Упыри

      От Петербурга до Архангелова путь занял почти всю дневную дугу: частный вагон Юрьевых прицепили к утреннему составу на Николаевской линии, и экспресс потянулся на юг мерной сталью колёс. Около десяти часов ушло на саму дорогу, ещё час — на перестановки, подачу, московскую суету, переведение вагона на Белорусско-Балтийскую линию, и всё это время Филипп то сидел у окна, то вставал, то снова садился, почти не замечая, как меняется за стеклом пейзаж.       Слишком многое за последние дни встало поперёк прежней жизни, чтобы дорога оставалась ему интересна. Упыри. Священная Дружина. Татьяна Алексеевна Горчакова, которой, кажется, было лет девяноста. Сам Дмитрий Александрович — невозможный человек с тоном чиновника и привычками палача, то ли спаситель, то ли угроза, то ли всё сразу. И Полина. Не просто убийца, не просто упырь, а уже мёртвая, с аккуратной дырой во лбу. Константин, разумеется, не знал ничего. И не должен был знать. Но как долго вообще можно удерживать человека в неведении, если женщина, в которую он влюблён, вдруг просто перестанет писать, исчезнет, растворится, как будто её и не было? Филипп перебирал в голове лживые, жалкие, человеческие объяснения: разбой на дороге, несчастный случай, внезапный отъезд, слухи о смерти от чужой руки. Каждая версия казалась одинаково дрянной, и хуже всего было то, что даже самая простая правда — без упырей, без крови, без ночи в Кирсанове — всё равно оставалась бы для Константина ударом.       К подмосковному утру их наконец приняла степенная зелень окрестностей. От станции короткая упряжь повезла к террасам над рекой. Архангелово встретило так, словно лето жило здесь круглый год, хотя только заканчивалась весна. Террасы спускались к воде каскадами, белёные балюстрады держали на плечах скульптуры, вытертые временем и пылью аллей, над всем стоял главный дом — строгий, светлый, с фронтоном и портиком. В глубине угадывались театр, галерея, лёгкие служебные корпуса. По правую руку темнел лес, слева сад тянулся к реке. Воздух пах мраморной пылью, липовым мёдом, сырой землёй и водой, и даже свет здесь казался другим — разлитым, спокойным.       На ступенях их уже ждали. Варвара Константиновна шагнула первой — высокая, безупречная, в тёмном матовом шёлке, где кружево и жемчуг не блестели, а словно светились изнутри. В том, как она протянула руки сыновьям, было сразу всё: власть хозяйки, привычка владеть домом и то почти телесное облегчение, которое накрывает мать при виде живого, приехавшего, своего. Филипп Филиппович-старший, напротив, стоял чуть позади, прямой, сухой, с лицом человека, на плечах которого давно лежит уже не семья, а фамилия. Филипп догадывался, что эта ноша уже давно раздавила всё человеческое, что когда-либо было в его отце. Он кивнул сыну коротко, крепко пожал руку, и в этом пожатии не было ни нежности, ни радости. Володя и прочие их кузены и кузины должны были присоединиться к ним только в июне. — Какая радость, — сказала Варвара Константиновна спокойно, и в этой спокойности было всё: и «наконец-то», и «я по вам скучала», и «попробуйте только не дать мне сейчас на вас насмотреться». — Дорога, надеюсь, не утомила? — В пределах допустимого, — ответил Филипп, позволяя матери взять себя за лицо обеими ладонями так, как будто ему снова было десять.       После службы, вечером, на широкой веранде накрыли праздничный стол — отмечали именины Филиппа. Белые скатерти, хрусталь, бронзовые подсвечники, в них узкие свечи, пламя которых тянулось вверх тонкими золотыми иглами. На блюдах — стерлядь, ростбиф, холодные пироги, виноград, персики, кувшины с квасом, бутылки вина, которое успели охладить ровно так, как требовал вкус дома. Из сада тянуло ночной свежестью и скошенной травой, с реки доносились резкие, почти хищные крики стрижей, и слуги двигались за спинами гостей так неслышно, будто составляли часть общей декорации.       Варвара Константиновна подняла бокал и посмотрела на сына с той особенной мягкостью, которую позволяла себе только дома. — Милый мой, — сказала она, — позволь поздравить тебя.       Филипп Филиппович-старший сделал глоток ровно настолько, чтобы это не выглядело оскорблением. Поставил бокал обратно, точно в то же место, будто выверяя дистанцию между собой и всем остальным, и только после этого заговорил: — Надеюсь, столичные развлечения не вытравили в вас последние остатки здравого смысла, — произнёс он сухо. — И надеюсь, вы двое не успели окончательно стать лентяями. Здесь, к счастью, у вас поблажек не будет.       Костя лениво поиграл ножкой бокала, уже заранее понимая, куда дует ветер, и заметил с осторожной усмешкой, словно пробуя снять напряжение прежде, чем оно оформится в привычную семейную мерзость: — За именинника.       Но Варвара Константиновна была быстрее. Она обошла стол, наклонилась к Филиппу и зацеловала его сперва в обе щёки, потом в висок, потом зачем-то в лоб, как будто перед ней сидел всё тот же мальчик, которого она ловила в саду с расцарапанными коленями и лживыми глазами. — Ах ты мой красавец, — проговорила она с тем совершенно материнским бесстыдством, которое не признаёт возраста. — Посмотрите только. Всё тот же шельма, что в детстве, только ещё краше.       Она уже тянулась, чтобы снова чмокнуть его, на этот раз в нос, когда с другой стороны стола раздался голос Кости — ленивый, заранее обиженный и оттого особенно довольный собой. — Постойте-ка. А это тогда кто, мама? — спросил он, ткнув себя пальцем в грудь. — Случайный прохожий с улицы?       Филипп, которому после всех последних дней эта семейная глупость показалась вдруг почти целебной, даже улыбнулся по-настоящему. Варвара Константиновна, разумеется, не собиралась позволять одному сыну ревновать всерьёз, и уже через секунду обошла стол, чтобы ухватить Костю за щёку с той же нежной тиранией. — Иди сюда, мой случайный прохожий, — сказала она. — Вот они у меня какие, оба! Оба лучшие, оба красавцы. Мои сокровища.       Именно в этот момент у торца стола упала тень отцовского взгляда. Филипп Филиппович-старший, в безупречно выглаженном сюртуке и той каменной сухостью во всём лице опёрся рукой о спинку стула и проговорил: — Варвара, перестаньте.       Она обернулась, всё ещё не убирая руки с плеча Кости. — Что, дорогой? — Я сказал: перестаньте. Вы их и так уже избаловали до невозможности.       Он говорил не громко, и оттого холод в его голосе был ещё заметнее. Отставил бокал, медленно постучал пальцем по ножке рюмки, словно решал, стоит ли вообще продолжать, и потом наконец повернулся к Филиппу так, будто собирался произнести тост и поздравить сына. — Скажи-ка, — произнёс он ровно, — ты всё ещё тратишь дни на бесконечные визиты, ужины и любезности? Или, быть может, занялся наконец чем-то, что не позорит фамилию?       Филипп не отвёл взгляда. За эти дни в нём слишком многое успело сдвинуться, и привычный страх перед отцовской сухой жестокостью не исчез, конечно, но стал как будто менее всевластным. После трупов, крови и револьвера даже собственный отец казался не таким пугающим. — Смотря что считать позором, — ответил он спокойно, ещё не зло, но уже без прежней покорной гладкости. — Если любовь к жизни и хороший вкус, то, боюсь, я безнадёжен.       У Кости дёрнулся угол рта. Варвара Константиновна, наоборот, чуть напряглась, как всегда перед тем, как между мужем и сыном начинал трещать привычный лёд. Но Филипп Филиппович-старший только приподнял брови и продолжил, не повышая голоса: — Ты и дальше намерен прожигать молодость, как мелкий столичный фланёр, довольствуясь тем, что носишь нашу фамилию, но не вес её значения? Неужели всё это — предел твоих амбиций?       Пауза вышла неприятной. Филипп взял нож, положил его обратно, отпил вина и только после этого ответил, давая себе ровно время, чтобы не сорваться в открытую грубость. — Предел моих амбиций, papa, — сказал он мягко, почти учтиво, и именно эта учтивость делала ответ опаснее, — хотя бы иногда не слышать за именинным столом, что моё существование само по себе есть семейная ошибка.       Костя уставился в тарелку слишком внимательно. Варвара Константиновна сжала губы, но не вмешалась — видимо, уже понимала, что поздно. Филипп Филиппович-старший смотрел на сына с тем холодным, усталым раздражением, которое у него всегда было хуже крика. — Ты драматизируешь, — произнёс он. — Как и всегда. — Нет, — отозвался Филипп. — Просто на этот раз я устал в дороге и не собираюсь делать вид, что меня не задевают Ваши слова.       Эта реплика, сказанная с лёгкой, почти ленивой улыбкой, на самом деле далась ему труднее, чем выглядело со стороны. Он слишком ясно помнил ночной вагон, дорогу, мысли о Татьяне Алексеевне, о Полине, уже мёртвой, о Косте, который ест сейчас стерлядь и ничего не знает. И оттого отцовские уколы, когда-то разившие почти без промаха, сегодня вдруг казались мелочнее обычного. Не менее обидными. Просто меньше. — Ну, довольно, — вмешалась наконец Варвара Константиновна, и в голосе её зазвенел тот редкий металл, который в доме признавали неохотно, но всё же признавали. — Сегодня не день для казней. Филипп именинник, а не подсудимый.       Костя, поймав момент, тут же поднял бокал выше. — Вот теперь — за именинника, — сказал он уже почти весело.       На этот раз за столом всё-таки зашумели, бокалы звякнули, слуги снова задвигались вдоль стола. Напряжение, хоть и не исчезло, разошлось. Филипп улыбнулся матери, Косте, даже отцу кивнул с тем вызывающим спокойствием.       Вечером, когда после ужина дом наконец распался на отдельные комнаты, шорохи юбок, приглушённые голоса за дверями и редкие шаги по коридору, Филипп почувствовал себя так, будто весь день прожил не в родном Архангелове, а в тесном воротнике, который нельзя было ни распахнуть, ни сорвать.       Его покои, высокие, с тёмной мебелью, глухими шторами и старым письменным столом у окна, встретили его тем самым знакомым, правильным порядком, который прежде успокаивал, а теперь, напротив, раздражал своей невозмутимостью. Всё стояло на своих местах, как будто в мире не завелось ни одной трещины, ни одной тайны, ни одного трупа, и от этого ему хотелось передвинуть хотя бы стул, чтобы доказать дому: нет, всё уже не так.       Костя, как водится, явился следом без приглашения и без всякой мысли, что мог бы быть не ко времени. Он сбросил сюртук на спинку кресла, растянулся поперёк дивана с ленивой грацией и какое-то время молчал, наблюдая, как Филипп ходит по комнате, не находя себе места.       Потом Филипп вдруг остановился, будто сам устал от собственного метания, подошёл к столу и сел. Жест вышел резче, чем он рассчитывал. Он выдвинул ящик, достал бумагу, ножик для писем, чернильницу, проверил перо, и только тогда Костя, до той минуты молча разглядывавший потолок, лениво повернул к нему голову. — Кому это Вы вдруг решили писать с таким трагическим видом? — спросил он. — Татьяне Алексеевне?       Филипп замер с перьевой ручкой в пальцах. Имя прозвучало слишком легко, слишком просто, а внутри на него отозвалось всё сразу: Кирсаново, лихорадка, кровь, голос Дашкевича и та почти невозможная, опасная близость, с которой всё это теперь стояло в памяти. В эту секунду в нём вспыхнула ещё одна затея, которой он даже сам удивился. — Не только, — сказал он. — Ещё графу Вронскому-Дашкевичу.       Костя приподнялся на локте так живо, будто это признание оказалось для него гораздо интереснее всех предыдущих. — Вот как, — протянул он. — А вы с ним когда вообще успели сдружиться?       Филипп скривил рот, макнул перо в чернила и сделал вид, что куда больше занят тем, как ровно ложится первая строка, чем этим вопросом. Отмахнулся он почти сразу, коротко, с той небрежностью, которая всегда должна была означать: не лезь. — Долгая история, — ответил он. — Не то сейчас настроение, чтобы рассказывать.       Костя тихо хмыкнул, но спорить не стал. Он слишком хорошо знал брата, чтобы не уловить: если тот отмахивается именно так, значит, вопрос попал в какое-то неприятно живое место. А Филипп и сам, склоняясь над бумагой, вдруг с досадой понял, что честного ответа у него нет. Они с Дашкевичем, разумеется, не подружились. Какая уж тут дружба. Слишком странный человек, слишком собранный из вещей, которые не должны уживаться в одном теле: холодный ум, язвительность, привычка к насилию и эта сухая, почти неохотная забота, от которой становилось особенно не по себе. И всё же какой-то интерес, безусловно, был. Более того, рядом с ним, к собственному раздражению, Филипп чувствовал себя куда лучше, чем сегодня за семейным столом под тяжёлым взглядом отца. Там, в Кирсанове, этот невозможный человек разговаривал с ним как с равным, не гладил по голове, не давил фамилией, не заставлял всё время доказывать, что ты чего-то стоишь. А ещё была та сцена — Савин, Дашкевич, их спокойное, почти небрежное «упрямый», произнесённое так, словно это качество, за которое можно уважать.       Костя тем временем сел ровнее, провёл ладонью по волосам и с той нарочитой небрежностью, за которой всегда пряталось самое настоящее чувство, бросил: — Тогда и я пойду писать письмо.       Филипп уже знал кому, ещё до того, как брат открыл рот до конца, и от этого знание в нём как будто сразу поцарапало что-то изнутри. — Полечке, — сказал Костя, уже вставая. — Веришь, только уехали, а я уже соскучился.       Он усмехнулся, подхватил с кресла сюртук и направился к двери, всё ещё лёгкий, живой, ничего не знающий, и от этого Филиппу вдруг стало так тоскливо, что пришлось на секунду опустить глаза на бумагу, чтобы не смотреть ему в спину. Просто сидел, чувствуя, как под рёбрами медленно, тупо скребёт то самое чувство, с которым уже невозможно было ничего сделать: брат сейчас уйдёт писать мёртвой женщине, будет ждать ответа, потом не дождётся, потом начнёт спрашивать.       Филипп остался один за столом, над двумя письмами, между которыми внезапно пролегла пропасть: одно — женщине, к которой его тянуло с той опасной, злой силой, о которой он сам ещё не решался думать слишком прямо. Другое — мужчине, которого он едва знал и всё же почему-то хотел видеть среди тех немногих людей, кому можно написать без обязанности притворяться лучше, чем ты есть.

***

      Месяц вынужденного безделья Татьяны тянулся неприятно медленно. Прошли дни, может, недели две. Тело уже не валилось в жар и не рвалось кровью, но всё ещё быстро уставало, горло дёргало от слишком долгой речи, а любая попытка сделать вид, будто она совсем здорова, заканчивалась липкой слабостью под коленями и злостью на саму себя.       Утром, когда за окнами стояла ещё холодная, сероватая весна, Герасим внёс на подносе чай и вместе с ним сложенную пополам записку на жёсткой, слишком хорошей бумаге. Татьяна узнала почерк и ещё до того, как развернула лист, почувствовала то самое холодное сжатие под рёбрами, которое не имело никакого отношения к болезни.       В двух сухих строчках ей предписывалось явиться к нему на следующий же день. Уже по одной этой деловой, почти оскорбительной краткости было ясно: он продолжал копать в ту сторону, в которую и должен был копать умный, злобный человек с дурной памятью и хорошим нюхом.       Она перечитала записку ещё раз, медленно, чувствуя, как во рту от раздражения снова становится сухо, и сразу поняла главное: писать Дмитрию Александровичу нельзя. Любая записка, отправленная в такой момент, была бы подарком барону. Её могли перехватить, вскрыть, подложить обратно, исказить, использовать.       Татьяна поднялась сразу, не давая себе времени на сомнения, и велела подать экипаж.       Герасим, до того стоявший у двери с молчаливой преданностью, угрюмо насупился. Он вообще за этот месяц успел превратиться в её личную кару: следил, чтобы она ела то, что велено, ворчал, когда она слишком долго не отдыхала, и смотрел на неё с таким мрачным укором, будто собственным телом намеревался перекрыть ей дорогу ко всякой новой глупости. Теперь же, услышав про поездку, он шумно выдохнул через нос. — Куда собрались-то? — спросил он, и в голосе, как всегда, грубоватая ворчливость только прикрывала тревогу. — Вы ж ещё толком не оправились. Вам бы дома сидеть, а не мотаться по городу, будто Вас там мёдом намазали.       Татьяна уже натягивала перчатки, и сами пальцы раздражали её своей медлительностью. После болезни всё приходилось делать чуть дольше, чем хотелось, и эта малая немощь бесила сильнее большой боли. — Если меня зовёт барон, — ответила она сухо, не оборачиваясь, — то, уверяю тебя, откладывать я не могу.       Герасим мрачно пошевелил усами, подошёл ближе и, не переступая дозволенной черты, всё же сказал тише: — Я Вам одно скажу, барыня. Не нравится мне это. И Вы мне не нравитесь в таком виде. Белая ещё, как простыня, а уже опять туда, где люди Вам добра не желают.       Она на секунду замерла, потом всё-таки посмотрела на него через плечо. В этом мире было слишком мало людей, которым позволялось говорить с ней так прямо. — Мне тоже не нравится, — сказала она уже мягче. — Но если я сейчас не поеду, будет хуже.       Он не ответил, только пошёл впрягать лошадей — слуг у Татьяны было мало, приходилось совмещать несколько функций в одном человеке. Герасим буркнул себе под нос почти сердито, будто заранее ругая и её, и весь город, который никак не давал ей спокойно выздороветь: — Ну так хоть не геройствуйте. А то знаю я Вас.       К Дмитрию Александровичу она явилась без приглашения. Уже одного этого хватило, чтобы слуги у двери переглянулись. В приёмной было тепло, пахло бумагой, сургучом и табаком, и от этого канцелярского покоя ей захотелось перевернуть первый попавшийся стол.        Дашкевич принял её сразу, будто либо действительно был свободен, либо уже и без неё чувствовал, что спокойный день им не положен. Он поднялся из-за стола, когда она вошла, и в лице его на миг мелькнуло настоящее удивление. — Какое счастье, — произнёс он, облокачиваясь бедром о край стола и складывая руки на груди. — Вы явились. А я даже соскучиться не успел, по правде. Ещё бы месяц Вас не видел.       Татьяна не стала тратить время на круги яда. Она бросила на стол записку барона и почти упало в кресло для посетителей. — Потом можете упражняться в остроумии, — сказала она. — А сейчас скажите, что именно Вы написали в отчёте. Меня вызывает барон.       Дашкевич взял лист, прочёл, хотя наверняка уже всё понял по одному её тону, и лицо у него стало тем самым — собранным, сухим, неприятно спокойным. Он не задал ни одного лишнего вопроса, только обошёл стол, сел напротив и несколько секунд молчал, перебирая бумаги в памяти быстрее пальцев. — Он вызвал нас обоих в разное время. Вероятно, хочет допросить по отдельности, чтобы сверить наши показания. Но одного отчёта будет мало. Нам нужно выстроить целостную легенду на весь тот день, — сказал он. — Значит, придется объединить усилия.       Барон на следующий день принял её не сразу. Татьяне пришлось просидеть в приёмной дольше, чем требовала простая занятость. Вероятно, хотел заставить её помариноваться, начать беспокоиться. Когда её наконец ввели, в кабинете было слишком тепло. Не уютно — душно с тяжёлым запахом кожи, сургуча, старой бумаги и табака, въевшегося в шторы.       Барон сидел за столом, не вставая ей навстречу. Только когда она приблизилась настолько, чтобы это молчание уже стало неприличным, указал на кресло напротив коротким, почти ленивым движением пальцев. Свет из высокого окна падал косо, резал его лицо пополам, и от этого взгляд казался ещё холоднее. — Татьяна Алексеевна, — произнёс он с той сухой, ровной учтивостью, которая всегда предшествовала гадости. — Благодарю, что сочли возможным явиться без лишнего упрямства. В последнее время это стало редкой роскошью.       Она села, не снимая перчаток, и только тогда позволила себе ответить, тоже ровно, без тени улыбки, хотя язык уже неприятно царапал горло: — Добрый день, барон. Напоминаю, что я во временной отставке по состоянию здоровья.       Он не отреагировал сразу. Взял со стола тонкую папку, раскрыл её, перелистнул несколько листов, хотя Татьяна не сомневалась: всё содержание он давно знает наизусть и сейчас листает бумаги только ради этой медленной, канцелярской пытки ожиданием. — Дело Полины Сергеевны, — сказал он наконец. — Громкое, грязное и крайне неудачное для репутации Дружины. Во время задержания убит агент. Не человек, замечу. Один из наших. Вы, полагаю, понимаете, что одного этого уже достаточно, чтобы я проявил к делу несколько больше внимания, чем Вам хотелось бы.       Татьяна чуть склонила голову, как будто соглашалась с очевидным, но не готова была уступить ему ни полшага больше. — Я понимаю, что гибель агента требует тщательного расследования, — ответила она. — Я не понимаю только, почему Вы произносите это так, будто я лично стреляла ему в висок.       Барон поднял глаза от папки. Взгляд у него был спокойный, почти ласковый, и именно в этой мнимой мягкости всегда пряталось самое неприятное. — Если бы Вы лично стреляли ему в висок, Татьяна Алексеевна, разговор у нас был бы куда короче. Нет. Меня интересуют другие вещи. Например, как именно получилось, что Вы, опытный агент, оказались в квартире с убийцей, ещё одним агентом и при этом допустили ситуацию, в которой женщина завладела оружием. И в какой именно момент перед вашей стычкой квартиру покинули гражданские.       Он произнёс это без нажима, как будто задавал самый естественный на свете вопрос. Татьяна почувствовала, как внутри всё неприятно собирается в тугую, сухую готовность, ту самую, что всегда приходила перед поединком. Она опустила взгляд на край стола, не из слабости, а чтобы не подарить ему выражение лица. — Полина Сергеевна не вызывала подозрений до определённого момента, — сказала она. — В квартире находились люди, которых требовалось вывести из-под удара. Когда стало ясно, что именно она является объектом задержания, времени на красивую расстановку сил уже не осталось. Я намекнула, что знаю о её делах, мы вывели гражданских свидетелей. Она воспользовалась суматохой. Дальше Вы читали в отчёте.       Барон чуть шевельнул уголком рта. Не улыбка — тень её, как лёгкий порез на бумаге. — Я действительно читал отчёт. Именно потому и спрашиваю Вас, а не его. Скажите, в какой именно момент Вам стало ясно, что Полина Сергеевна — убийца?       Татьяна ответила сразу, не позволяя себе думать о том, что запаздывание тоже можно принять за улику. — Когда я увидела у неё вещь, связывавшую её с местом преступления. — Что за вещь? — Это уже отражено в материалах дела. — Я хочу услышать это от Вас.       Она подняла на него глаза. Вот оно. Не факт ему нужен. Не название предмета. Ему нужно было посмотреть, как она произносит его ртом, не дрогнет ли, не собьётся ли на новой формулировке. — Она подарила Филиппу Юрьеву лавандовый мешочек, перевязанный тем же плоским узлом, что и на прежних телах, — сказала Татьяна. — Запах лаванды я уловила раньше, на месте одного из преступлений. В квартире Полины Сергеевны деталь перестала быть деталью.       Барон медленно кивнул, словно признавая ответ удовлетворительным только наполовину. — Любопытно. Значит, Вы заподозрили её именно тогда. И в какой момент Вы решили вывести гражданских?       Татьяна почувствовала знакомое, почти приятное желание сказать ему что-нибудь резкое и грязное, просто чтобы сорвать с его лица эту спокойную, исследовательскую вежливость. Вместо этого она лишь плотнее сжала пальцы в перчатках. — Они все находились в гостях на прощальном вечере, — ответила она. — Как только я заметила мешочек с лавандой, мы их выпроводили. Один из гостей был любовником Полины Сергеевны, другие два — его младшим братом и кузеном. Подозреваю, она также не хотела им вредить. — Слишком удобно, — повторил барон, как будто пробовал слова на вкус. — У Вас так всё удобно складывается, Татьяна Алексеевна, когда события затрагивают Ваш личный интерес.       Он откинулся на спинку кресла и несколько секунд молчал, глядя на неё поверх сцепленных пальцев. Тишина в кабинете стала такой плотной, что Татьяна начала слышать не только собственное дыхание, но и лёгкий треск угля в камине у стены. Это было сделано нарочно. Барон всегда умел создавать молчание так, будто оно было частью допроса. — Скажите мне честно, — произнёс он наконец почти мягко. — Вы ведь понимаете, как это выглядит? Убийца разоблачена в частной квартире через пару минут после того, как их покинули несколько частных лиц, один из которых ранее присутствовал при ограблении, в котором Вы убили человека. А единственный упырь-свидетель особых эпизодов оказывается убит. Слишком гладкое совпадение.       Татьяна не шелохнулась, только в горле неприятно дёрнуло там, где барон как раз и рассчитывал увидеть пульс. — Если Вы хотите задать мне вопрос, — сказала она, — лучше сформулируйте его прямо. Подобные кружевные заходы утомляют.       На этот раз он всё же улыбнулся — тонко, почти с удовольствием. — Я лишь пытаюсь понять, не связана ли смерть нашего агента с князем Юрьевым. — Нет. — Совсем нет? — Совсем нет. — И Вы не были заинтересованы в том, чтобы агент пал жертвой задержания?       Теперь уже она посмотрела на него так прямо, что на секунду вся эта игра с бумагами, протоколами и вежливостью показалась почти смешной в своей мелочности. — Я была заинтересована в том, чтобы в квартире не началась бойня при свидетелях, — ответила Татьяна тихо. — Если Вас так интересует расстановка моих приоритетов, извольте: сначала я пыталась не допустить паники, затем — задержать убийцу. К сожалению, во время драки я потеряла револьвер. Полина выстрелила в первого попавшегося, им оказался агент Вяземский. На этом всё. Соболезную его семье, но я к его смерти не причастна.       Барон постучал ногтем по краю папки. Звук вышел сухой, как маленький выстрел. — Сильный ответ. И даже почти правдоподобный. Но, видите ли, меня смущает один нюанс. Все Ваши формулировки слишком чистые. Слишком согласованные. Вы с графом Вронским-Дашкевичем не репетировали ли, случаем, свою доблестную версию отдельно? Насколько мне известно Вы нанесли ему визит вчера. Почти сразу, как Вам доставили повестку. Это тоже странное совпадение.       Татьяна почувствовала, как по спине прошёл холодок, но лицо её осталось спокойным. Не без труда. Барон не знал, конечно. Но нюх у него был слишком хорош. Она медленно сняла одну перчатку, расправила пальцы и положила ладонь на колено — ровно настолько, чтобы выглядеть не напряжённой, а утомлённой. — Если двое людей были на одном месте преступления, — сказала она, — странно ожидать, что они опишут его как два разных мира. Что касается моих частных визитов — они Вас не касаются. Граф Вронский-Дашкевич спас меня и приютил, поспособствовал моему выздоровлению. Он также является моим другом больше пятидесяти лет. Если хотите мне что-либо предъявить, полагаю, Вам нужны доказательства более крепкие, чем странное совпадение и мой визит.       Он выдержал паузу дольше, чем требовалось. Потом закрыл папку и сложил руки на ней, как на молитвеннике. — Вы стали осторожнее, Татьяна Алексеевна. — А Вы — нет.       Эта реплика вылетела слишком быстро, слишком прямо. Барон чуть наклонил голову, и в лице его мелькнуло то почти неуловимое оживление хищника, который наконец почувствовал кровь, пусть пока и не ту. — Неужели? — спросил он спокойно. — И в чём же именно моя неосторожность?       Теперь отступать было уже поздно, и Татьяна, вместо того чтобы спасать сказанное, пошла дальше. — В том, что Вы слишком явно хотите найти не служебную ошибку, а личную слабость, — сказала она. — Вас не Полина Сергеевна занимает. И не погибший агент. Вас занимает мысль, нельзя ли вывернуть это дело так, чтобы ударить кого-нибудь другого.       Барон долго смотрел на неё молча. Не зло, не удивлённо — оценивающе. Потом очень медленно, почти лениво, поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом лежал серый день, и на его фоне тёмная фигура барона вдруг стала ещё суше, ещё прямее. — Осторожнее, — сказал он, не оборачиваясь. — Когда умная женщина начинает говорить правду вслух, она часто заканчивает плохо. — Благодарю за наставление, — отозвалась Татьяна. — Я, в свою очередь, советовала бы Вам не путать настойчивость со вседозволенностью.       Лицо у него снова было вежливым, почти безмятежным, и оттого особенно мерзким. — На сегодня достаточно, — произнёс он. — Но, поверьте, не потому, что Вы меня убедили. Я ещё могу вызвать Вас, чтобы задать дополнительные вопросы.       Татьяна поднялась. Горло дёрнуло от напряжения и долгой речи, но она не позволила себе ни кашля, ни лишнего вдоха. Только натянула перчатку обратно, расправила манжет и посмотрела на барона в упор. — Берегите себя, барон.       После этого она вышла, не оглянувшись, и только за дверью, в пустом коридоре, позволила себе один короткий, злой выдох — не облегчения, а осознания, что это только начало.       Когда Дмитрия Александровича ввели в кабинет, барон не поднялся ему навстречу. В подобных комнатах люди их круга редко позволяли себе прямое хамство, потому что это было слишком явно. Зато прекрасно владели искусством лишнего дюйма: не встать, заставить сделать три шага больше, чем хотелось бы, выдержать паузу на секунду дольше, чем того требовал обычай, и тем самым уже обозначить, кто в этой сцене будет хозяином.       Барон сидел за столом, сцепив пальцы на закрытой папке, и только взглядом указал на кресло напротив. Дмитрий Александрович сел без спешки, положил перчатки на колено. Он терпел фон Гейля почти с брезгливостью. И это чувство у них было взаимно. — Благодарю, что не заставили ждать, — произнёс барон первым, и голос его, как всегда, был ровен, почти приветлив.       Дмитрий Александрович слегка склонил голову, не позволяя себе даже тени улыбки. — Я счёл бы это излишеством, — ответил он. — Мы оба, полагаю, слишком занятые люди.       Барон едва заметно шевельнул уголком рта, принимая укол как должное. Он открыл папку, перелистнул пару листов, скорее ради жеста, чем из нужды, и лишь после этого поднял глаза. — Дело Полины Сергеевны, — сказал он. — Женщина-убийца, мёртвый агент, начальник отделения, прибывший в самую нужную минуту. Не дело, а служебный беспорядок.       Дмитрий Александрович не отвёл взгляда. Он всегда смотрел на людей так, будто не слушал их слова, а проверял, как сидит на них кожа. — Будьте добры, не тратьте время на вступления. Перейдём сразу к сути.       Барон коротко постучал ногтем по краю папки. Этот звук в тёплой, неподвижной комнате прозвучал неприятно. — Мне уже изложили версию Татьяны Алексеевны. Теперь я хотел бы услышать Вашу. Вдруг между двумя столь… близкими коллегами, как Вы, всё же найдётся хоть одна живая трещина.       Фраза была сказана без нажима, почти вскользь, но именно потому легла между ними особенно грязно. Дмитрий Александрович чуть откинулся на спинку кресла. Это движение, с виду ленивое, означало ровно противоположное: внимание его стало только острее. — Раз уж Вы начинаете с надежды на трещины, — сказал он, — боюсь, разговор может разочаровать Вас с первых минут. Мы с Татьяной Алексеевной, к несчастью для Вашего любопытства, просто хорошо умеем работать вместе, как дуэт. — Умеете работать, — повторил барон мягко. — Или умеете договариваться?       Дмитрий Александрович выпрямил пальцем складку на манжете, будто вопрос не заслуживал ответа. — Я знал, что рано или поздно мы дойдём до этой ноты, — отозвался он. — И всё же Вы меня недооцениваете. Если бы я хотел с кем-нибудь заранее сговориться, в бумагах было бы меньше следов живой паники и больше красоты. А там, увы, только правда в её служебно-неприличном виде.       Барон помолчал, глядя на него с той спокойной внимательностью, которая у людей вроде него заменяла прямую угрозу. Он никогда не позволял себе открытой ревности, не позволил бы и теперь, тем более в адрес Дмитрия Александровича, но сама тема присутствовала в кабинете почти осязаемо. Барон слишком давно и слишком упорно не верил, что между Татьяной и Дашкевичем возможно что-либо, кроме любовной, опасной, недозволенной связи. Ещё когда она была его женщиной, он считал, что их дружба, служба, споры — лишь прикрытие для чего-то большего. — Вы прибыли в квартиру чрезвычайно вовремя, — произнёс он наконец. — Как Вы поняли, что ситуация требует Вашей помощи, если Татьяна Алексеевна не покидала её пределы?       Дмитрий Александрович не шевельнулся, только взгляд его стал холоднее на полтона. — Гости, которые присутствовали на ужине, покинули парадную. Мы вели наблюдение, полагая, что другой гость может быть убийцей, поэтому чётко знали, сколько их в тот день и как они выглядят. Татьяны среди них не было. Я заподозрил неладное.       Барон усмехнулся, уже не скрывая удовольствия от допроса. — Как так вышло, что в этот же день князь Филипп Филиппович Юрьев-младший получил допуск к знанию об упырях? Несмотря на то, что Вы обладаете полномочиями выдавать его, требовался медицинский осмотр. — По моей просьбе медицинское освидетельствование сделал доктор Коровин. Я пригласил его в Кирсаново для этого, и после мы с Филиппом Филипповичем подписали документы.       Барон прикрыл папку, но не убрал рук. Наоборот, сложил их на ней так, будто собирался молиться не Богу, а чужой ошибке. — С какой целью Вы выдали ему допуск? Он относится к делу Полины Сергеевны? — Признаюсь, сделал это с личной целью. Филипп Филиппович является моим дальним родственником, а с недавних пор ещё и другом. Как Вам известно, я никогда не был женат и у меня нет наследников. Я подумываю о том, чтобы включить Филиппа Филипповича в моё завещание. В таком случае я хотел бы видеть его в составе упырей в ближайшие годы. Для этого требуется дать сначала допуск к знанию и представить его Дружине.       Барон чуть наклонил голову, будто ответ ему не понравился. — И чем Вы мотивируете такое своё решение? — Это личное и не относится к делу. — Я настаиваю, чтобы Вы ответили.       Дмитрий Александрович поднял глаза и посмотрел на него уже безо всякой вежливой дымки. — За эти годы я не нашёл достаточно подходящей кандидатуры на роль моей супруги. А в связи с нашей опасной службой и нынешними революционными настроями общества, я бы хотел сам выбрать наследника состояния. — Что произошло, когда Вы вошли в квартиру? — Дверь была не заперта. Пока я оценивал обстановку, агента застрелили. Я произвёл ответный огонь. Уже после заметил, что Татьяна Алексеевна кашляла кровью. Вероятно, случилась драка между ней и Полиной Сергеевной, в результате которой последняя захватила её револьвер с серебряной пулей.       Барон замолчал, и тишина на этот раз не была служебной. Она была личной, хоть оба сделали бы всё, чтобы это отрицать. Потом он снова заговорил уже ровно, почти устало, словно сам понял, что зашёл дальше, чем следовало. — На сегодня довольно. Но не принимайте это за доверие.       Дмитрий Александрович надел перчатку, потянув кожу на пальцах одним чистым, безупречным движением. — Упаси Боже, — сказал он. — Точно также я не доверяю Вам. Достаточно, чтобы, скажем, на очередном заседании задать вопрос, почему дело Бобринского закрыли, несмотря на явные несоответствия показаний.       Дашкевич потратил не мало усилий, чтобы отыскать хоть малейший намёк на оплошность барона. Благо, что с годами наглость фон Гейля только росла. Его давно самого следовало представить к служебному расследованию за коррупцию. Кто-то закрывал глаза, потому что было выгодно, кого-то запугали, другого купили, а некоторые внутри Дружины просто старались придерживаться его стороны из-за идеологических согласий. Однако они знали, что наверняка найдутся и те, кто с радостью вцепится в его ошибки, если подкинуть им.       Барон прищурил глаза, взвешивая за и против. Он всё же остановил его последней фразой, брошенной будто бы вскользь, но слишком выверенно, чтобы быть случайной. — Вы правы, Дмитрий Александрович. Времена нынче неспокойные — революционные настрои, а рядом с Татьяной Алексеевной вечно кто-то гибнет. Будьте осторожны. Не хотелось бы, чтобы с Вами что-то стряслось.       Дашкевич не обернулся сразу. Только замер на секунду. Потом всё же повернул голову вполоборота и произнёс тихо, почти спокойно: — Благодарю, барон. Надеюсь, Вы и сами следуете тем советам, которые так охотно раздаёте другим.       После этого он вышел, прикрыв за собой дверь.       Кирсаново встретило его тишиной, запахом тёплого дерева, угля и чая, и на мгновение Дмитрию Александровичу захотелось только одного: снять перчатки, запереться в кабинете и хотя бы час никого не видеть.       Этого, разумеется, не случилось. Стоило ему переступить порог, как из полумрака передней вырос старый Фёдор, его слуга. Он принял у хозяина плащ и объявил: — Дмитрий Александрович, пока вас не было, доставили письмо.       Дашкевич уже стягивал перчатку с правой руки и на этом движении едва заметно замедлился. — От кого?       Фёдор протянул ему серебряный поднос, на котором лежал один-единственный конверт. Бумага была хорошая. Адрес на конверте был выведен уверенной рукой. — От князя Филиппа Филипповича Юрьева-младшего, — сообщил Фёдор.       После всего случившегося между Дмитрием Александровичем и Филиппом Филипповичем завязалась переписка — безупречно светская по форме. Но Дашкевич слишком хорошо понимал, что после дела Полины и всего, во что князь оказался невольно втянут, барон рано или поздно может попытаться дотянуться и до него. Потому уже подумывал летом вызвать Филиппа к себе в Быковское — якобы в гости, на несколько недель, а в действительности поближе к себе, туда, где за ним можно будет присмотреть. Тем более, что компания юноши ему и правда оказалась приятна. «Ещё несколько недель без Горчаковой. Счастье-то какое».