сказала, что это лучшее, что у неё было, берегла напоследок.       Этого оказалось достаточно. Серебро. Не из тех его форм, что бьют упыря сразу — ожогом, кровью, мгновенной болью, — а другое, редкое, подлое. Такое входит внутрь почти тихо, сперва только сушит рот, вяжет язык, царапает глотку, даёт несколько обманчивых минут. Потом, расползаясь по крови, начинает жрать изнутри всё разом, с такой медленной, нарастающей яростью, что быстрая смерть показалась бы милостью. Татьяна закрыла глаза на миг, только на миг, потому что дольше было нельзя. — Идите, — сказала она Филиппу почти беззвучно. — Сейчас же.       Он не хотел. Это было видно по одному тому, как он остался стоять ещё полсекунды дольше, чем следовало. Потом всё-таки отпустил, ещё раз посмотрел ей в лицо, резко повернулся и вышел.       Татьяна осталась у двери, чувствуя, как под кожей, вместе с потом и жаром, медленно, неотвратимо поднимается серебряная дрянь. Она прикрыла за Филиппом дверь не плотно, только подтолкнула створку так, чтобы та сошлась почти до конца и оставила тонкую щель у косяка. На замок она не закрыла. Если граф придёт быстро, ему нельзя будет тратить ни секунды на ломание двери.       Она согнулась, прижав пальцы к рту, и кашель прошёл по ней жёсткой, выворачивающей волной, будто кто-то с внутренней стороны тёр пищевод мелкой тёркой. Пока без крови. Пока только жжение, мерзкая сухость и тяжесть, ползущая вниз по пищеводу. Она выпрямилась не сразу, упёрлась ладонью в стену, переждала, пока перестанет темнеть в глазах, и только потом вошла обратно в гостиную, уже зная, что никакой игры между ними не будет.       Полечка ждала её посреди комнаты. Она уже не улыбалась. Руки держала перед собой свободно, почти беззащитно, но Татьяна слишком ясно видела в этой позе не робость, а готовность сорваться с места в ту же секунду, как потребуется. В комнате всё ещё пахло едой, вином, лавандой, воском и горячей посудой, только теперь эти запахи лежали один на другом так тяжело, что от них мутило. Полечка смотрела прямо, без кокетства, без слёз, без попытки сделать вид, будто ничего особенного не случилось, и от этой ясности делалось только хуже. Татьяна, ощущая, как язык стал толстым и неловким, как внутри поднимается ещё один приступ кашля, всё же дошла до кресла, но не села. Оперлась пальцами о спинку, чтобы не так заметно было, как подрагивает кисть, и спросила хрипло, без прелюдий: — Чем же Вы меня так изысканно угостили, Полечка? Аргиролом?       Полечка стояла напротив, сжав пальцы у пояса так сильно, что костяшки под кожей побелели, и от этого её ответ прозвучал ещё тише, ещё страшнее своей будничностью. Она кивнула почти сразу, не видя уже смысла юлить. — Да, — сказала она. — Им.       Не самый плохой расклад. По крайней мере, у Татьяны есть время что-то предпринять — задержать Полечку и постараться выжить. Она запустила ладонь в сумочку, нащупала там револьвер, взвела курок. — Как давно ты поняла, что я тоже упырь?       Полечка не стала притворяться, будто не поняла. Она только медленно перевела взгляд с её лица на ладонь в сумочке. — Достаточно давно, — сказала она. — Ещё у цыган начала догадываться. Когда ты поняла, что на траве была кровь Костика. Потом ожог от портсигара. Я стала приглядываться, вспоминать и поняла. А уж когда ты сказала, что твой знакомый ведёт дело, я окончательно убедилась.       Татьяна медленно кивнула. Новый кашель подступил резко, она отвернулась, зажала рот платком и почувствовала, как жжение прошло ниже, к самой груди, расползлось там горячим, злым кругом. Она сглотнула, и от этого простого движения боль царапнула так остро, что на глазах выступила сухая, злая влага. — Как ты стала такой? — спросила она, выпрямляясь. — Незаконное обращение карается смертной казнью. Дружина следит тщательно. Кто тебя сделал?       Полечка опустила глаза. — Лет десять назад, — сказала она. — Возлюбленный из табора.       Татьяна услышала в этом не оправдание, а просто усталую, старую правду. Очень не вовремя, очень скверно складывалось. Если она выживет, ей придётся не просто сдать Полечку. Ей придётся сообщить в Дружину, что по стране шастает целый табор незаконно обращённых упырей. Будет бойня, всех истребят.       Полечка подняла на неё глаза и вдруг шагнула ближе, осторожно, как подходят к раненому зверю, который ещё не решил, кусать или нет. — Отпусти меня, — сказала она негромко. — Пожалуйста. Я не хочу тебя убивать. Ты ещё можешь успеть. Ты можешь вызвать рвоту, можешь найти кого-нибудь, выпить крови. Тяжело, долго, больно — но переживёшь. Я не хотела… так. Я не хотела, чтобы именно ты. Мы обе выживем.       Татьяна даже улыбнулась — совсем чуть-чуть, одними губам. Боль уже ползла по ней снизу вверх и сверху вниз одновременно: драла глотку, грызла грудь, собиралась в тяжёлый, медленный узел под сердцем. Пот проступил на висках и между лопаток, хотя в комнате было не жарко. Она чувствовала, как подкашиваются ноги, как тело то бросает в холод, то в какую-то больную внутреннюю жару. И всё же ответила она почти спокойно: — Нет. Не отпущу. Ты — убийца, Поля. Полечка отшатнулась не от слова даже. На миг в лице её мелькнуло что-то злое, почти детское, будто она хотела топнуть ногой и крикнуть, что всё было не так просто, не так однозначно. — А кто из нас не убийца, Таня? — сказала она, глядя прямо, не мигая. — Ты? Не смеши меня. Мы все пьём людей. Если бы я не выкладывала их на улицах, если бы прятала получше, меня бы даже никто не наказал. Ты не за убийства со мной сцепилась. Ты сцепилась, потому что я делала это не по вашим правилам.       Слова вошли в Татьяну без промаха, и оттого ответ пришёл не сразу. Она только чуть сильнее стиснула зубы, и перевела взгляд на секунду в сторону. В этом была правда. Кровь на их совести не отличалась святостью только потому, что её сопровождали рапорты, приказы и красивые оправдания про порядок. И всё же перед внутренним взглядом упрямо вставали не протоколы и не устав, а те девочки — вымытые, перевязанные, уложенные с почти нежной аккуратностью, словно после смерти им наконец-то решили дать то внимание, которого они не дождались при жизни. Их было жалко до ломоты, до злого спазма под рёбрами, и хуже всего было то, что Полечка, кажется, так и не поняла самого страшного: спасая их от одной участи и превращая в свои мёртвые доказательства, она сама отрезала им всякую возможность на другое будущее, на тот глупый, редкий, человеческий шанс, который иногда всё-таки случается — на любовь.       Она подняла руку с револьвером, и на один короткий миг мир действительно сузился до мишени — Полечки. Но именно тогда горло снова рвануло изнутри. Кашель пришёл ударом изнутри — таким резким, что рука с револьвером дрогнула, дуло ушло в сторону.       Полечка сорвалась с места сразу, не к ней — мимо неё, к коридору. Татьяна, ещё кашляя, рванулась следом. Она успела в два шага догнать её у самого выхода, врезалась плечом в бок, одной рукой вцепилась в рукав, другой всё ещё пыталась удержать револьвер и поднять его снова. Мир качался, стены шли куда-то вкось, и всё же она почти выровняла руку, почти поймала Полечку в прицел во второй раз, когда кашель скрутил её снова — теперь уже глубже, жёстче, с тем страшным хрипом, после которого в груди остаётся пустая, рвущая боль.       Этого Полечке хватило. Она резко развернулась, ударила Татьяну по запястью, всем телом вложившись в этот один выбивающий жест. Рука у Татьяны разжалась мгновенно, и револьвер вылетел из пальцев и, крутанувшись, ушёл куда-то в сторону. Татьяна, захлебнувшись новым кашлем, всё ещё пытаясь удержать Полечку второю рукой. Та уже дёргалась прочь, рвано дыша, с лицом, в котором извинение, ужас и звериная решимость перемешались так тесно, что одно от другого уже не отличалось. — Господи, Таня… — выдохнула она сорвано, и в голосе её не было ни торжества, ни злорадства, только эта страшная, поздняя жалость, которая никого ещё не спасла. — Не заставляй меня… не надо.       Татьяна не стала искать револьвер, а просто ударила с той короткой, грязной точностью, которую успела выучить за десятилетия и у Дашкевича. Первым пошёл кулак в солнечное сплетение. Полечка охнула, но не согнулась до конца, вывернулась боком, и Татьяна тут же всадила ей ладонь в глотку, толчком, почти как клином, стараясь сбить дыхание и ритм. Потом пальцы метнулись к глазам.       Полечка вскрикнула, отшатнулась, отбила её руку. Она ударила Татьяну плечом. Мир качнулся. В глотке мгновенно взорвался новый спазм, и вместо следующего удара из неё вырвался кашель — сухой сперва, потом такой острый, будто вместе с воздухом наружу рвались железные опилки. Татьяна всё же успела вцепиться Полечке в рукав, дёрнула на себя, целя коленом в бедро, потом опять в живот, но с каждым движением тело слушалось хуже. Серебро работало. Боль из жжения превратилась в настоящую, скотскую пытку: казалось, что внутри неё тянут и скручивают раскалённую проволоку. — Стой, дрянь… — выдохнула она, но голос сорвался на хрип.       Она упала ладонью в ковёр, пытаясь подняться. Полечка стояла над ней, тоже дрожа, и лицо у неё было такое, будто она сама не верила, что всё дошло именно до этого. — Прости, — сказала она. — Прости. Я не хотела, чтобы вот так.       Татьяна попыталась ответить, но новый приступ кашля согнул её ещё ниже, и слова так и остались где-то между лёгкими и кровью. Она зажала рот слишком поздно — тёплая кровь уже проступила между пальцев.       Влетели сразу трое. Дашкевич — первым. За ним — тот самый приставленный к ней шпион. И последним — Филипп. Бледный до зеленоватой жути, с тем выражением, которое бывает у человека, уже не понимающего ничего.       Дашкевич вытащил собственный револьвер. Полечка дёрнулась, но не успела. Серебряная пуля вошла ей точно в лоб, чуть выше переносицы. Голова дёрнулась назад резко, почти неестественно легко, тело на секунду застыло, как сломанная марионетка, а потом осело у стены вниз. В воздухе ещё пахло её лавандой.       Филипп рванулся было вперёд, лицо у него перекосило чем-то между ужасом и яростью.        Граф даже не посмотрел на мёртвую Полечку второй раз. Взгляд его уже упал на Татьяну. Он сунул револьвер шпиону почти вслепую, опустился перед ней на колено, и одной рукой подхватил её, не давая завалиться лицом в пол. На белой манжете тут же расползлось тёмное пятно от её крови.       Татьяна попыталась что-то сказать. Хотела, кажется, то ли выругаться, то ли засмеяться над тем, до чего всё вышло пошло, но вместо слов снова закашлялась, и в этот раз кровь уже брызнула. Дашкевич, придерживая её затылок ладонью, рявкнул: — Хватит смотреть. Быстро.       Филипп сделал шаг к ним, всё ещё белый, с бешеным выражением. — Что с ней? — выдохнул он. — Что это такое? Что Вы… — Молчать, — отрезал Дашкевич и на этот раз посмотрел на него прямо. — Если хотите быть полезным, делайте, что я скажу. Если нет — вон из комнаты.       Филипп хотел огрызнуться. Это было видно по тому, как дёрнулась у него челюсть, как сжались пальцы. Но потом он посмотрел на Татьяну, и вся его юношеская ярость сломалась. Он остался на месте. Только кивнул резко, один раз, как человек, проглотивший всё разом: страх, злость, ревность, непонимание.       Дашкевич между тем уже работал руками. Пальцы его двигались быстро. Она дёрнулась от прикосновения, попыталась оттолкнуть его руку, но сил не хватило даже на приличное сопротивление. — Не трепыхайтесь, — рявкнул он. — Вы и без того сделали всё, чтобы этот вечер запомнился надолго.       Татьяна с трудом открыла глаза шире. Ей хотелось сказать что-нибудь оскорбительное. Хотелось, может быть, даже очень сильно. Но сил не было.       Где-то совсем глубоко ему стало почти смешно: с тем количеством раз, которое ему приходилось вынимать Татьяну из лап смерти, ему и вправду давно впору было менять карьеру и идти в медики. Дашкевич скривил рот: «Ещё пара подобных вечеров, и мне останется только открыть практику. Господь свидетель, с вами, Татьяна Алексеевна, я уже заслужил право на собственный врачебный диплом».       Дашкевич даже не попытался быть деликатным. Он коротко, почти грубо подхватил Татьяну выше локтя, не давая ей сползти на бок, и тут же повернул голову к агенту.       Филипп, напротив, выглядел так, будто его только что силой выдернули из одной жизни в другую и забыли объяснить, по каким правилам здесь теперь дышат. Пальцы у него дрожали, горло ходило судорожно, но он всё равно не отходил, всё ещё стоял рядом, смотрел на Татьяну. От этого взгляда Дашкевичу хотелось рявкнуть на него.       Дмитрий перехватил Татьяну крепче, заставляя её запрокинуть голову, и бросил отрывисто: — Держите её крепко. Вы - тело, если будет сопротивляться.       Он ткнул подбородком в агента, а потом сразу перевёл взгляд на Филиппа. — Вы — голову. И не давайте ей вывернуться, если не хотите, чтобы она захлебнулась.       Сознание у Татьяны ходило рывками. Тело, впрочем, не понимало, что происходит, поэтому сразу пошло в сопротивление. Стоило агенту опуститься на колено и вжать ей руки в пол по обе стороны, а Филиппу — подхватить её затылок и плечо, слишком бережно сперва, как она рванулась так, будто её собирались не спасать, а добивать. Кашель бил её изнутри короткими, страшными толчками, горло горело и драло до мяса.       Дашкевич, не тратя больше ни секунды, сунул пальцы ей в рот глубже, к самому корню языка. Тело её взбесилось уже по-настоящему. Она дёрнулась, выгнулась, ударилась затылком о руку Филиппа, попыталась сомкнуть челюсти, закашлялась так, что воздух в комнате на миг стал похож на рваную, кровавую тряпку. — Держите, я сказал, — процедил Дашкевич сквозь зубы, не вынимая руки.       Её вывернуло сразу и жестоко. На ковёр, на рукав агента, на манжету самого Дашкевича — вином, полупереваренной пищей, тёмной, густой кровью. Татьяна уже не понимала, где кончается боль и начинается унижение, тело работало само, выбрасывая из себя всё.       Филипп побелел до той особой, синеватой бледности, какую вызывает только первобытный ужас. И всё же он не отпустил. Только перехватил её голову плотнее, удерживая волосы, не давая ей завалиться лицом вниз. Дышал так рвано, что, казалось, вот-вот сам начнёт давиться следом.       Дашкевич вытащил пальцы, дал ей сделать короткий, жадный вдох, тут же снова сдавил подбородок, заставляя раскрыть рот, и повторил всё ещё раз без жалости.       Её рвало снова. И ещё раз. И ещё. Пока судороги не стали реже, глубже. Квартира пропиталась запахом крови и кислой рвоты.       Дашкевич отстранился. Потом потянулся под полу сюртука, вынул кинжал в тёмных ножнах, тот самый, который носил на себе всегда, и, не глядя, протянул его Филиппу рукоятью вперёд. Тот смотрел сперва на клинок, потом на Дашкевича. — Ей нужна кровь, — сказал Дашкевич, и голос у него был тот самый, служебный, сухой, почти оскорбительно ровный. — Срочно. Свежая. Лучше человеческая.       Филипп не шелохнулся. Только пальцы у него сильнее сжались на эфесе, а в горле что-то дёрнулось. — Что?.. — Не тратьте время, — отрезал Дашкевич. — Или режьте ладонь, или отойдите и я дам ей свою.       Филипп колебался ровно секунду. Может, меньше. Потом он резко взял клинок за рукоять, перевернул его и полоснул по ладони. Кровь проступила сразу, яркая, живая, человеческая. Он поднёс руку к Татьяне неловко, слишком близко к её лицу. На секунду ему показалось, что она не отреагирует вовсе, что всё уже поздно, что Дашкевич солгал ради последней отчаянной попытки.       Татьяна лежала почти без движения. Только в следующее мгновение ноздри её дрогнули, губы чуть разомкнулись. Она вцепилась в его запястье обеими руками с той силой, которой, казалось, уже не осталось, и присосалась к ладони жадно, почти зверино. Проступили клыки, которые тут же впились в ладонь так, будто были готовы оторвать кусок мяса.       Филипп дёрнулся всем телом, закричал, попытался отнять руку — не осознано, на одних рефлексах, но Дашкевич не позволил. Лицо у Филиппа стало совершенно белым.       Дашкевич смотрел на это без всякого удивления, оценивая, как быстро в ней возвращается хоть что-то похожее на жизнь. Цвет не вернулся, дрожь не ушла, кашель всё ещё мог вернуться в любую секунду. Он коротко кивнул сам себе и сказал вслух, не столько им, сколько уже следующему шагу: — Нужен лекарь.       Потом поднял глаза на агента. Тот стоял рядом. Он уже видел слишком много: как Татьяна пила из разрезанной ладони Филиппа, что тот уже наверняка понял, что они все не совсем люди. Дашкевич принял решение моментально. Рука взяла револьвер снова.       Агент всё понял. Успел даже чуть распахнуть глаза, слишком поздно. Выстрел прозвучал глуше, чем первый. Пуля вошла ему в лицо над скулой, и он повалился почти беззвучно.        Филипп так и сидел на полу, всё ещё поддерживая Татьяну одной рукой, другой прижимая разрезанную ладонь. Лицо у него стало совершенно пустым. — Что Вы… — выдохнул он. — Что Вы сделали?..       Дашкевич даже не посмотрел на мёртвого агента. Только коротко взвёл курок обратно на место и убрал револьвер. — Спас Вам жизнь, — ответил он так сухо, будто речь шла о подписи на бумаге.       Дмитрий понимал, что разницу во времени смерти в пару минут никто не установит. В отчёте он напишет, что Полина застала их врасплох, выхватила оружие, застрелила агента, после чего была ликвидирована им при задержании. Никакого Филиппа, разумеется, по бумагам не будет.       Филипп смотрел на него с тупым, неверящим ужасом. Он открыл рот, будто хотел спорить, возмущаться, может быть, даже ударить, но Дашкевич уже подхватывал Татьяну с пола. Она не открыла глаз, только что-то хрипло выдохнула в воротник его сюртука, и этот хрип оказался страшнее любого крика. — Если Вы хотите, чтобы она выжила, — сказал он Филиппу уже без сарказма, одним голым приказом, — перестаньте трястись и идите за мной. Вопросы будете задавать потом.       У парадной уже ждал экипаж — тот самый, оставленный на случай её очередной великой самостоятельности. Лошади били копытами в мостовую, кучер, услышав шум и увидев, как Дашкевич несёт на руках женское тело, даже не попытался спросить ничего лишнего. Филипп распахнул дверцу так резко, что едва не сорвал её с петель, и вместе они втащили Татьяну внутрь.       Дашкевич резко подался к окну, стукнул кулаком по крыше и рявкнул кучеру: — К Коровину. Гони.       Экипаж сорвался с места так резко, что Филиппа отбросило плечом в стенку. Он даже не заметил этого сразу. Сидел рядом с графом, пока Татьяна лежала напротив них.       Карету трясло на мостовой. Татьяна лежала на сиделии слишком тихая. Понять, что она ещё жива, можно было только по редким, рваным спазмам в горле.       Филипп дрожал мелко, взгляд его был прикован к Татьяне. Казалось, он старался даже не дышать лишний раз. — Она сильная, — сказал Дашкевич. — Выберется.       Сказано было уверенно, почти сухо, именно тем голосом, которым он отдавал приказы и подписывал приговоры. Только сам он в эту уверенность не верил до конца. «Слишком поздно». Эта мысль сидела у него в затылке, как ржавый гвоздь, не давая спокойно моргнуть.       Филипп вскинул на него глаза. В них уже не осталось той растерянной пустоты, что была в квартире. Вместо неё проступило злое, молодое отчаяние, которому всё ещё казалось, будто можно вцепиться в кого-то за грудки и выбить из него понятную человеческую правду. — Что она такое? — выдохнул он, резко подавшись вперёд. — Что Вы такое? Что это вообще было? Вы убили двоих у меня на глазах, а теперь везёте нас непонятно куда!..       Дашкевич не повысил голоса, но глаза у него стали такими, что Филипп сам осёкся. — Я скажу только если Вы поклянётесь молчать. Если после этой ночи из Вас выйдет хоть один лишний звук не тому человеку, убьют и Вас, и её. Уверяю, это будет гораздо хуже того, что Вы видели сегодня.       Филипп побледнел ещё сильнее, хотя, казалось, дальше уже некуда. Он опустил глаза на свою ладонь, где кровь проступала сквозь тряпку новым тёмным цветком. Потом снова посмотрел на Татьяну, на её мокрые ресницы, на разомкнутые губы, на горло, по которому всё ещё иногда проходил болезненный судорожный толчок. Только тогда выговорил с усилием: — Клянусь.       Дашкевич смотрел на него ещё секунду, проверя. Потом кивнул коротко, словно принял подпись под ведомостью, и наконец бросил ему обрубок правды: — Упыри, — сказал он. — Существа, пьющие кровь. Священная Дружина следит за нами и за тем, чтобы о нас не болтали. Это дело вела Дружина. Полина, судя по всему, оказалась убийцей. Всё остальное потом.       Слова легли в карету тяжело, грубо, без всякой подготовки. Филипп не моргнул даже. Он и прежде догадывался, что в мире есть что-то, чего его с детства учили не видеть, не называть, не складывать в цельную картину. Под Ораниенбаумом, во время того ограбления, он уже увидел достаточно, чтобы заподозрить. И всё же одно дело носить в себе дурную, неоформленную догадку, другое — слышать её. Филипп медленно провёл здоровой рукой по лбу, будто хотел стереть с кожи вместе с потом всю эту новую правду, и хрипло спросил: — Она… тоже? — Да.       У дома Коровина карета остановилась резко. Сам дом стоял в стороне от большой улицы, скромный снаружи и слишком тихий для места, куда по ночам привозят умирающих с теми ранами, о которых не пишут в газетах. Коровин был тоже упырём и лечил, в основном, других упырей. Упыря могло ранить только серебро да огонь, поэтому посетителей у него было немного, но платили крайне щедро. Иногда он же принимал роды у упыриц, но на этом всё. — Не покидайте экипаж, — велел Дашкевич Филиппу.       «Не хватало только застрелить ещё и собственного врача», — подумал он.       Внутри пахло сухими травами, спиртом, горячей водой, железом и ещё чем-то сладковато-лекарственным. Коровин вышел к нему сам, уже в халате поверх тёмного жилета, с лицом утомлённого человека. Он был невысок, аккуратен, сух в движениях и, оглядев Татьяну, даже не тратил времени на вопросы, которые задали бы нормальные люди. Только велел перенести её на кушетку в боковой комнате, подать лампу ближе и открыть окна.       Дальше всё происходило быстро, деловито и до отвращения буднично: пальцы под челюстью, взгляд в зрачки, ладонь на горле, короткий вдох у рта, осмотр губ, языка, грудины, резкий нажим под рёбра, от которого Татьяна даже в полубреду дёрнулась и прохрипела что-то совсем непечатное. — Тяжело, — сказал Коровин наконец, вытирая руки. — Но шанс есть. Если доживёт до утра, выживет. Серебро, судя по всему, было одной из этих мерзких мягких форм. Ожог слизистой, вероятно, рубец. Может остаться на всю жизнь. Несколько месяцев — только жидкое, постное, без приправ, без кислого, без горячего. Кровь — каждые три, максимум четыре часа, свежая. Лучше человеческая.       Он вынул из шкафчика маленький тёмный флакон, такой невзрачный, что именно от этого он выглядел особенно опасным, и вложил его Дашкевичу в ладонь. — По капле на сахар. Дать рассосать. Не больше, чем нужно. И ещё. Покой. Тишина. Никаких перевозок по полдня через всю губернию. Иначе вся моя наука пойдёт к чёрту.       Кровь он дал сам — одного из своих слуг, уже не в первый раз, вероятно, знавшего, что от него требуется. Мужчина вошёл, бледный, с подвёрнутым рукавом и тем пустым, натренированным выражением лица, какое бывает у людей, которые давно научились не задавать вопросов, от ответа на которые не станет легче. Татьяна, когда свежую кровь всё же поднесли к её губам, пила, почти не приходя в себя, короткими, судорожными глотками, после которых на щеках у неё наконец проступило что-то, хотя бы отдалённо похожее на цвет.       Когда всё закончилось, Коровин ещё раз проверил ей горло, велел присылать за ним немедленно, если боли станут невыносимыми, и только тогда отступил на шаг, давая понять, что на этой стадии медицина уже сделала всё, что умела.       Дашкевич уложил Татьяну на сиденье, поправил под головой плащ, сел напротив и лишь тогда, когда дверца уже захлопнулась, впервые позволил себе подумать о том, куда везти её дальше. В Ораниенбаум нельзя было даже мечтать — дорога слишком длинная, слишком неровная, и если Коровин прав, до утра она в такой тряске просто не дотянет. Дом Филиппа не годился тоже: слуги, брат, семейный шум, лишние глаза, да и сам вид женщины в таком состоянии рядом с Филиппом вызвал бы больше вопросов, чем хотелось решать этой же ночью. Он повернулся к Филиппу и сказал сухо, будто обсуждал размещение раненого офицера, а не судьбу женщины, за которую мальчишка уже явно готов был вцепиться зубами. — До её имения не доедем. До Вашего дома тоже нельзя. У меня есть Кирсаново, неподалёку от Вашего. Слуги обучены, рты держат крепко. Там её можно положить, кормить, отпаивать и не бояться, что кто-нибудь за завтраком начнёт задавать вопросы. Если хотите, поедете с нами. На несколько дней, пока её можно будет перевозить дальше без риска добить. В таком случае, сможем задним числом оформить Вам разрешение на допуск к знанию о существовании упырей, и тогда часть проблем будет решена.       Знать об их существовании, конечно, не возбранялось. Должны же быть слуги, выполняющие грязную работу, нужно было время от времени вербовать людей, которые могут быть полезны — с деньгами, связями, ресурсами. Не делать же непроверенных людей упырями тут же. Сначала надо было правильно войти в круг, познакомиться, чтобы все привыкли и убедились, что кандидат надёжен.       Филипп поднял голову медленно. В этом взгляде жило всё сразу: недоверие к почти незнакомому мужчине, чьё лицо за один вечер успело стать для него символом приказа, выстрела и чужой тайной власти. Ревнивая, молодая злость от того, как привычно и уверенно этот человек держал Татьяну, как говорил о ней, как будто уже сто раз имел на это право. И вместе с тем простая, голая невозможность оставить Татьяну сейчас на чужом попечении, не зная ничего. Он сжал больную ладонь другой рукой, будто это могло помочь ему собрать остатки собственного достоинства, и после короткой паузы ответил: — Поеду.       Дашкевич только кивнул. Он стукнул в крышу экипажа, назвал кучеру новое направление, и карета снова тронулась.       Дашкевич смотрел на её лицо, на влажные ресницы, на едва шевелящиеся губы, и думал: всё остальное можно будет решить потом. Протокол, Полину, труп агента, Филипп, разрешение о допуске к знанию — всё это потом. Сейчас надо было сделать одну-единственную вещь, и, как назло, самую трудную из всех: заставить Татьяну пережить эту ночь.