Легенды Конохи

      

Увидел я её в смирительной рубашке.

Она вздохнула: «Никому я не нужна.

Вчера соседу проиграла в шашки.

Кому пойдёт такая глупая жена?»

      Карин улыбалась. Кабуто никогда не видел, чтобы она так улыбалась: спокойно и искренне, будто не было в её жизни ничего плохого. На самом деле он вообще не помнил её улыбок — разве что тех, которые доставались Саске. В те моменты Карин вела себя не как отмороженная стерва, а как влюблённая малолетка, что казалось Кабуто одновременно тупым и смешным. Не то чтобы он как-то особенно внимательно за ней наблюдал, ему это было не нужно. Кабуто и сейчас бы не стал с ней возиться, если бы не прямой приказ Орочимару-сама.               Указания ему дали чёткие и ясные: присмотреть за надзирательницей — вот уж ирония судьбы — и найти способ как можно скорее привести её в порядок. Со слов Суйгетсу, который ввёл его в курс дела, во время миссии Карин лягнула лошадь. Это могло быть смешным, если бы копытом та не попала девушке в голову, после чего Карин стала вести себя совсем не так, как они привыкли. Исчез её взрывной характер, а вместе с ним — и воспоминания о последних годах жизни.              — У Огонька постоянно путается грива, — сказала Карин, печально вздохнув. Кабуто только начал осмотр, а она уже ёрзала на стуле. — Если его не вычесать, даймё рассердится. Он хочет, чтобы его сын участвовал именно на Огоньке.       — Участвовал в чём?        — В Великих играх, конечно. Огонёк самый красивый и выносливый в конюшнях даймё. — Пока она говорила, Кабуто пришлось надавить на её плечо, потому что Карин всё норовила вскочить. — Ещё есть Восход, но его любит сам даймё и никому не даёт объезжать. Восход гнедой, его шкура похожа на запечённый в масле красный тунец. Когда он перепрыгивает через препятствия, с ним никто не сравнится!              Кабуто снял с головы Карин повязку, чтобы осмотреть затянувшуюся рану. Девушка тем временем продолжала рассказывать о работе в конюшнях даймё и предстоящих состязаниях. Он и не подозревал, что в детстве она успела поработать во дворце правителя страны Огня, но лишних вопросов не задавал. Карин верила, что и сейчас служит там, как и её мать до неё, и что основная её обязанность — следить за лошадьми аристократов.              — Вчера мы с конюшим играли в сёги, но я проиграла, — отвлеклась Карин от лошадей. Под конюшим она имела в виду заглянувшего в схрон Джуго. — Я совсем глупая, прав был старший. Кому я такая нужна? Только и умею, что вычёсывать… Огонёк вчера кашлял. Я заметила, пока меняла воду. Надо сказать господину Су, чтобы осмотрел его. Вы же передадите?       — Разумеется, — солгал Кабуто. Он понятия не имел ни кто этот «старший», ни о каком господине Су шла речь, но с Карин лучше соглашаться.       — Точно не забудете? А то я забываю всё подряд, как будто с ума сошла.       — Не унывай. Сказать по правде, все мы не в своём уме, — утешил Кабуто, заметив, что глаза Карин наполнились слезами. Ему почему-то было неприятно видеть бывшую соперницу за внимание Орочимару-сама такой. — И мы все очень мало о себе знаем. — О том, что все при этом старались скрывать пороки как можно глубже в себе, он умолчал. Как утешить коллегу, Кабуто не знал: с этим куда лучше справлялся Суйгетсу, когда заглядывал проведать её. Язвительный мечник выглядел искренне обеспокоенным и поминутно донимал Кабуто раздражающими вопросами.              Словно у Кабуто были на них ответы.       

Нет, я не в силах ей помочь,

Мне нелегко её понять.

Мне проще удалиться прочь,

Чем что-то нужное сказать.

      Карин продолжала рассказывать про коней. На последующих осмотрах Кабуто узнал от неё про племенных кобылиц, правила состязаний и награды. Он запомнил, что всадникам нельзя сбивать ни одно из препятствий и путать их очерёдность. Систематизация была ему понятна — он и сам любил действовать последовательно. Так Кабуто осматривал Карин каждый раз по одному и тому же алгоритму: проверял сердечный ритм, слушал лёгкие, брал кровь на анализы, изучал потоки чакры в её теле. Три верхних узла оказались закрыты, и он не никак не мог их открыть: пути были повреждены настолько, что единственным выходом казалось восстанавливать их заново. Может быть, Сенджу Тсунаде сумела бы это сделать, но к ней Орочимару не собирался обращаться.              — Я уронила. — Кабуто нашёл Карин в коридоре в мокрой пижаме. — Я уронила графин. Он разбился. Даймё будет ругаться, это был его любимый, из хрустальной коллекции.              Когда Карин начинала говорить о жизни у даймё, Кабуто совсем переставал её понимать. Ему было легче просто увести её или удалиться прочь, а она всё смотрела на него с надеждой, будто ждала, что он подхватит разговор. Сказать Кабуто было нечего. Даймё он не знал, лошадей не любил и любую новую информацию запоминал помимо воли. Такая беззащитная Карин ему совсем не нравилась. Она ему не нравилась и раньше, но хотя бы была в здравом уме.               Вместе с тем Карин пробуждала в нём какие-то смутные, странные желания. Кабуто знал, на что она на самом деле способна, но теперь этого не знала она. Он понимал, что может убедить её в чём угодно, а она бы и поверила. Странные слова и путаные речи выводили его из себя и тут же заставляли отвечать. От её тона его колотило и трясло, но не когда они говорили, а когда Кабуто смотрел на изгиб её плеч и беззащитную тонкую шею во время осмотров или вспоминал тембр голоса поздней ночью.              Карин не становилось лучше и месяцы спустя. Она всё ещё жила в своём мире, в плену печальных снов. Где был дворец даймё, его сыновья с хлёсткими ударами плетей, соревнования с наградами и кони. Огонёк, Восход, те безымянные кобылицы и бесконечные объезды, прыжки с препятствиями, ипподромы и ставки... Карин почти маниакально рассказывала о том, как важно преодолеть все препятствия быстро и красиво, чтобы было видно дрессуру. Почти как во время тренировок шиноби — куда более изнурительных, нежели езда на лошади.               Так во всяком случае считал Кабуто.              — Не знаю, что её спасет, — признался он Орочимару-сама, когда тот вызвал его к себе.       — Ты медик. Лучший, что у меня есть. Старайся лучше, Карин нужна мне сознательной и дееспособной до того, как я сменю это тело на новое.       — Мне кажется…       — Используй любые методы. Мне всё равно какие, я не для того тебя учил, чтобы ты говорил о сплошных неудачах.              Вот и всё; у Кабуто не было права на поражение. Он кивнул и, вернувшись в свой — один из пустующих в схроне, на самом деле просто присвоенный им, — кабинет, оглядел набор колб и лекарств. Если Орочимару-сама хотел, чтобы Кабуто сделал действительно всё возможное, так тому и быть. Даже если это возможное означало последний шанс: полный успех или полное поражение.        

Ее лицо на время прояснилось:

«Я благодарна нашему врачу!

Он добрый, я в него почти влюбилась

И от него ребёночка хочу...»

      Пока Кабуто присоединял к телу Карин провода, которые тянулись к многочисленным аппаратам, призванным считывать её жизненные показатели, она продолжала бормотать про то, что не успеет подготовить лошадей к Великим играм. Кабуто уже не вслушивался: ему хватало того, что она покорно дала себя пристегнуть к кровати. В его голове вместо «кони», «выездка», «осаживание» звучали «трепанобиопсия», «изъятие фиброзной ткани стромы» и «гемотрансфузия», и, честно говоря, это создавало какой-то совершенно безумный симфонический оркестр бреда.               Кабуто повторил про себя последовательность процедуры и важные этапы: не то чтобы боялся забыть, скорее, чтобы сосредоточиться. Усыпить Карин он не мог: она должна быть в сознании, поэтому можно позволить лишь местную анестезию. Иначе его задумка закончится её преждевременной смертью.               Когда Кабуто сделал первый укол и взял на анализ ткань костного мозга, Карин внезапно заткнулась. Он возился с колбами, но чувствовал на себе прожигающий взгляд, так что поднял глаза. Она, пристёгнутая, лежала на кушетке, повернув к нему голову, и смотрела почти как раньше — с прищуром и недовольством. Хотя её тон и голос совершенно не сочетались с внешним видом.               — Знаете, я вам благодарна за то, что вы мне помогаете. Я почти влюбилась в вас. Если бы даймё разрешил… я всегда хотела счастливую семью. Детей.               Её алые глаза наполнились слезами, и Кабуто поспешно сделал вид, что рад её желанью. Хотя что-то ёкнуло под рёбрами — и совсем не от тёплых чувств. Впервые в его жизни кто-то буднично признавался в симпатии — и это была женщина, которая никогда ему не нравилась и которую он собирался сейчас принести в жертву науке.               — Чудесно, — всё же выдавил из себя Кабуто. — Я польщён… но у тебя уже есть жених, ты помнишь? Он о тебе волновался и просил меня сделать всё возможное, чтобы помочь.              Конечно, Суйгетсу, не был ей никаким женихом. Их отношения с Карин до происшествия с лошадью вообще напоминали отношения злой кошки и тупой, но наглой собаки; и всё же Хозуки слишком уж требовательно просил что-то сделать, чтобы вернуть бывшую Карин. Почти так же требовательно, как Орочимару-сама.                Карин на это только безразлично пожала плечами и отвернулась, теперь безучастно глядя в потолок. Что она чувствовала, живя во тьме за гранью? То живо и дружелюбно рассказывая про своё — не понять, правдивое или выдуманное — детство, то отключаясь от внешнего мира?               — А теперь закрой глаза и не подглядывай, хорошо? Я подарю тебе новую жизнь, обещаю.               Пока Карин не смотрела на него и на его манипуляции, Кабуто верил в то, что сможет. Ради себя, Орочимару-сама и науки. Он глянул на её тонкую, красивую шею и вздохнул. Ну и немного потому, что стоило признать, — Кабуто к Карин привязался. По-прежнему, спустя месяцы, извращённо и непонятно любил.               Только вот как надоедливую коллегу или как..?              Кабуто поправил очки на переносице, проверил выуженную из лабораторного холодильника колбу с клетками Орочимару-сама и занёс над красивой шеей Карин скальпель.        

Она в плену печальных снов,

Она такую чушь несёт...

      — Сиди ровнее. И не хватайся за гриву Огонька, мне опять придётся вычёсывать.               Кабуто с трудом выпрямился в седле. Двух коней — Огонька и Восход — они приобрели пару дней назад на ферме, когда покинули схрон. Лошади, конечно, совершенно не соответствовали стандартам даймё, но Карин искренне верила, что сможет выжать из них всё и даже больше. Как и из Кабуто.               Налетевший ветер откинул глубокий капюшон, под которым прятались поседевшие до того же оттенка, что у Кабуто, волосы, тонкая шея, покрытая змеиной чешуёй, и ярко-жёлтые, а не алые глаза. Кабуто послушно пытался удержать в одном положении ноющую спину — оказывается, даже шиноби научиться верховой езде было непривычно, если ты никогда в жизни раньше не садился в седло.               — Молодец. Делаешь успехи. Ты захватил карту? Мне незнакома эта местность, но мы ведь недалеко от дворца даймё?               Кабуто кивнул. Знаменитые цепи Узумаки качнулись на его плечах, а печать, наложенная Карин сразу, как она очнулась после операции, всё ещё жгла солнечное сплетение. Кабуто создал монстра — и теперь единственный, кто остался жив. Потому что монстр искренне считал, что у них любовь.               Где-то там, в плену её печальных снов, которые постепенно становились ужасной реальностью.              Она несла полную чушь, но теперь — с возможностью сделать её правдой. И на пути этой правды уже проложен маршрут к замку даймё.               — Е-гэй, е-гэй, е-гэй, я-я-я-я! — воскликнула Карин и пришпорила Восход.