Упыри

      Кирсаново зажило какой-то новой, почти спокойной жизнью — размеренной, тёплой, будто ночь, когда в доме пахло кровью, рвотой, серебром и страхом, так и не случилась. За окнами сад тянулся в сизой дымке ранних сумерек, зацветающие ветви уже не казались мёртвыми. Татьяна Алексеевна Горчакова наконец выглядела живой. Бледность, конечно, никуда не ушла, но обрела тот самый оттенок, при котором она уже не напоминала плохо обтянутый костями скелет. Она ходила по гостиной, и в её спокойной, почти величавой походке всё ещё чувствовалась усталость, но уже не та беспомощная слабость, от которой у Филиппа Филипповича сжималось горло.       Пару дней спустя в Кирсанове всё-таки грянула буря. Не небесная, разумеется, а домашняя. Началось с того, что Дмитрий Александрович Вронский-Дашкевич, как делал это всегда в минуты крайнего раздражения, сел за фортепиано и взял первые ноты «К Элизе» Бетховена. Пальцы его, длинные, сухие, безупречно послушные, словно сами знали, куда им идти, когда терпение доходило до точки кипения. — Господи, — произнесла она тихо, но с ядом. — Дмитрий Александрович, неужели за полвека Вы так и не нашли другую жертву для своих музыкальных истязаний?       Дашкевич, не переставая играть, едва заметно склонил голову, будто и не удостоил её реплику вниманием: — Эта мелодия, Татьяна Алексеевна, — единственное средство, способное усмирить мои нервы, — ответил он спокойно. — А ведь именно Вы, позвольте напомнить, и привели их в столь плачевное состояние.       Татьяна остановилась у камина, чуть повернула к нему лицо. В этом движении было что-то оскорблённое. — Как любопытно. Вы навсегда связали для меня имя Бетховена с головной болью. — Что поделать, мадам, — отозвался он, легко касаясь клавиш уже с тем ленивым ехидством, которым умел доводить её до белого каления. — Пальцы мои сами ищут эту мелодию, едва Вы начинаете говорить.       Он взял заключительный аккорд, отпустил клавиши. В тот же миг, будто только этого и дожидалась, из-за кресла выступила дымчато-серая кошка. Та самая, что когда-то ошивалась в его кабинете несколько дней, потом вдруг исчезла. Татьяна ещё тогда решила, что граф всё же сдержал слово и выставил её обратно на улицу. Теперь же кошка выступала по гостиной с видом не найденыша, а полноправной хозяйки: медленно, вальяжно, чуть покачивая хвостом. Дашкевич склонился и коснулся губами кошачьей макушки. Спохватившись, он тут же выпрямился, собрался, словно вновь надел броню равнодушия, и с безупречной невозмутимостью усадил её на диван.       Татьяна прищурилась так сладко, что Филипп, уже достаточно изучивший её повадки, почти с удовольствием приготовился к следующему удару. — Надо же, — протянула она, подходя ближе и складывая руки на груди. — А я-то, признаться, уже решила, что Вы её всё-таки выгнали. Как трогательно. Значит, даже у Вас, Дмитрий Александрович, нашлось сердце. Или хотя бы тёплый угол для кошки.       Дашкевич сел обратно на банкетку, закинул одну ногу на другую и посмотрел на неё тем самым сухим, опасно спокойным взглядом, который всегда означал: ответ уже готов и сейчас будет подан. — Разумеется, нашёлся, — сказал он. — Не оставлять же мне на улице существо с таким безупречным чувством собственного достоинства. Назвал её Электрой.       Филипп вскинул брови, опустил книгу себе на колени и не удержался от смешка. — Электра? — переспросил он. — Ей только маленький трон заказать, и можно начинать принимать прошения от подданных.       Свет из окна падал как раз на диван, где вальяжно раскинулась Электра. Она лежала, вытянув лапы и чуть отвернув морду в профиль, с видом не просто домашней любимицы, а первой дамы, властительницы не только Кирсанова, но и самого графа, и, пожалуй, доброй половины Петербурга в придачу. Полосатая, с тяжёлым взглядом и горделивым разворотом тела, она уставилась на Татьяну с полным равнодушием и высокомерием. Таким обладают только старые опытные княгини и кошки.       Внимание Татьяны привлёк не взгляд. Её буквально пригвоздил ошейник: густо-бордовый бархат, тяжёлый, почти неприлично роскошный, туго облегал кошачью шею. Застёжка была старинная, тяжеловесная, с тонкой чеканкой по металлу, а в самом центре сидел рубин — крупный, крамольно яркий. Огранка ловила свет не блеском, а всполохами, будто внутри камня жило пламя. Она опустилась перед Электрой на корточки, встретилась с ней взглядом и подумала: «Ты у него меньше месяца, а получила больше, чем я за пятьдесят лет».       Дашкевич бросил взгляд сперва на кошку, потом на Татьяну. Лицо у него было усталое, не предвещающее ничего хорошего. Именно таким он выглядел в минуты, когда понимал, что сейчас придётся обороняться не от убийцы, не от барона, не от начальства, а от Татьяны Алексеевны в дурном настроении. — Дмитрий Александрович, — произнесла она с лёгкой бархатистой ядовитостью, поднимаясь и стряхивая с юбки невидимую пыль, — мы с Вами, кажется, работаем уже тридцать лет. Знакомы больше пятидесяти. Участвовали в стольких делах. И где, позвольте узнать, мой рубин? — Вы, как всегда, драматизируете, — сказал он устало, но с тенью насмешки. — До рубина и украшений Вы пока не дослужились. Разве что… до намордника.       Филипп не выдержал и фыркнул в чашку так не вовремя, что сам тут же поймал на себе Татьянин взгляд — острый, обещающий наказание. Но граф, как назло, был уже в своём любимом состоянии: спокойном, колком, почти довольном тем, как ловко сумел её задеть. Татьяна замерла на секунду, как кошка перед прыжком, потом медленно выпрямилась во весь рост. — Ах, вот как, — протянула она. — Значит, кошкам — рубины, а мне — протоколы и намордники. Благодарю, Дмитрий Александрович, за столь тонкое чувство иерархии. — Не иерархии, — парировал он сухо, — а здравого смысла. У Электры хотя бы нет привычки вставлять язвительное замечание после каждой моей реплики.       Электра в этот момент зевнула, равнодушно, как будто всё это давно наскучило ей. Татьяна, явно не желая уступать ни кошке, ни графу, прошла к дивану и села не просто рядом с Филиппом, а почти вплотную. Тот сразу почувствовал жар её тела, запах фиалки. В ответ чуть подвинулся, чтобы ей было удобнее, и лениво, уже почти со своими приятелями, заметил: — По-моему, Вы оба ужасно несправедливы. Электра очаровательна. Она заслужила все рубины мира. — Предатель, — пробормотала Татьяна, но угол её рта всё же дрогнул. — Я всего лишь честен, — поправил он. — И, кстати, если уж речь зашла о предательстве, я хочу заметить, что мне тоже ничего не дарили. Ни рубинов, ни погреба, ни даже приличного объяснения, почему у хозяина дома кошка живёт богаче, чем его гости.       Дашкевич посмотрел на него с тем выражением, которое ещё пару дней назад заставило бы Филиппа насторожиться, а теперь только подстегнуло дальше наглеть. — Вам, Филипп Филиппович, — сказал он, — уже объяснили, что Вы здесь временно. Электра же, в отличие от некоторых, останется здесь со мной надолго.       Татьяна тихо хихикнула, прикрыв рот пальцами. В этом коротком смешке прозвучало столько живого, что даже Дашкевич не сразу ответил. На миг в его лице мелькнуло нечто почти спокойное: та редкая тень облегчения, которая проскальзывала у него всякий раз, когда Татьяна снова начинала язвить. Потом он, конечно, опомнился и вернул себе обычное ледяное достоинство. — Ваша способность объединяться против меня внушает некоторую надежду, — произнёс он холодно. — Значит, Татьяна Алексеевна уже выздоравливает, а Филипп Филиппович перестаёт бояться.       Татьяна искоса посмотрела на него. В этой фразе, как и раньше, снова прозвучало что-то болезненно знакомое, почти тёплое, но она тут же спряталась от этого в привычную язвительность. — Видите, Филипп Филиппович, — сказала она, чуть откидываясь к спинке дивана, — человек едва не похоронил меня, а всё равно не может удержаться, чтобы не съязвить.       Филипп повернул к ней голову и, уже не скрывая усмешки, ответил с мягким, дружеским нахальством. — По-моему, это у вас взаимно. И, признаться, если бы вы оба вдруг стали любезны, я бы начал тревожиться сильнее, чем той ночью.       Электра, словно подтверждая его правоту, лениво переступила лапой по диванной подушке, сверкнула рубином на ошейнике и окончательно улеглась так, будто всё Кирсаново, вместе с графом, Татьяной Алексеевной и князем Юрьевым, существовало исключительно ради того, чтобы обеспечить ей хороший сон.       Время текло быстро. Минул ещё один день. В столовой пахло кофе, поджаренным хлебом и чем-то ещё невыносимо аппетитным. На столе, как назло, теснилось всё то, что Татьяне по-прежнему было нельзя: масло, яйца, ветчина, сыр, тёплые булки, густое варенье, даже тонко нарезанная рыба. Перед ней же стояла миска с очередным бульоном, почти прозрачным, и каша на воде. Еда выглядела так уныло, будто её не варили для человека, а использовали в качестве метода наказания.       Дмитрий Александрович отложил чашку и объявил с той ровной деловитостью, которой обычно сообщают о переводе чиновника или закрытии дела: — Я дал Вам месяц больничного, Татьяна Алексеевна. Надеюсь, по истечении этого срока Вы будете готовы вернуться на службу, чтобы попасть в следующие неприятности.       Татьяна, уже успевшая пошевелить ложкой в бульоне, вскинула на него глаза с негодованием. — Месяц? — переспросила она. — Дмитрий Александрович, Вы, кажется, недооцениваете меня. Я не собираюсь валяться по диванам, пока где-то без меня совершают преступления. — Без Вас, — сухо отозвался он, намазывая масло на хлеб так спокойно, словно говорил о погоде, — преступления, смею уверить, переживут несколько недель. А вот Ваш пищевод — не факт.       Это было сказано тем самым тоном, при котором спорить с ним становилось особенно унизительно. Именно потому Татьяна разозлилась ещё сильнее. Она бросила взгляд на тарелку Филиппа, где лежало всё, чего ей сейчас нельзя было даже понюхать без внутренней ненависти к устройству мира. С плохо скрытым бешенством она отодвинула свою миску на полдюйма. — Вы оба с удовольствием пожираете всё, что душе угодно, — сказала она с ледяной укоризной, переводя взгляд с Дашкевича на Филиппа. — А мне, как каторжнице, велено существовать на каше и бульонах, да ещё без соли.       Филипп, который как раз отпил чаю и не успел заранее подготовить лицо к её трагедии, всё-таки хихикнул, коротко и слишком явно. Сдержаться он, разумеется, не смог, а потом, поймав её взгляд, только ещё яснее выдал себя тем, как резко опустил чашку. — Простите, — сказал он, и по одному тону было ясно, что ни капли не раскаивается.       Филипп, уже окончательно переставший бояться в этом доме каждого лишнего слова, улыбнулся ей мягче и произнёс почти примирительно: — Вы поправились достаточно, чтобы опять быть невыносимой. По-моему, это хороший знак.       Татьяна фыркнула, и в этом малом поражении уже было что-то почти домашнее. Молчание, наступившее после, оказалось не тяжёлым, а скорее неловко-спокойным. Именно в эту паузу Филипп, всё это время крутивший в пальцах нож, будто примеряясь не к маслу, а к какой-то внутренней мысли, наконец сказал чуть тише, уже без шутки: — Мне надо уезжать. Через несколько дней поезд в московское имение. Брат, полагаю, уже сочиняет семейную трагедию по поводу моего отсутствия.       Слова прозвучали мягко, почти буднично, но в них всё равно легла тяжесть. Татьяна на секунду перестала играть ложкой в каше. Взгляд её скользнул по его лицу, задержался чуть дольше, чем позволяла бы простая вежливость. Голос, когда она заговорила, тоже вышел мягче обычного, без привычной колкости. — Я тоже достаточно поправилась, — сказала она. — И хочу домой. В Ораниенбаум. Здесь прекрасно, разумеется, но если я проведу в Кирсанове ещё пару дней, мы с Дмитрием Александровичем поубиваем друг друга.       Дашкевич поднял на неё взгляд поверх чашки. Уголок его рта дрогнул — то ли от раздражения, то ли от той скупой, почти невольной усмешки, которой он позволял себе касаться её слов только тогда, когда уже был уверен: опасность действительно позади. — Распоряжусь, — сказал он. — Утром экипаж отвезёт Вас обоих.       Следующее утро выдалось холодным, прозрачным. Воздух пах поздней весной: уже без зимней сырости, с ароматом набухающих почек, зеленью, но ещё прохладной землёй. Повозка ждала у подъезда, лошади били копытами в землю нетерпеливо, а слуги уже успели уложить вещи.       Дмитрий Александрович помог Татьяне сесть внутрь, потом отступил на шаг и задержал на ней взгляд. Она, закутанная в тёмный плащ, всё ещё оставалась бледнее обычного, но уже не выглядела сломанной. — Счастливого пути, Татьяна Алексеевна, — сказал он спокойно. — Постарайтесь хотя бы неделю не попадать под пули, утопления и проклятия. Я был бы Вам признателен за это.       Она слегка склонила голову, и этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы между ними вновь промелькнуло всё разом: усталое понимание, раздражение, благодарность, память о ночи, о которой они оба не собирались говорить вслух.       Филипп смотрел на это молча и с тем неприятным уколом в груди, который сам себе не хотел объяснять. Не ревностью даже в чистом виде, а более гадким, смутным ощущением, что между ними есть слишком многое, куда его никогда не пустят целиком, как бы близко он теперь ни стоял.       Дашкевич, будто почувствовав, что лучше закончить всё быстро, лёгким касанием остановил его за локоть, когда тот уже собирался садиться вслед за Татьяной, и жестом попросил отойти на пару шагов. Он заговорил негромко, почти вполголоса: — Запомните, князь, — сказал он, глядя Филиппу прямо в лицо своим обычным непроницаемым взглядом. — Двери Кирсанова для Вас всегда открыты. Что бы ни стряслось, в каком бы положении Вы ни оказались, приходите. В любое время и при любых обстоятельствах.       Филипп сперва даже не нашёлся с ответом. Дмитрий Александрович не был человеком, который швыряется подобными словами от хорошего воспитания. За каждым таким обещанием у него наверняка уже стояла готовность распоряжаться людьми, ресурсами, ложью, а может, и чьей-нибудь кровью. Именно от этого у Филиппа внутри снова дёрнулось всё прежнее недоверие — к этому человеку, к его сухой щедрости, к их внезапному, невозможному почти-союзу. Но поверх недоверия уже слишком ясно стояло и другое: за последние дни он получил от него больше защиты, чем от многих родных за всю жизнь.       Дашкевич между тем продолжил, чуть отведя взгляд, будто собственная мягкость всё же была ему не по вкусу: — Просьбы, нужды, бури — неважно. Всё, что потребуется, я исполню.       Он поправил перчатку на руке и добавил уже с той суховатой серьёзностью, которая только у него и могла звучать почти тепло: — И, князь… крепитесь. Вам потребуется немало терпения.       Губы его дрогнули — то ли в усмешке, то ли в намёке на жалость, которой он сам себе никогда бы не простил, — и вот тут Филипп наконец оттаял. — Вы говорите так, будто вручаете меня на вечное содержание стихии, — заметил он, вскидывая бровь. — Это, конечно, лестно, но пугает. — И правильно, — отозвался Дашкевич. — Страх в Вашем случае полезен. Он хотя бы иногда заставляет Вас думать.       Филипп фыркнул, но на этот раз без раздражения. Он смотрел на графа уже не так, как в ту ночь, когда тот казался ему чудовищем в хорошей ткани, а скорее как на человека, к которому всё ещё очень много вопросов, но рядом с которым почему-то стало возможно не погибнуть. Это не было доверием до конца. Но было чем-то, что могло когда-нибудь в него вырасти. — Благодарю, — сказал он наконец уже без шутки. Потом, не удержавшись, всё же добавил: — И за предупреждение тоже. Хотя я подозреваю, терпение здесь потребуется всем, кто имеет несчастье слишком часто видеться с Татьяной Алексеевной.       Дашкевич на это ничего не ответил, только коротко кивнул, словно в одном этом кивке уже содержалось полное согласие с диагнозом. Потом шагнул назад, пропуская его к экипажу. Филипп уже поставил ногу на подножку, потом обернулся ещё раз. Граф стоял в прозрачном утреннем воздухе, прямой, тёмный, чуть усталый, с привычным запахом табака, кожи и той странной внутренней собранности, которая не покидала его даже на прощании.       В следующий миг дверца захлопнулась, кучер тронул поводья, и Кирсаново осталось позади — вместе с ночью, лихорадкой, кровью, выстрелами и всем тем, что, как Филипп теперь знал слишком хорошо, вовсе не осталось позади по-настоящему.