Легенды Конохи

Дале-далеко, в той стране, где восходит солнце…

      Хатаго «Восход», находящийся на обочине дороги, ведущей в Канзаки, норэн не уберёг. Символ удачи, нарисованный хозяином на разрезанных полосках ткани над входом, не помог отвести беду. Последнего наёмника, пытавшегося сбежать из постоялого двора, Анко пригвоздила к деревянному столбу его же мечом. Около трёх минут он издавал неприятные, булькающие, задушенные звуки, корчась в агонии, но она даже не подумала прекратить чужие мучения. Смерти, которые Анко дарила приспешникам своего бывшего наставника, никогда не были милосердными.       Пройдя мимо жаровни и резко проведя рукой над углями, она куда более степенно уселась на циновку.              С низкого столика чудом не упал токкури, наполненный сакэ. Анко плеснула немного из глиняного кувшина в о-теко и поморщилась: совсем слабое, из рисовой муки. Не зря всё-таки она убила владельца «Восхода» — неприятного мужчину среднего возраста, со шрамом, растянувшимся от левого уха до горла. Анко помнила его ещё с тех лет, когда Орочимару повсюду брал того с собой. Шрама у мужчины тогда не было. Анко не знала, откуда этот шрам появился, да и не было ей никакого до этого дела.

Ранним утром милый больше не проснётся.

Льётся алая река, лиса смеётся.

С восточным ветром пусть сказание несётся.

             Анко никого не оставила в живых. Она умела пользоваться собственной красотой и, притворившись куртизанкой, заглянувшей в хатаго ради нескольких монет, опоила часть собравшихся отравой. Жертвы проснулись от удушья, исцарапали в кровь шеи, пока остальных Анко убивала куда более привычным для неё методом. Все, кто служил Орочимару, должны были погибнуть. Он предал родную страну, отдав на съедение врагу, и предал саму Анко, сделав из неё куклу для увеселений, когда счёл бесполезной.              С соседнего столика Анко стянула плошку с сушёными кальмарами и пару онигири с начинкой из солёной сливы. Больше не требовалось притворяться и кокетливо взмахивать ресницами, аккуратно поднося крошечные кусочки пищи ко рту. Она плеснула себе больше сакэ и протяжно вздохнула. В хотаго стояла несвойственная этому месту тишина: никто не играл на стареньком сямисэне в углу, не распевал песни о старых победах, не отпускал непристойные шутки.              После криков тишина казалась звенящей. Рукава косодэ Анко были испачканы кровью. Горло першило от громкого истеричного смеха, не прекращавшегося до тех пор, пока она не убила последнего из наёмников. Уже завтра на востоке узнают, что здесь произошло.              Анко закрыла глаза, чтобы не видеть сгущающихся теней в углах. Стоило оставить одного живым, пусть и калекой, и вручить ему сямисен, чтобы играл. Тишина начала казаться ей неестественной. Анко была уверена, что если откроет глаза и взглянет вверх на закопчённый от времени потолок, то увидит на нём улыбку своего бывшего наставника.              Анко собиралась остановиться здесь до утра, а потом уйти в деревню, где её ждала Куренай. Или уже не ждала? Куренай говорила, что планирует присоединиться к Асуме на севере, где собираются последние ополчения страны. Анко и сама хотела присоединиться — но после того, как покончит со всеми подчинёнными Орочимару.              Великим «самураям» ведь не спалось от любви! Будто они вообще были самураями, а не простыми наёмниками-голодранцами. Что они вообще знали о любви? Их глаза жадно горели от похоти, когда они рвали на беззащитных девушках одежды, когда убивали ради денег и пускали кровь просто потому что могли.              Но Анко отомстила самым жестоким и беспутным. Как им не влюбиться в кроткую, красивую и игривую молодую женщину? Они даже не заметили кошмара, затаившегося в её хитрых глазах. После первых жутких смертей о ней, конечно, пошли слухи: мифическая лисица, ёкай, спавший долгие годы, проснулся и собирал кровавую жатву. Мужчин, особенно молодых, предостерегали, говорили не бежать за видением. Напоминали глупым, что по следам идеальной и раскованной девушки оставались лишь трупы. Но, самонадеянные и упрямые, молодые шиноби не верили и не подозревали, что зубы Анко крепче металла.              Всякий, кто попадал в её лапы, уже не возвращался домой живым.       

По улице шагает, бедрами качая.

Дурак влюблённый пригласит на кружку чая.

Злая вслед кричит жена, свой брак спасая,

В нём голос совести сожрёт любовь глухая.

             Анко открыла глаза и упёрлась взглядом в тёмный потолок. Улыбка Орочимару действительно угадывалась в рисунке на копоти — такая же белоснежная, как она помнила. Ей начало казаться, что пространство становится меньше, а дым от жаровен — гуще. Так ли оно было на самом деле? Анко облизала пересохшие губы, прошлась кончиком языка по зубам, пересчитывая. Один был сколот — последствие тяжёлой пощёчины, когда она, ещё девчонкой, взбрыкнула и попыталась сбежать. Тогда ей вдовесок сломали нос и руку. Анко помнила, как Куренай, каким-то чудом сумевшая найти её, многие километры несла на себе.              Насильников убили Гай и Какаши. Их жалостливые взгляды, устремлённые на её изувеченное тело, тоже врезались в память. Тогда Анко поклялась, что больше никто на неё так не взглянет. Поклялась отомстить всем мучителям и добраться до Орочимару, поэтому и начала свою игру. Мужчин всегда было легко приманивать красотой и доступными ласками. Анко не обращала внимания на то, женаты её враги или нет, есть ли у них семьи. Это неважно — жены могли кричать что угодно вслед супругам, а мужчины… если когда-то у них была совесть, её давно сожрали другие чувства.              Похоть. Жадность. Гордыня.              Дышать становилось всё тяжелее. Анко ослабила пояс косодэ и, привстав, снова налила себе сакэ. В её дрожащих окровавленных пальцах о-теко всё норовил выскользнуть, и прозрачные капли в итоге выплеснулись ей на грудь. Анко было плевать. Она потёрла подбородок тыльной стороной ладони и провела короткими ногтями дальше, по шее вниз, к плечу, коснувшись рабской метки на светлой коже. Проклятую печать Анко планировала прижечь или срезать. Как только расправится с Орочимару, не раньше. Пока что уродливые чёрные кляксы напоминали Анко о том, что права на покой у неё нет.

      Под нежным платьем хвостов девять у лисицы,

Сведут с ума, дорожкой в гроб ведут ресницы.

             Красивые, воздушные хлопковые ткани и наряды Анко собиралась сжечь, когда всё закончится. Пока она прятала под ними себя и сводила врагов с ума. Выискивала приспешников Орочимару и медленно, но верно и неизбежно подбиралась к нему самому. Единицы не поддавались её чарам, оставаясь в своём уме. С ними выходило веселее всего, потому что это были те бои, к которым Анко привыкла: честные и кровавые, каким её и учили.              Кровь стала её верной спутницей. Она оставляла за собой несмываемый след, по которому начали идти люди. Орочимару вряд ли боялся — по крайней мере сейчас, но она досаждала ему, и он определённо хотел её устранить. Анко готова была поклясться, что слышала вдалеке лай натасканных собак «самураев» и даже змеиное шипение. Орочимару объявил охоту за лисьей головой — её головой! — и в тёмном углу, за прилавком, Анко почудился сверкнувший оскал клыков.              Анко вдруг поняла, что пришло время уходить. Покинуть пропахшее кровью место и спрятаться в самой глубокой норе, где её не достали бы все псы приспешников Орочимару. Там она смогла бы зализать раны — не физические, а душевные, непроходящие, — и в очередной раз проклясть свою любовь.              Орочимару стал самым ярким светом в её жизни; она верила каждому его слову, была пьяна им. Если бы он только оставил её с собой, счёл нужной…              Но нет.              Анко опёрлась на столик и с трудом поднялась на ноги. Безжизненный хатаго, с лужами крови на глиняном полу, начал пугать. Её окружали трупы; никто уже не мог ей навредить, но в звенящей тишине Анко слышала то, что слышать не хотела. Тут было слишком тихо. Слишком стыло, слишком темно.              Это всего лишь наваждение, убеждала она себя, наваждение — и не более.              Анко сделала шаг к выходу, накинув на плечи плащ, и вздрогнула, услышав за спиной свистящий шёпот, зовущий её по имени.              Самым сложным было не обернуться на столь сладкий, отравленный зов.

      Мою тайну всем открыл, гнев мой тебя погубил.

Местью жить мне до конца, полюбила я лжеца...